Текст книги "На заставе "Рубиновая" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

– Отойдите, быстро, – скомандовал я Ирине, опускаясь рядом с Геннадием и щупая пульс у него на шее.

Боковым зрением я видел Лиду. Та застыла у стены, как изваяние. Её лицо было белым, как мел. Но в глазах не было паники. В них была холодная, ясная мысль. Она смотрела на Геннадия, на кровь, на меня. И я видел, как в её голове с математической точностью складывается картина происшествия. Оцениваются риски. Варианты. Последствияя

– Жив, – бросил я через плечо, когда аккуратно перевалил Геннадия на спину. Бросил больше для Лиды, чем для Ирины. – Пульс есть.

Потом проверил дыхание. Наклонился ухом ко рту, глядя на грудную клетку. Она едва заметно поднималась. С трудом, прерывисто, но поднималась.

Раны на голове я не видел, но темные волосы Геннадия пропитались кровью с правой стороны черепа. Красные, толстые змеи уже сползали ему на лицо.

Осмотрев голову здоровяка, я констатировал:

– Рассечение скальпа. Такие раны всегда кровят как чёртов фонтан. Страшно, но не смертельно, если вовремя остановить кровь. Ну и, скорее всего, сотрясение словил.

– С-сделайте что-нибудь, – просипела Ирина сквозь слезы.

– Отодвиньтесь, – сурово сказал ей я, – дайте ему больше воздуха.

Лида сорентировалась быстро. Она подала мне махровое полотенце, висевшее на вешалке. Я просто прижал рану на голове Геннадия плотным валиком из полотенца и крепко зафиксировал ладонью, создавая постоянное давление.

В этот момент на лестничной клетке раздался звук открывающихся дверей.

Сначала там послышались неуверенные шаги, потом голос, старческий, испуганный: – Иринка? Там что случилось? Кричал кто-то…

Дверь была распахнута. Картина оказалась ну очень живописная: – я в крови, на полу бездыханное тело. Ну а еще две женщины: одна рыдает, другая застыла в прехожей у стены. Красота, ни дать ни взять. Настоящая уголовщина.

Я не оборачивался. Слышал, как Лида резко вышла на площадку. Её голос, ещё секунду назад леденяще-тихий, приобрёл чёткие, властные интонации.

– Всем добрый вечер. У нас ЧП. Прошу не мешать и отойти.

– Да кто вы такая? – пискнул другой голос, женский.

– Что с Геной? Он опять?

– Батюшки, кровь!

Послышался шорох, звук расстёгивающейся сумки. Видимо, Лида доставала удостоверение.

– Я лейтенант Комитета Государственной Безопасности, – её голос прозвучал металлически-ровно, без дрожи. Идеальный инструмент для усмирения толпы. – Ситуация под контролем. Происшествие фиксируется. Прошу всех проследовать в свои квартиры. Для вашей же безопасности. Если потребуются свидетельские показания – к вам обратятся.

– Да вы что… – в голосе соседа послышался уже не страх, а подобострастный ужас. – А Генку убили что ли⁈

– А я говорила! Говорила, что найдется на него управа! – Зазвучал другой, женский, полный злорадных ноток.

– Прошу всех проследовать в свои квартиры! – Повторила Лида с напором.

Соседи еще чуть-чуть погомонили, пошептались, и все же поддались Лидиным уговором. Я услышал как двери нехотя захлопываются.

Тогда Лида вернулась в прихожую, оставив дверь открытой. Потом подошла к Ирине, опустилась рядом, не касаясь её.

– Ирина Васильевна, – сказала она твёрдо, но без резкости. – Вам нужно взять себя в руки. Сейчас я вызову скорую и милицию. У вас есть телефон?

– Там… В зале… – Вскхипнула Ирина.

– А патечка? – Спросила девушка.

Ирина, всё ещё в ступоре, беззвучно пошевелила губами, потом ткнула пальцем в сторону кухни. Лида встала и исчезла, вернувшись через мгновение с зелёной жестяной коробкой с красным крестом. Вытащила бинт, вату, пузырёк с йодом. Потом села обратно к Ирине, взяла её за подбородок, внимательно осмотрела синяк под глазом.

– Это он? – тихо спросила Лида, показывая на Геннадия.

Ирина кивнула, и по её лицу потекли тихие, молчаливые слёзы. Лида, не выражая ни жалости, ни осуждения, смочила вату и начала аккуратно стирать с лица женщины слой тонального крема, обнажая сине-багровый фонарь. Документировала. Собирала улики. Делала свою работу.

Тем временем, под моей ладонью застонал Геннадий.

Это был низкий, животный звук, идущий из самой глубины его грудной клетки. Его веко дёрнулось. Я ослабил давление, но не убрал руку.

– Не двигайся, – сказал я ровно. – У тебя травма головы. Лежи спокойно.

Он открыл один глаза. Второй заплыл сразу. Взгляд был мутным, плавающим, каким-то неосознанным. Он смотрел в потолок, моргая, пытаясь понять, где он и что с ним. Потом его зрачок медленно поплыл в мою сторону. Геннадий будто бы заново увидел и рассмотрел мою форму, моё лицо, руку, прижатую к его голове.

И тогда по его лицу пробежала судорога чистого, настоящего ужаса. Того самого, что сильнее боли. Инстинктивный страх существа, познавшего превосходство хищника.

Он попытался отодвинуться, слабо, беспомощно. Из его пересохших губ вырвался сиплый, сдавленный звук:

– Не… не бей… больше не надо… прошу…

Он не помнил, что произошло. Он помнил только боль, падение и меня. И этого было достаточно.

– Я не буду тебя бить, – сказал я, всё тем же ровным, бесцветным голосом, – Ты упал и треснулся головой. Я останавливаю кровь. Лежи смирно.

Он замер, будто бы не понимая моих слов, но повинуясь тону. Дыхание его стало чуть глубже. Взгляд начал проясняться, наполняясь не только страхом, но и тупой, бьющейся в голове болью. Он застонал снова, уже осознанно.

Потом Лида вызвала скорую и милицию. Я принял решение, не трогать Геннадия. Оставить его лежать на в прихожей, чтобы лишний раз не перемещать без острой необходимости.

Женщины же, скрылись где-то в зале. Лида успокаивала Ирину, и, насколько я мог услышать – ее ребенка.

Через какое-то время, с улицы, разрезая вечернюю тишину, донёсся сначала отдалённый, а потом нарастающий вой сирены. Не одной. Двух.

– Быстро они сегодня, – вернулась Лида в прихожую. – Как он?

– Жить будет, – проговорил я, осматривая, не остановилось ли кровотечение.

Геннадий, при этом, потерял всякую свою спесь и брутальность. Он кривился и постановал. И вечно просил больше его не бить. Ну прям умирающий лебедь, не дать не взять.

Услышав серены, Лида вздохнула, но не с облегчением, а с четким осознанием того, что ее работа здесь только начинается. Она встала, поправила пальто, одним движением пригладила волосы. Её лицо снова стало официально-непроницаемой маской.

– Моя очередь, – коротко бросила она мне, направляясь к двери, – пойду встречать гостей. А ты, Селихов, лучше лишний раз рот не открывай. Понял?

– И в мыслях не было, – хмыкнул я, глядя на посерьезневшую сверх всякой меры девушку.

Почему-то ее образ показался мне забавным.

Я оставался на корточках, прижимая окровавленное полотенце к голове Геннадия, который смотрел на меня снизу вверх полными слепого ужаса глазами. Ирина тихо плакала в в зале. Шептала что-то своему ребенку.

А с лестничной клетки уже доносились тяжёлые, быстрые шаги и грубый, привыкший ко всему голос:

– Где тут у вас «неприятность»? Показывайте давайте!

После того, как уехала скорая – увозя в полубеспамятстве Геннадия, а за ней и милицейский и учаськлвый – в квартире наступила тишина. Глубокая, вымотанная, опустошающая тишина, которая оседает после катастрофы. Она висела в воздухе, перемешанная с запахами йода, табачным духом и ещё не развеявшейся железистой кровавой вони.

Ирина стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи, и смотрела на пятно на линолеуме. Его уже оттерли до бледно-розового оттенка, но контур оставался. Она смотрела на него, не мигая, будто пыталась расшифровать в этих разводах ответ на какой-то свой, страшный вопрос.

Я молча взял веник и совок, стоявшие в углу. Начал подметать осколки разбитой чашки, валявшиеся у порога кухни. Звон стекла в тишине казался оглушительным.

– Не надо, – тихо сказала Ирина, не оборачиваясь. – Я сама…

– Сидите, – ответил я, не прекращая работы. – Вам нужно просто посидеть.

Она послушалась, опустилась на краешек стула у стола. Сидела с прямой, неестественной спиной, как солдат на гауптвахте.

Лида, тем временем, закончила у телефона в коридоре. Вернулась в комнату, поймала мой взгляд и едва заметно кивнула: вопрос с участковым и «гостями» из КГБ был улажен. Её версия – «бытовой конфликт, агрессор получил травму при задержании» – легла на благодатную почву. Никто не хотел разборок, особенно с упоминанием КГБ. Всё было чисто. По крайней мере на бумаге.

Я закончил с осколками, вынес их в ведро на кухне. Поставил на плиту закопчённый чайник. Пока он закипал, нашёл в шкафчике чашки, две сравнительно целые. Засыпал заварку из жестяной банки с цейлонским слоном.

– Сахар есть? – спросил я.

– В синей банке, – ответила Ирина голосом, в котором не было ни единой нотки.

Чайник засвистел. Я залил кипяток, поставил чашки на стол. Пар поднялся густыми струйками, упёрся в потолок и расплылся.

– Пейте, – сказал я, подвигая к ней чашку. – Горячее.

– Я… Я не могу… В горле комок… – Пожаловалась Ирина.

– Пейте. Вам сейчас нужно что-нибудь сладкое, – настоял я.

Она машинально взялась за ручку, обожглась, отдернула пальцы. Потом снова ухватила, уже не обращая внимания на боль. Сделала маленький глоток. Потом ещё один. И вдруг чашка задрожала в её руках так, что чай расплёскивался через край, оставляя тёмные пятна на скатерти. Она поставила чашку, с силой вжав в ее блюдце, и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Но плача не было. Была тихая, беззвучная истерика, когда тело рвётся на части, а звука нет.

Лида отвернулась, сделав вид, что разглядывает узор на занавесках. Я ждал.

Через несколько минут дрожь утихла. Ирина опустила руки. Лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, оказался на удивление ровным, опустошённым.

– Он не всегда был таким, – сказала она, глядя в стену. – Сначала… приносил цветы. Говорил, что пожалеет меня, сироту. Помогал деньгами. Диме игрушки… А потом…

Она замолчала, сглотнув острый, будто грубый камень, ком в горле.

– Потом сказал, что я ему должна. Что я его обворовываю, если не… если не отдаю ему всю зарплату. Стал ревновать к соседям, к коллегам с фабрики. Говорил, что я смотрю на других. А потом… потом начал бить.

Она сказала это просто. Без пафоса. Как констатацию факта.

– Почему не ушла? – тихо спросила Лида, не оборачиваясь.

– Куда? – в голосе Ирины прозвучала не злоба, а искреннее недоумение. – У меня ребёнок. Съёмная эта квартира. На фабрике зарплата – сто двадцать рублей. Да и он… Он говорил, что найдёт, куда бы я не делась… Сделает так, что меня уволят. А Диме… Диме еще хуже сделает. Он говорил, он всё может. У него «друзья».

Она посмотрела на меня.

– Вы его… убили?

– Нет, – ответил я. – Сотрясение. Рассечение. Отделается больничным.

Она кивнула, словно не поняла, хорошо это или плохо.

– Он… он ведь вернётся. После больницы.

– Нет, – на этот раз ответила Лида.

Она повернулась, и в её глазах была не служебная строгость, а что-то другое. Твёрдая, ледяная уверенность.

– Он не вернётся. У меня есть его показания, милицейский протокол. И ваши тоже. И медицинское освидетельствование ваших побоев. И свидетельства соседей. Если он появится в этом районе, его ждёт тюремный срок за систематическое хулиганство и причинение телесных. Не условный. Реальный. Он это понял, когда приходил в себя. Он больше сюда не придёт.

В её глазах Ирины мелькнула искра. Нет, не надежда. Это было облегчение. Такое глубокое, что она снова закрыла лицо руками, и её плечи снова содрогнулись от беззвучных рыданий.

Я выждал. Дал ей выплакаться. Потом достал из кармана кителя конверт, смятый, но целый.

– Борис передал, – сказал я, кладя его на стол рядом с её чашкой. – Беспокоится о вас. Просил помочь, если что.

Она медленно опустила руки, уставилась на конверт, будто не веря своим глазам. Потом дрожащими пальцами взяла его, разорвала. Внутри было тридцать рублей деньгами и короткое письмо, нацарапанное карандашом на листке в клетку. Она пробежала глазами строчки, и её губы задрожали.

– Дурак… – прошептала она. – Сам, на своей войне, по краю ходит, а все равно…

Ирина всхлипнула. А потом закончила:

– Дурак…

Она прижала письмо к груди, и слёзы полились снова, но уже другие. Не от отчаяния. От той дикой, щемящей нежности, которая остаётся, когда знаешь, что ты не одна на свете.

Через полчаса мы вышли. Ирина проводила нас до двери. Она была всё ещё бледной, с заплаканным лицом, но в её позе появилась какая-то новая, хрупкая твердь.

– Спасибо, – сказала она мне, глядя прямо в глаза. – Не за… это. Не за Гену… За то, что пришли. За то, что Боря вспомнил. Скажите ему… скажите, что у нас всё хорошо. Что Дима растёт. Что я… справляюсь.

Я кивнул.

– Если что – пишите по адресу погранвойск. Боря найдёт, – сказал я.

Мы спустились вниз. Во дворе было темно, пусто и так же холодно. «Четвёрка» Лиды стояла там же, где мы её и оставили, покрытая инеем. Мы сели. Она завела мотор, дала ему прогреться. Долго молча смотрела на тёмные окна подъезда.

– Счастливая, блин, – пробормотала она себе под нос, и в её голосе не было ни зависти, ни презрения. Была какая-то странная, горькая усталость.

Потом выжала сцепление, включила передачу, и мы поехали. К училищу, к казарме, к игре, которая была в тысячу раз сложнее и грязнее сегодняшней драки в этой обычной хрущевке.

Дорога заняла минут двадцать. Мы не разговаривали. Лида сосредоточенно вела машину, я смотрел в окно на проплывающие огни. Она подъехала не к главным воротам училища, а к глухому участку забора, в полукилометре от КПП, где тень от гаражей поглощала свет фонарей.

Заглушила двигатель. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой – напряжённой, неудобной, полной невысказанных слов.

Я взялся за ручку двери.

– Саша, – вдруг сказала она, не глядя на меня.

Я остановился.

– Можно тебя кое о чём спросить?

Я обернулся. Она сидела, уперевшись взглядом в руль. Профиль её в тусклом свете, падающем извне, казался острым, почти хрупким.

– Спрашивай.

– То, что я сегодня сделала… – она начала медленно, подбирая слова. – Я нарушила прямые указания. Я тебя прикрыла. По всем бумагам ты сейчас был бы в изоляторе, а я – в опале. Орлов об этом не узнает, если…

Она сделала паузу, наконец повернув голову ко мне. В её глазах не было ни просьбы, ни угрозы. Был холодный, прагматичный расчёт.

– Если информация будет взаимной.

Я смотрел на неё, на эту девчонку-лейтенанта, которая оказалась умнее и опаснее, чем можно было предположить. Она не просила дружбы. Она предлагала сделку. Чистую, без сантиментов.

– Что тебе нужно? – спросил я.

– Что на самом деле тебе нужно от Орлова? – её голос стал тише, но твёрже. – И почему он так одержим тобой и этим американцем? Что за операция «Пересмешник»?

Я улыбнулся. Беззлобно, почти тепло. Она ловила рыбу в мутной воде, но ещё не знала, что там, на глубине, плавают не караси.

– Спроси у него, – сказал я тихо, открывая дверь. Холодный воздух ворвался в салон. – Спроси у капитана Орлова, что такое операция «Зеркало». Хотя такой вопрос будет рискованным. И ответа ты вряд ли получишь.

– Но я…

– Прощай, Лида. Приятно было познакомиться, – сказал я, а потом вышел, хлопнув дверцей.

Глава 5

Кабинет начальника курсов прапорщиков, майора Хмельного, встретил меня глухой тишиной. Глухой и плотной, как вата. Лишь поднявшийся к вечеру ветер шумел за окнами. Этот ветер был иной, не такой, к какому я привык в афганских горах. Не злой, сильный, дикий ветер Афганистана. Этот казался лёгким, слабым, будто бы усмирённым городом, в котором ветру «разрешалось» дуть.

Свет от настольной лампы, тяжёлой, зелёной, резал темноту, упираясь мне прямо в грудь. Я встал в этот тревожный луч, почувствовав, как из шинели ещё тянет ночным холодом, а на лице, под швом, оставленным мне Лидой, пульсирует тупая, напоминающая о произошедшем накануне боль.

Хмельной сидел по ту сторону стола, в тени. Его лицо скрывала тень. Свет выхватывал лишь его крупные, сжатые на столешнице кулаки. Костяшки – белые, как мел. Пальцы – напряжённые, словно их суставы вот-вот щёлкнут.

Хмельной молчал. Смотрел. В тени его глаза казались двумя светлыми, размытыми пятнышками. В них стояло холодное профессиональное отвращение командира, которому принесли проблему, весьма неприятную проблему, вместо хорошей новости.

– Старший сержант Селихов, – голос Хмельного прозвучал негромко, а как-то сухо, словно скрип несмазанной двери. – Вы должны были явиться к двадцати трём ноль-ноль. Сейчас же…

Я заметил, как взгляд Хмельного перескочил с меня на круглые, непримечательные часы, висевшие на стене.

– Сейчас час тридцать, – продолжил он. – Ну так объясните мне, Селихов, где вы пропадали эти два с половиной часа?

Он не пошевелился, лишь взгляд его, бесстрастный и строгий, упёрся в меня так, будто майор стремился прожечь в моём лице дыру.

– А самое главное, – снова заговорил майор после недолгой паузы, – что у вас с лицом, товарищ старший сержант.

Я выдержал взгляд майора. Делать было нечего. Когда я решил идти к сестре старлея Мухи – знал, что могу опоздать. Знал, к каким это приведёт последствиям. Оправдываться, лгать и тем более прятаться у меня не было никакого желания. Зато было достаточно времени, чтобы продумать и этот момент.

Наказание от начальника курсов, тем более серьёзное, – это прекрасный рычаг, которым Орлов мог бы давить на меня. А это значило – наказания нужно было избежать. Ну или как минимум свести к самому незначительному варианту. И как это сделать, у меня уже была идея. И такую возможность, возможность выйти максимально сухим из сложившейся заварушки, мне подкинул сам Орлов. Подкинул, когда решился на все эти дурацкие игры прямо тут, в училище.

– Товарищ майор, – спокойно и даже серьёзно начал я, – разрешите доложить обстоятельства, связанные с тем, что я задержался в городе и не явился ко времени.

– Докладывайте, – отрезал он, и в его тоне я услышал очень знакомые мне нотки. Нотки, которые звучат лишь тогда, когда опытный командир, привыкший слышать разную брехню от своих подчинённых, готовится услышать её и в этот раз.

«Ну что ж, майор Хмельной, – подумал я, – в этот раз вы просчитались. Не получится у вас поймать меня на вранье».

– В восемнадцать тридцать на остановке общественного транспорта, – начал я бесстрастно, словно докладывал о результатах исполнения боевой задачи, – я стал свидетелем нападения трёх гражданских лиц на гражданку. Принял меры к пресечению. После нейтрализации нападавших был принудительно доставлен на частную квартиру. Адрес уточнить не могу – не представилась возможность.

Майор Хмельной вдруг пошевелился. Выпрямился в своём кресле. Свет тут же упал на него, выдернул из тени черты лица – квадратный, волевой подбородок, слегка полноватые щёки, пушистые усы, небольшие карие глаза и высокий лоб с залысинами. Скучающее, усталое выражение на лице майора тут же сменилось напряжённым. Взгляд сделался внимательным.

– На квартире, – продолжил я ровно, – меня ждал мужчина, представившийся капитаном Орловым, а ещё – женщина-лейтенант. Наша беседа касалась предыдущего места службы и возможного сотрудничества. Мною было заявлено об отказе. После чего была оказана медицинская помощь. Этой самой женщиной. Остальное время занял путь до училища.

Я закончил и замер.

Хмельной поджал крупные губы. При этом усы его забавно встопорщились. Он засопел, сменил позу, облокотившись о левый подлокотник. Это сделало его широкие плечи какими-то кривоватыми. Резким, выверенным и очень экономным движением Хмельной приставил ближе к себе пепельницу. Потом достал откуда-то из ящика пачку сигарет и спички. Закурил. Взгляд его при этом сделался задумчивым. Хмельной отвёл его в сторону, глядя словно бы сквозь стол. Сквозь любые предметы, которые могли попасться на линии взгляда.

– Орлов? – наконец произнёс Хмельной, и это было не уточнение, а признание. Признание знакомой, неприятной фамилии. Он знал. Конечно знал. Потом заговорил снова, с каким-то бессильным раздражением: – А опять они… Достали уже со своими штучками… Как вы тут появились, старший сержант Селихов, курс превратился не в курс, а в какой-то балаган…

Промолчав, я лишь пожал плечами. Мол – а я тут при чём?

– М-да… – Хмельной выдохнул вонючий табачный дым. – И как они работали сегодня? Как бандиты? Или как… специалисты?

Это был не просто вопрос. Не было в нём ни раздражения, ни попытки бессильно выругать при мне КГБ. Он меня проверял. И я ответил честно:

– Как хулиганы, товарищ майор. Но задержание и доставка были организованы гладко.

Хмельной медленно откинулся на спинку стула. Теперь свет лампы упал ему на нижнюю часть лица: сжатый рот, напряжённая челюсть. Не гнев. Холодная, расчётливая ярость, направленная, как я и ожидал, совсем не на меня.

Внезапно Хмельной поднялся. Его тень, огромной угрюмой птицей, метнулась по стене с картами. Он подошёл к окну, к своему отражению в чёрном стекле.

– Значит так, Селихов, – его голос стал тише, но от этого каждое слово било, словно молот по шляпке гвоздя. – Ситуация, как я вижу, непростая. Я уж думал, что тот обыск казармы – верх их наглости. А оказывается…

Хмельной вдруг прыснул. Устало, как-то горько. Потом покачал головой. Долго о чём-то думал. Наконец, едва слышно, так, чтобы слова не достигли моих ушей, пробормотал: «Вот уж спасу от них нету. Свалились на мою голову». Я услышал, но виду не подал.

– Короче, – начал он уже громче, – Формально – ты нарушил. Опоздал. Самовольная отлучка. Два наряда вне очереди. Понял?

Он повернулся. Лицо его снова было в тени, но я чувствовал на себе его усталый взгляд.

– Так точно, товарищ майор. Есть, два наряда вне очереди.

Несколько мгновений он помолчал, всем видом давая мне понять, что разговор ещё не закончен. Правда, я прекрасно понимал всё и без этой демонстрации.

– А неформально… – продолжил он и снова сделал паузу. В ней повисла вся тяжесть того, что будет дальше. – Ты теперь у меня как стеклянный солдат. Понял? Стеклянный. Любая трещина – и тебе конец. Их сказку про драку ты теперь должен запомнить и уяснить. Никакая теперь это не сказка, а чистая правда, ясно?

Ожидая моего ответа, майор молча уставился на меня. Впрочем, я не счёл нужным отвечать. Уловив тон моего взгляда, майор, кажется, понял всё без всяких слов. Переспрашивать не стал.

– Ну и хорошо, – вместо этого сказал он. – Ну и, конечно, ни шага в сторону. Ни одного лишнего слова. Если этот твой Орлов, или его тень… эта… лейтенантша, сунутся к тебе – ты не играешь в героя. Ты делаешь ноги. И докладываешь. Мне. Лично. Всё, что сказали, что предложили. Ясно?

– Так точно, товарищ майор.

– А… Зараза… – майор не выдержал, сухо сплюнул, – Я стерпел ихнюю выходку с обыском… Просто взял и утёрся… Но нападать на моего подопечного в городе – это уже слишком.

– Вы должны понимать, товарищ майор, – сказал я, – что они не остановятся. Слишком уж я им нужен. И они это знают.

– Мне было бы очень интересно понять, – Хмельной сузил глаза, – почему.

Будто бы опомнившись, он вдруг отвернулся. Держа уже позабытую сигарету между пальцев, он сунул свободную руку в карман и пошёл обратно к столу. Негромко сказал:

– Да не моего ума это дело…

Когда майор уселся на своё место, то снова уставился на меня. Его суровые черты лица на миг смягчились. Надо сказать, смягчились неожиданно.

– Ну а сработали хорошо, да? – Даже улыбнулся он. – Аккуратно. Как по учебнику.

– Меня сложно застать врасплох, – без всякого хвастовства, просто преподнося это как факт, сказал я, – но у них почти получилось.

Хмельной рассмеялся. Коротко, сдержанно.

– М-да… Они занозы в заднице. Радует только одно – врагов Родины они кашмарят гораздо сильнее, чем своих.

Впрочем, улыбка сползла с губ майора так же быстро, как и появилась.

– Ну ладно. Подкинул ты мне головоной боли, Селихов. Ну хоть с тобой утрясли. Теперь надо и нашим товарищам-комитетчикам пару ласковых сказать, – проговорил он. – Так что иди. Свободен.

Я взял под козырек. Сделал кругом и отправился на выход. Голос майора остановил меня у самой двери. Тихий, но настолько чёткий, что слова врезались в память.

– Селихов…

Я обернулся.

– Я, товарищ майор.

Хмельной улыбнулся.

– Слыхал я о тебе. Ты, пока воевал, неплохо так прославился в определённых кругах. Ай… Да ты, наверное, и не знаешь…

– Немного знаю, товарищ майор, – без улыбки сказал я.

– Вот значит как? – Хмельной, напротив, улыбнулся. – Ну что ж. Теперь я вижу, что про тебя правду говорят. Хорошая сталь хорошо звучит, если по ней ударить. А ты прозвучал хорошо. Не испугался. Не стал лгать. У тебя достало мужества противостоять ему.

Хмельной посерьёзнел. И добавил:

– А если у тебя достало, то у меня должно достать и подавно. Теперь они будут иметь дело не только с тобой. Но и со мной тоже. Свободен, Селихов.

– Есть, товарищ майор.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. Её замок звонко щёлкнул при этом. Я остался стоять в тёмном коридоре, слушая, как в кабинете за спиной тяжко скрипнул стул. Потом раздался сухой треск диска телефонного аппарата.

Голос Хмельного, приглушённый дверью, прозвучал абсолютно буднично, но от этого:

– Дежурный? Соедините с особым отделом округа. Лично. Майор Хмельной, начальник курсов.

Я хмыкнул. Сунул руки в карманы брюк и пошёл по коридору в сторону казармы.

Ну что ж, товарищ Орлов. Я свой следующий ход сделал. Теперь твоя очередь.

* * *

В это время в кабинете Орлова.

Воздух в кабинете стоял затхлый и спёртый, как в погребе. Тут было душно. Нет. Не от того, что натопили как следует. Дело было в табачном дыме, кисловатом запахе старой бумаги и пота. Пота липкого, холодного, такого, что проступает не от жары, а от бессильной злобы.

Капитан Орлов сидел за столом, заваленным бумагами. Он впивался в столешницу локтями, сгорбился, опустил голову. На нём был расстёгнутый китель, галстук ослаблен и сдвинут вбок.

Орлов писал. Вернее, пытался писать отчёт о проведённом мероприятии в конспиративной квартире. На ручку Орлов давил так, что казалось, вот-вот порвётся бумага. Вот только сам капитан будто бы не замечал этого. Он сконцентрировался на другом. Каждая буква выводилась с огромным трудом. Он зачёркивал, рвал листы, начинал снова.

На столе, в старой стеклянной пепельнице высился курганчик из окурков. Рядом стоял пустой гранёный стакан. На дне – мутный осадок от какой-то таблетки, растворённой в воде. Цитрамон, анальгин – Орлову было неважно. Головная боль, тупая и навязчивая, как зубная, всё равно не отступала.

А потом Орлов не выдержал. Резко отшвырнул от себя ручку. Она защелкала по деревянному полу.

Орлов встал. Не вскочил, а медленно поднялся. Так, будто плечи ему прижимала непосильная ноша. Он сделал три шага к окну. За шторой – чёрная, густая алма-атинская ночь, в которой тонули огни редких машин. Его собственное отражение в стекле было бледным, размытым пятном с тёмными впадинами глаз.

«Неудачник».

Слово пришло само, холодное и точное, как выстрел. Оно впилось в мозг.

Его обвёл вокруг пальца какой-то старший сержантик. Причём сделал это на глазах у подчинённой. У лейтенанта, чёрт бы её побрал!

Он развернулся, прошёлся к сейфу. Не открывая его, упёрся лбом в холодный металл. Орлов дышал неровно, с присвистом. В груди клокотало что-то горячее и едкое – смесь ярости и унижения.

Он представил лицо Селихова – его спокойное, слегка насмешливое выражение, с которым тот вёл их «беседу». Его глаза, смотревшие на него, капитана КГБ, как на… как на посмешище.

Сдавленно, почти по-звериному зарычав, Орлов оттолкнулся от сейфа и вернулся к столу. Его взгляд упал на пресс-папье – увесистую стекляшку с пузырьками воздуха и искусственными цветочками внутри. Под ним лежал сложенный вчетверо листок.

Это была записка.

Он взял её. Бумага была тонкой, папиросной, но почерк на ней оставался всё таким же агрессивным, колючим. Буквы вдавливались в поверхность с такой силой, что создавали рельеф с обратной стороны. Это была записка от полковника Журавлёва.

Орлов развернул листок. Перечитал невесть в который раз. И снова фразы полковника, будто отточенные ножи, вонзались в нутро капитана.

«…твоя самодеятельность с „Янусом“ рискует стать позорным спектаклем. Комитет спектаклей не любит. Тем более – провальных».

Орлов почувствовал, как кровь приливает к лицу, как горят щёки.

«…не забывай о твоём нестандартном подходе в деле „Вертикаль-2“. Результат тогда был достигнут. Но методы… были сочтены чрезмерными. Сейчас, напоминаю, не 37-й год, товарищ капитан. Дисциплина и устав – вот наш метод».

Дело «Вертикаль-2». Старая, давно зажившая, но всё ещё ноющая рана.

Орлов вдруг вспомнил тот сломленный, затравленный взгляд человека, который в итоге оказался не совсем виноват. Не совсем. Но задание было выполнено. Орлов тогда получил выговор, но и похвалу за оперативность. Двойственное чувство, которое он всегда глушил сигаретами и работой. Теперь Журавлёв тыкал его этим, как палкой в больное место.

И последний, смертельный удар:

«…на развитие ситуации отводится семьдесят два часа с момента получения этой записки. При отсутствии вменяемых результатов, дела „Янус-1“ и „Янус-2“ будут переданы в ведение ГРУ по соответствующему запросу. Все твои соображения и отчётность – к этому же сроку. Ж.»

Семьдесят два часа. Лишь трое суток, или дело передадут Наливкину.

– Точно Наливкину, – сам того не ведая, несознательно прошипел Орлов.

Передадут этому карьеристу, этому улыбчивому ублюдку, который только и ждёт, чтобы подобрать обронённый кем-то кусок.

Для Орлова это будет концом. Не формальным, нет. Его не уволят. Но он станет тем самым «неудачником», тем, кто затеял авантюру и облажался. Остальные будут смотреть на него с жалостью или с презрением. Его авторитет, его имя, сделанное с таким трудом, – всё превратится в посмешище.

Рука сама сжала бумагу, смяв её в тугой ком. Он замер, глядя на этот комок, в котором теперь была заключена его карьера. Его жизнь. Потом, приложив невероятное усилие воли, он разжал пальцы. Аккуратно, с маниакальной, педантичной точностью стал разглаживать листок на столешнице, стараясь убрать каждую морщинку. Дрожь в руках мешала. Получалось плохо.

В этот момент резко, оглушительно зазвонил телефон.

Орлов вздрогнул, будто его хлестнули по щеке. Взглянул на аппарат, на чёрную, тяжёлую трубку. Звонок был настойчивым, требовательным. Служебным.

Капитан поднял трубку.

– Орлов слушает.

Голос в трубке был знакомым, жёстким, в нём звучала холодная, отстранённая официальность. Звонил майор Хмельной, начальник курсов прапорщиков.

Разговор был коротким. Орлов почти не говорил. В основном слушал. Лицо его при этом постепенно теряло остатки цвета, становясь землисто-серым. Глаза, широко раскрытые, уставились в одну точку на стене, где висел потёртый плакат с видом на Кремль.