Текст книги "На заставе "Рубиновая" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Я и крикнуть не успел, как скрытая в пыли тонкая верёвка, словно чёрная змея, дрогнула и натянулась под давлением солдатского сапога. Где-то выше, под осыпью, с глухим стуком выскочил из расщелины короткий, толстый кол. А потом масса камней медленно, как-то нехотя сдвинулась и поплыла вниз, прямо на нас.

Глава 22

И в тот же миг я уже был в движении.

Мозг просканировал всё за секунды: опасность, исходящую от первых, срывавшихся вниз камней, положение Фокса и как его вытащить.

Я сделал два резких шага вперёд, рывком схватил Лисова за его самодельный разгрузочный жилет ниже лопаток и, вложив всю силу спины, дернул его на себя.

Вместе мы повалились назад на тропу, один на другого. Остальная группа инстинктивно отпрянула назад.

Спустя секунду осыпь – хаотичная, яростная, состоящая из десятков булыжников разного калибра, сорвалась вниз. Валуны подпрыгивали на выступах, разбиваясь друг о друга. Мелкий, острый щебень откалывался от них и разлетался, словно шрапнель. Основная масса, как я и предсказывал, понеслась по тропе вниз, туда, где мы с Лисовым стояли секунду назад.

Лисов принялся судорожно отползать, когда валуны захлопали у самых наших ног. Я спихнул его с себя, перевернулся, чтобы отползти тоже.

А потом спину прострелило болью.

Удар был глухим, точечным. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. В глазах на миг потемнело. Всё тело сжалось в ожидании следующего, более тяжёлого удара. Но его не последовало.

Грохот длился, наверное, секунд пять. Потом сменился тихим, зловещим шорохом катящихся вниз камешков. И затем наступила тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело.

Пыль висела в воздухе белесой пеленой, застилая солнце. Кто-то кашлял, кто-то ругался забористым матом.

Я медленно поднялся. Спина горела одним сплошным пятном боли. При каждом вдохе что-то неприятно ныло внутри.

«Ушиб ребра? Контузия? – мысленно перебирал я. – Нет, скорее всего просто сильный ушиб мышц. Приемлемо отделался».

Повезло. Могло раздробить ребра или позвонки.

Снова раздался сдавленный кашель. Фокс медленно поднимался на ноги. Его лицо, испачканное пылью и кровью из ссадины на лбу, было бледным. Глаза, обычно пустые и сосредоточенные, стали круглыми, с огромными чёрными зрачками.

В них читался не страх, а шок – жёсткий, леденящий шок от того, как быстро привычный мир превратился в смертельный ад. Он смотрел прямо на меня, но будто бы ничего не видел.

– Живой? – спросил я. Голос прозвучал хрипло из-за пыли.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы нервно ощупывали приклад автомата.

Из-за большого валуна, за который попрятались остальные, раздался голос – низкий, хриплый, лишённый обычного ехидства:

– Фокс! Живой?

Это был Громила. Он выглянул из-за укрытия, его багровое от напряжения лицо было серьёзным. За ним мелькнули бледные лица «Учёного» и «Ветра». «Тихий» просто сидел, прижавшись спиной к камню, и часто дышал, глядя в пустоту.

– Живой, – ответил я за Лисова.

Снайпер, казалось, всё еще приходил в себя, шаря дурным взглядом по заваленной тропе.

Я повёл плечами. Стало больнее, но в функциональности тело не потеряло. До свадьбы заживёт.

Фокс наконец пришёл в себя. Он поднял на меня взгляд. В его глазах шок медленно таял, сменяясь тяжёлой осмысленностью. Он медленно понимал, что совершил глупейшую, непозволительную для такого как он ошибку.

И всё же снайпер молчал. Искал слова.

Фокс вдруг просто выдохнул, и его губы, сухие и потрескавшиеся, прошептали:

– Спасибо, товарищ прапорщик.

Голос прозвучал ровно. В нём не чувствовалось ноток вины проштрафившегося подчинённого. Он сказал это с искренней, солдатской благодарностью.

Я ничего не ответил. Лишь кивнул.

– Все целы? – спросил я громче, окидывая взглядом группу.

Последовали короткие, отрывистые ответы:

– Так точно!

– Цел, товарищ прапорщик.

– Живой покамест, – бросил Громила как-то угрюмо.

Тихий же, утирая грязное лицо рукавом, просто поднял руку.

Я взглянул на тропу. Её почти полностью завалило. Идти дальше по ней – самоубийство. Да и не нужно. Задача оставалась прежней.

– Тут не пройдём, – констатировал я, утирая пыль со лба. – Всем проверить оружие и снаряжение. Лисов, – я обратился к Фоксу, глядя ему прямо в глаза. Он замер без движения. – Ты ведёшь. В обход. По тому пути, что я предлагал. Спустимся вон там, пятьдесят метров назад пройти. Лучше смотри под ноги. Могут быть ещё ловушки. Интервал увеличить до десяти метров.

– Есть, – кивнул снайпер.

Лисов не стал ни просить прощения, ни оправдываться. Он просто принял новый приказ. Принял как шанс вернуть лицо.

– Хворин, – обернулся я к Громиле. – Замыкаешь. Смотри не только под ноги, но и наверх. На скалы. И прикрой уже свою глотку, дыши тише. Контролируй дыхание. Пыхтишь, как трактор. Душман за десять метров услышит.

Громила что-то заворчал себе под нос. Потом всё же сухо ответил:

– Есть.

– Ну и хорошо, – выдохнул я. – Итак. Группа, за мной. В оба смотрим.

* * *

Фокс сидел на камне, прислонившись спиной к шершавой, прогретой за день скале. Заходил вечер. Становилось прохладнее. Однако горы ещё блестели в золотистом свете низкого солнца.

Он приложился к фляжке – не пил, а просто позволил влаге смочить пересохшие губы.

Потом отточенным, машинальным движением отстегнул магазин своего АК, проверил, не забило ли патроны пылью. Этого не требовалось, ведь он проверил магазин уже давно, ещё сразу после камнепада. Однако мыслями снайпер был где-то далеко.

Рядом тяжело, словно медведь, опустился на землю Громила. Пулемётчик сопел, как паровоз вовремя хода в горку, и рукой смахивал пот с широченного, обветренного лица. От него пахло потом, оружейным маслом и металлом – знакомый, почти родной запах их отделения.

– Что это с тобой, Фокс? Раньше, – хрипло начал Громила, не глядя на Фокса, – ты такие ловушки на раз щёлкал. А тут – грубая работа. Даже слепой бы распознал.

Фокс не ответил сразу. Прислонил фляжку к своему камню. В горле стоял ком – не от обиды, не от того, что замалым коньки не отбросил. Ком стоял от того, что он опозорился. Сплоховал, как следопыт. Потерял сосредоточенность, думая не о задаче, а об этом новом прапоре, который вот так, с бухты-барахты, решил взять их с собой. Взять, чтобы проверить. В этом Фокс не сомневался.

Сначала эта мысль злила снайпера. Ведь кто он такой, чтобы проверять их? Чтобы смотреть, на что способно первое стрелковое? Им нечего было доказывать. Нечего и некому. Ведь они сделали это уже давно.

Однако сейчас, после того, что сделал этот Селихов, после того, как он действовал и как вёл себя во время обвала, в душе Фокса закрались сомнения. Неприятные сомнения.

– Профессионализм, Серёга, от смерти на войне не спасает, – тихо сказал он, глядя на то, как Селихов с Ветром развёртывают рацию. – А вот везение – да. Иногда бывает.

Боковым зрением он увидел, как Громила повернул к нему свою крупную башку. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим.

– Сегодня тебя не везение спасло, – пробурчал пулемётчик и кивнул на Селихова. – А вот он, прости господи. Сам камня схлопотал, а тебя вытащил.

Громила проговорил это таким тоном, что совершенно непонятно было – хвалит он Селихова или же укоряет его.

Фокс кивнул.

Он всё еще смотрел на Селихова. Прапорщик снял фуражку, провёл рукой по коротким волосам. Движение было чуть скованным, будто у него ныла спина. Фокс заметил это сразу – глаз снайпера привык подмечать такие мелочи. От этой мысли ком в горле Фокса сделался острее. Напомнил снайперу, как он совсем недавно опростоволосился.

«Это да, схлопотал, – подумал он, пытаясь отогнать чувство вины, – принял удар на себя. А виду не подаёт».

– Мужик, – выдохнул Громила, и теперь в его сиплом голосе прозвучало некое подобие уважения. – Не каждый офицер так рискнёт. Большинство – отпрыгнули б, а потом рапорты о потерях строчили.

– Может, зря Димон на него гонит? – осторожно, почти про себя, сказал Фокс, припоминая Диму Горохова. Он не смотрел на Громилу, чувствуя, как тот напрягся.

Рядом с ними, поджав ноги, сидел Тихий. Он, казалось, дремал, вцепившись в свой автомат. Но Фокс знал – не спит. Прислушивается.

– Смелый. Не спорю, – Громила поморщился, будто от зубной боли. Его толстые пальцы принялись теребить рукав маскхалата. – Но не наш он, Тёма. Он – прапор. Под офицерами ходит. Им и верен. У них своя правда, у нас – своя.

– Все мы под офицерами, – парировал Фокс, наконец поворачиваясь к Громиле. В глазах Хворина он увидел привычную, глухую стену недоверия. – И Димон – старший сержант, а не царь-батюшка. У него свои начальники. Вот Тихий… – Фокс кивнул на молодого солдата.

Тот приоткрыл один глаз, потом медленно пошевелился, распрямляя ногу.

– Едва год прослужил. Когда к нам в отделение попал, я думал, парни его сгноят. Тихий, скромный. А нет, признал его Димка, – проговорил Фокс, глядя прямо в упрямые, маленькие глазки Громилы.

Громила хмыкнул. Из широкой груди донесся низкий, похожий на ворчание звук. Его грубое лицо немного смягчилось.

– Тихий Вихря из-под пуль вынес, – пробурчал он. – Все залегли, когда снайпер Гену достал. А этот щенок, – он ткнул в сторону Тихого своим толстым большим пальцем, – взял, да и пополз. Под огнём. К «Вихрю». Тащить его стал, за шиворот. Дурак, одним словом.

– И Димон так тогда сказал, – тихо вспомнил Тихий. Голос у него был тонким, но сейчас в нём не было дрожи. Только усталость. – Сказал: «Дурак, но теперь наш дурак будешь». Вот и всё «признание».

Фокс увидел, как по лицу Громилы пробежала тень. Не злости, а чего-то вроде горькой ностальгии. Старший сержант отвернулся, плюнул в рыжую пыль.

– Я вас, между прочим, до сих пор побаиваюсь, – вдруг признался Тихий, робко улыбаясь. – Особенно тебя, Серёга. Как учую – душа в пятки. А учуять тебя легче, чем ишака во время гона. Фонишь метров за тридцать.

Все трое тихо рассмеялись.

– Да иди ты в баню, сопляк! – сквозь смех прохрипел Хворин и шлёпнул Тихого ладонью по затылку так, что тот потерял панаму.

Фокс снова посмотрел на Селихова. Прапорщик как раз наблюдал, как Ветер раскладывает антенну. Лицо Селихова было спокойным, сосредоточенным.

– Когда Димон узнает, что Селихов нас с собой взял – разозлится, – спокойно заметил снайпер.

– Ещё как, – разулыбался Громила. – Не подумал, прапор, кого берёт на такую пустяковую вылазку. Ой не подумал.

– Да нет, Серёжа, – вздохнул Фокс. – Сдаётся мне, очень даже подумал.

* * *

– «Рубин-1», «Рубин-1», на связи «Рубин-2». Как слышите? Приём.

Опустившись рядом со стоящей на земле рацией, я прижал к уху гарнитуру.

Спина, под лопаткой, горела неприятной, тупой болью.

Гороховцы сидели особняком. О чём-то болтали. Ветер озирался по сторонам. Прислушивался. Учёный хлебнул из фляжки, всматриваясь в извилистую глотку ущелья, уходящую глубоко в горный массив.

– «Рубин-1», на связи «Рубин-2». Как слышно?

Из динамика вырвался поток белого шума, словно кто-то сыплет сухой горох на жесть. Где-то внутри, в этой статике, захлебнулся мой позывной.

Я решил не торопиться. Снова, проговаривая слова чётко, почти по слогам, чтобы на том конце разобрали:

– «Рубин-1», это «Рубин-2», на связь.

Сквозь треск и шум помех пробился голос. Непонятно было, говорит ли дежурный по связи или сам начзаставы:

– «Рубин-2», это «Рубин-1». Докладывайте, как слышно? Приём.

– «Рубин-1», докладываю, – проговорил я. – Обнаружили трёх убитых в полутора километрах северо-восточнее Чахи-Аб. Двое местных, один – вероятно, пакистанский наёмник. Следы борьбы, трупы пытались скрыть. Ориентируемся на возможные следы подростка. Как поняли, приём.

– «Рубин-2», слышу тебя плохо, – раздалось сквозь шипение, – повтори, приём.

Я повторил.

Пауза. Только шипение. Я видел, как Громила прекратил ковырять ножом сапог и повернул голову, его маленькие глаза прищурились, ловя мой тон. Тихий, сидевший рядом на земле, замер, будто боясь спугнуть слабый сигнал.

И тогда из помех прорезалось нервное:

«…Руби… ва… немедленно… нуться… приказ…»

Голос Чеботарёва. Теперь точно на связи был начальник заставы. Я понял это по характерным интонациям его голоса. Узнал, пусть слова и комкались, рвались, как ветхая ткань. Но суть была ясна, как горный воздух. Он приказывал немедленно вернуться.

Но я понимал – возвращаться рано. Чеботарёв не хотел лишний раз рисковать, однако я здесь ещё не закончил. Во-первых, ситуация с непонятным боестолкновением между местными и непонятно откуда взявшимися пакистанцами оставалась слишком туманной. Чуйка подсказывала мне – стоило поискать ещё. Во-вторых, пацан-афганец. Ни его тела, ни его самого мы всё ещё не нашли. А у меня было такое чувство, будто пацан пропал не просто так. Возможно, он оказался не в то время и не в том месте. Ну и в-третьих… Я ещё недостаточно поработал с гороховскими. Определённый результат после случившегося обвала был. Но этого мало.

– Может… Может, подняться где повыше? – робко спросил Ветер.

Я ему не ответил. Лишь жестом показал, чтобы молчал.

– «Рубин-1»… не слышу, повторяю: вас не слышно. Повторите. Приём.

– … вас… слышно… щайтесь… – ещё один обрывок, последний, словно издалека.

Я дождался, пока треск не превратится в монотонный, бессмысленный вой. Потом, с видом человека, борющегося с безнадёжной техникой, резко щёлкнул тумблер. Звук умер. В наступившей тишине было слышно, как где-то сверху срывается и катится камешек.

Я протянул гарнитуру Ветру. Парень взял её бережно, его пальцы были холодными и влажными. Он посмотрел на меня – не с вопросом, а с каким-то животным пониманием. Он знал. И, кажется, был готов идти дальше.

Я встал, стиснув зубы. Боль в спине разлилась горячими иглами по всему телу. Я сделал незаметный вдох, заставил мышцы живота напрячься, создать поддерживающий каркас. Выпрямился.

– Связи нет, – сказал я, и мой голос прозвучал ровно, сухо, без ноток сомнения. – Продолжаем движение. Идём тихо, держим ухо востро. Фокс, в головной дозор. Все настороже. Интервалы не уменьшать.

Фокс кивнул, поднялся и одним движением закинул автомат за спину. Громила что-то буркнул, но поднялся тяжело, по-медвежьи. Потом отодвинул затвор своего пулемёта. Проверил, внутри ли патрон.

Я шагнул первым, в спину будто воткнули раскалённый лом. Но я шёл, и группа двинулась следом. Пошла чётко и дружно. Как нечто цельное. Как полноценная боевая единица.

Мы больше не шли по следу мальчишки – тот потерялся ещё у входа, на каменной россыпи. Шли по зову чутья. По тому самому, внутреннему, что сидело где-то под рёбрами холодным, неспокойным узлом.

– Здесь в прошлый раз нас обстреляли, – проговорил Громила, угрюмо осматривая скалы, – надо хвост трубой держать.

Я раздал несколько приказов. Группа двинулась медленнее, но внимательнее и собраннее. Каждый был на виду у другого.

Впереди, метрах в двадцати, мелькала спина Фокса в маскхалате. Он двигался теперь иначе – не плавной тенью уверенного следопыта, а короткими, чёткими перебежками от укрытия к укрытию. Каждая его остановка была оценкой местности: здесь можно быть на виду, здесь – нет. Снайпер действовал сфокусированнее, чётче. Каждым своим шагом старался показать, кто он такой на самом деле. Старался показать мне. И это было хорошо.

Я дал знак рукой – сократить интервал. Группа сжалась, как пружина. Сзади, тяжёло дыша, подтянулся Громила.

И тогда Фокс замер. Не плавно, а резко, будто врос в землю. Его рука взметнулась вверх, сжатая в кулак – «СТОП». А потом медленно, очень медленно указательный палец лёг на спусковую скобу его автомата.

Бойцы тут же рассредоточились по укрытиям. Гороховским даже сигнала не нужно было давать. Ребята из второго отделения же просто последовали их примеру.

– Ждать здесь, – приказал я. – Занять круговую. Я к Лисову. Прикрыть нас.

С этими словами я поднялся из-за камня и короткими, но быстрыми перебежками добрался до снайпера. Укрылся за камнем в метре от него. Затаился так, чтобы не мешать Фоксу вести наблюдение или же, если понадобится, открыть огонь в любом направлении.

– В чём дело? Докладывай.

Фокс, не шевелясь, чуть склонил голову к плечу. Его негромкий, сосредоточенный голос прозвучал почти нечеловечески холодно:

– На скале. Десять часов. Движение.

Глава 23

– Противник? – спросил я тихо.

Фокс не ответил сразу. Он прищурился, всматриваясь вверх, на склон одной из гор ущелья, что протянулось над нами, скалистый в одних местах и землисто-сыпучий в других.

– Не уверен, товарищ прапорщик.

– Не уверен или не знаешь? – спросил я требовательно. – И глаза опять подводят?

Лисов лишь на секунду зыркнул на меня. Казалось, он почти вздрогнул, услышав мой вопрос.

Он не ответил. Его лицо было каменным.

– Тень, – прошептал он вполголоса. – За гребнем. Мелькнула.

Я почувствовал, как в крови забурлил адреналин. Боль в спине отступила, будто ее и не было. Тело, разгоряченное, напряженное, приготовилось действовать.

– Возможно, засада, – проговорил я негромко. – Будем…

Я осекся. Все потому, что мелькнуло снова. Едва различимый силуэт, как бы слегка показавшийся сверху, из-за камней. Движения его, хоть и быстрые, показались мне неловкими, спешными.

– Вот опять, – напрягся Фокс. – Видели?

– Да.

– Засада? Противник?

– Нет, – ответил я, прищурившись. – Опусти оружие.

– Товарищ…

– Опусти, говорю. Отходим.

Мы с Фоксом оттянулись чуть назад. Я приказал группе собраться. Парни приблизились, заняли оборону.

– Группа, внимание, – сказал я. – Наблюдатель на склоне. Хворин.

– Я, – сипло отозвался Громила.

– Идешь с Фоксом вправо, по нижней тропке. Обходите гребень. Без шума. Ученый, Ветер – вы со мной прямо. Тихий, ты остаешься здесь, прикрываешь наш тыл. Заметишь что – свисти. Всем ясно?

Ответом мне стала серия коротких, деловых кивков. Принято. Ни вопросов, ни паники. Даже своевольные гороховцы работали теперь четко, как винтики одного механизма. Подозрительность, злость, недоверие – все это меркло перед простым «надо». Надо выжить. Надо выполнить боевую задачу.

К слову, относительно гороховцев я сделал определенные выводы. Большинство парней в отряде, по крайней мере тех, с которыми мне пришлось сегодня поработать, были не самостоятельны. Не самостоятельны в том плане, что очень легко, как и многие молодые люди, поддавались чужому влиянию. Не было в них ничего экстраординарного. Они чувствовали себя особенными не только потому, что были хорошими солдатами. В большей степени их ощущение собственного особого положения произрастало из того, что они подчинялись «особенному» лидеру. Но когда чувствовали лидера в другом человеке, начинали подчиняться почти инстинктивно. Мда, неплохо их вымуштровал Горохов.

Фокс и Громила, два темных пятна, отделились от нашей группы и поползли в сторону, сливаясь с камнями. Движения Громилы, обычно тяжелые, стали удивительно плавными. Зверь почуял дичь.

Мы с Ученым и Ветром ждали, считая секунды. Воздух, горячий днем, остывал быстро в вечерних тенях. Слышно было, как Ветер, затаившийся рядом со мной, глотает слюну. Громко. Слишком громко.

– Дыши ровнее, – бросил я ему, не глядя. – Животом.

Он кивнул, держа автомат в побелевших пальцах.

Через три минуты, когда они взобрались повыше, на тропу, что пролегала по склону, Фокс подал условный знак.

– Идем, – скомандовал я и первым рванул с места коротким, сгорбленным броском к следующему укрытию.

Мы двигались теперь не как группа, а как одно существо с множеством глаз. Я вел, Ученый и Ветер – за мной, словно зеркальные отражения моих собственных движений. Мы принялись карабкаться вверх. Сначала шли почти ровно. Щебень скрипел под сапогами, звук казался оглушительным. Потом, поднимаясь все выше, принялись карабкаться на четвереньках, пока не забрались на тропу.

Фокс и Громила оказались в нашей прямой видимости. Снайпер показал, что впереди, за выдающимся в тропу скальным выступом, что-то есть.

Я окинул взглядом скальный выступ – нависающая плита, под ней ниша, заваленная камнями. Идеальная ловушка. И идеальное укрытие для того, кто хочет спрятаться.

Мы подобрались ближе к Громиле и Фоксу.

– Там кто-то есть, – тихо проговорил Фокс.

– Хворин, прикрой выход слева. Лисов, справа, – сказал я. – Мы подходим спереди. Не стрелять. Огонь только по моей команде. Берем живьем.

– Понял, – буркнул Громила.

Мы с ребятами зашли с фронта. Я шел первым, чувствуя, как каждая мышца в спине протестует против резких движений. Игнорировал. Шаг. Еще шаг. Тишина была гробовой.

И тогда из-под груды камней в нише донесся сдавленный звук. Не плач. Не крик. Короткий, животный всхлип, который кто-то тут же попытался заглушить.

Он здесь.

Я подал знак Ученому и Ветру – окружить. Сам сделал последний шаг, пригнулся, заглянул в тень, под выдающуюся, почти вертикальную плиту.

Там меня встретила пара глаз. Огромных, черных, полных какого-то немого ужаса.

Это был мальчик. Лицо исцарапано, губа разбита в кровь. Он прижался спиной к скале, поджав под себя одну ногу. Другая лежала как-то не так. Оказалась неестественно вывернута. А в его тонких, сведенных судорогой пальцах был зажат нож. Дрянной, сломанный «кард». Пальцы мальчика, сжимающие рукоятку, дрожали так, что клинок гулял, как живой.

Я медленно, очень медленно, опустил ствол автомата вниз. Показал ладонь.

– Выходи, – сказал я тихо, почти шепотом. – Не бойся.

Он не понимал. Глаза только шире раскрылись. Он прижал нож к груди, будто это могло его спасти. Из его горла вырвался еще один всхлип.

Сбоку, краем глаза, я увидел, как из-за скалы выросла огромная тень Громилы. Мальчик увидел его тоже и вздрогнул всем телом, будто его ударили током.

– Не подходи! – резко кинул я Хворину. Тот замер.

Я снова посмотрел на мальчика. На его ногу. На нож. Мальчишка казался напуганным чуть не до смерти.

Я осторожно присел на корточки. Боль в спине заныла, но я не обратил внимания. Положил автомат на землю рядом. Потом медленно расстегнул клапан нагрудного кармана кителя, достал маленький сверточек газеты. Развернул. Показал ему осколок желтого кускового сахара.

– Сладкое, глянь, – сказал я, как бы подманивая его сахаром. – Видишь?

Потом бросил кусочек к его ногам. Сахар почти беззвучно упал у ног мальчика.

Тот посмотрел сначала на сверточек, потом на меня.

– Дуст, – сказал я, приложив руку к груди. Одно из немногих слов на дари, которое я твердо знал. «Друг». – Дуст. Понял?

Я говорил тихим, ровным, почти мягким голосом.

Дрожь в теле мальчика немного унялась. Взгляд его, прилипший к моему лицу, потерял часть животного страха. В нем появилось что-то вроде вопроса. Боли. Растерянности. Он робко опустил нож.

– Фокс, – не отводя от мальчика глаз, сказал я в рацию. – Все чисто. Подходи. У него нога сломана. А еще – скорее всего, сотрясение. Сам идти не сможет.

Потом я снова посмотрел на мальчишку. Кивнул на сахар.

– Бери. Твое.

Он не двигался. Но уже не смотрел на меня как на врага. Он смотрел как на непонятное, но, возможно, не смертельное явление. Смотрел так, как дети смотрят на грозу или на дикого зверя, который совсем близко.

Сзади подошли остальные. Увидели всю эту картину. Ветер засопел, увидев кровь на лице ребенка. Громила нахмурился, его багровое лицо было непроницаемым.

– Ну и дела, – хрипло пробормотал он. – Щенок нашелся. И что с ним делать-то теперь?

– Нести в кишлак, – сказал я, поднимаясь. – Быстро соорудить носилки.

Я наклонился к мальчику в последний раз. Показал на его ногу, потом сделал руками жест, будто несу что-то. Потом указал в сторону кишлака.

– Помощь. Ватан. Домой. Понял? – кивнул я ему вопросительно. – Мы отведем тебя ватан. Домой.

Он долго смотрел на меня. Потом, медленно, кивнул. Один раз. Словно боялся, что это какая-то хитрость.

Нож выпал из его расслабленных пальцев и звякнул о камень.

Я поднял его, сунул за пояс. Потом повернулся к своей группе. Они уже работали – снимали ремни, разворачивали плащ-палатку. Фокс обшаривал взглядом склоны и дно ущелья в поисках подходящих палок для носилок и шины.

Лица у бойцов были сосредоточенные, деловые. Даже Громила показался мне умнее, чем обычно.

Я посмотрел на мальчика. Он сидел, сжавшись в комок, и тихо, беззвучно плакал, утирая лицо грязным рукавом. Испуг сменялся шоком, а шок – пониманием, что самое страшное, возможно, позади.

– Ну вот, – тихо сказал Фокс, появившись рядом. Он смотрел не на мальчика, а куда-то в сторону ущелья. – Нашли мы его. А вот как и почему он сюда забрался. И… что видел, это еще вопрос.

– Это мы у него спросим, – ответил я. – Давайте, парни. Поживей. Ветер.

– Я!

– Вон то деревце, видишь? – спросил я. – Пойдет для носилок. Нужно найти еще похожее. Пойдем, помогу выломать.

* * *

В сарае, где они спрятались, пахло овечьей шерстью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилым – исходившим от глиняных кувшинов, стоявших в углу. Свет проникал сквозь щель под дверью, узкой пыльной полосой, выхватывая из темноты лицо Забиуллы.

Старый воин сидел, прислонившись к мешку с зерном. Глаза его были закрыты, но веки часто подрагивали. Дышал он неглубоко, с легким присвистом на вдохе.

Стоун видел, как капли пота, несмотря на прохладу, медленно ползли по его вискам, исчезали в заросших седовато-черной бородой щеках.

– У тебя горячка, – тихо сказал Стоун.

Он сам сидел на корточках у самого входа, прислушиваясь к звукам снаружи: крик осла, далекие голоса, стук посуды и другой, деревянный, глухой. Обычная жизнь кишлака, которая сейчас казалась им слишком громкой.

Забиулла открыл глаза. Они были мутными и какими-то воспаленными.

– Я, скорее, мерзну, – ответил он сипло. Потом кашлянул, сморщился и потянулся рукой к боку, где под грубым чапаном Стоун перевязал ему колотую рану. – И здесь горит. Как будто раскаленный гвоздь вбили и забыли вытащить.

– Инфекция, – Стоун снял с пояса свою фляжку.

Воды в ней не было, зато еще оставался спирт, который он выменял у одного караванщика на несколько патронов. Выменял давно, еще на пути в эти места.

– Грязный клинок, наверное, – сказал Стоун. – Возможно, даже намазанный чем-то. Сам знаешь, у местных, да и пакистанцев, такие фокусы в ходу.

Он подобрался ближе, оттолкнул руку Забиуллы, которой тот, гордый как самый красивый в деревне ишак, пытался отмахнуться от помощи. Получилось у него не слишком ловко.

– Что ты делаешь? – слабо возмутился Забиулла. – Оставь меня в покое…

– Не храбрись, старик. Мертвым такое не надо, – он попытался было распахнуть чапан Забиуллы, но тот все же откинул его руку.

– Я сам…

Стоун аккуратным движением приподнял край влажной от сукровицы повязки. Кожа вокруг раны была багрово-красной, горячей на ощупь, отечной.

Забиулла вздрогнул, но не застонал. Только губы его плотно сжались, под обострившимися от недоедания скулами заиграли желваки.

– Ничего. Заживет, – прошептал он через силу. – Нужно уходить. Надолго тут оставаться нельзя.

– Двигаться куда? – Стоун достал из кармана относительно чистый кусок ветоши. Плеснул на него спирта. – В горы? С температурой под сорок? Ты пройдешь километра полтора. Потом упадешь. А я тебя тащить не буду. Уж извини.

– Они… Они уже знают, где мы. И скоро придут сюда.

– Помолчи. Не трать силы.

Стоун приложил пропитанную спиртом тряпку к ране. Забиулла вздрогнул, издав сдавленный звук, похожий на рычание. Его пальцы вцепились в штанину шаровар так, что побелели.

– Ты… чертов американец… делаешь хуже…

– Дезинфекция, – бесстрастно сказал Стоун, снова наливая спирт на платок. Его движения были методичными, без жалости. – Без нее ты сгниешь заживо. И это будет очень долго и больно. Хочешь так?

Забиулла выдохнул, запрокинув голову на мешок. Глаза его закатились, на лбу выступили новые капли пота.

– Я знаю… что такое… дезинфекция…

– Да ну? – Стоун хмыкнул. – А я думал, ты скоро начнешь кричать как обезьяна и выискивать у меня вшей.

– Вшей у тебя столько, что хватит на стадо обезьян, – поморщился Забиулла.

Стоун хохотнул.

– Я не могу здесь оставаться, – проговорил Забиулла немного погодя. – Карим… он дал кров из долга перед моим отцом. Но его сын… этот щенок… он служит в правительственных войсках. Их гарнизон в шести километрах отсюда. Русские тоже там. Он может проболтаться. Или уже проболтался.

Стоун закончил с обработкой, наложил свежую, тряпичную повязку из обрезков, что дал им Карим.

– Если бы он уже проболтался, в кишлаке было бы уже полно комми с собаками, – сказал он, отползая назад к двери. – Карим боится. Но пока держит слово. Нам нужно время. Тебе – чтобы эта дрянь не пошла в кровь. Мне – чтобы понять, ищут ли нас здесь или они потеряли след.

– Что ты хочешь сделать? – Забиулла с трудом открыл глаза. Взгляд его стал цепким, острым, несмотря на жар.

Стоун пожал плечами. Достал из внутреннего кармана смятые, местные деньги.

– Сходить на базар. Купить чего-нибудь лечебного. Может, болеутоляющую или антисептическую мазь. А заодно послушать, о чем говорят местные. Если кишлак чист, у нас есть… какое-то время. Ну а если нет… – он не договорил.

– Весь твой облик кричит, что ты чужой, – с презрением выдохнул Забиулла. – Ты не знаешь, как ведут себя люди. Ты будешь ходить здесь, как пес среди волков.

– Да? А я думал, отпущу бороду, сойду здесь за своего, – Стоун пригладил растрепанную, светлую и несколько редковатую, но длинную бороду.

– Как пес среди волков, – повторил Забиулла с нажимом.

– Нет, дорогой друг, – вздохнул Стоун. – Я буду ходить точно по нашей легенде: как ограбленный торговец, который боится каждой встречной тени.

Стоун снял свой грязный чапан. Под ним оказалась более темная, простая рубаха и шаровары, снятые с одного из людей Забиуллы. Они сидели на нем не идеально, но сойдет.

– А ты будешь лежать и стараться не умирать. Это твоя задача. Она сложнее.

Стоун нашел на полных мешках какие-то черные тряпки. Критически осмотрел их, отряхнул. Потом принялся наматывать на голову и шею, на манер куфии.

Забиулла хотел что-то сказать, но его снова пробил озноб. Он съежился, зубы его застучали. Стоун наблюдал за ним несколько секунд. Потом почесал немедленно зазудившую от старых тряпок шею.

– Я вернусь как можно быстрее, – сказал Стоун. – Не открывай дверь никому. Даже Кариму. Понятно?

Забиулла, стиснув зубы от озноба, кивнул. Его глаза в полутьме горели лихорадочным, упрямым огнем.

– Если что… уходи один. Понял, американец? – выдавил Забиулла. – Это приказ.

Стоун уже взялся за скобу двери. Остановился. Обернулся. На его обветренном, усталом лице на миг появилось что-то, отдаленно похожее на усмешку.

– Ты мне не командир, старик. А я не привык разбрасываться возможностями. Особенно возможностями выжить. Так что не подыхай, пока я не вернусь.

* * *

Еще не войдя в кишлак, мы почувствовали, как десятки невидимых взглядов ползают по спине, по нашим лицам, по оружию. И по носилкам с мальчишкой.