Текст книги "На заставе "Рубиновая" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Саш, а что за история с «Аистами»? – спросила Наташа, и в её голосе снова зазвучал лёгкий, но настойчивый упрёк. – Ты никогда…

– Потом, – перебил я её, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Обещаю, всё расскажу. Но потом. А сейчас… Мороженого хочешь?

Её лицо просветлело.

– Очень!

– Тогда пошли, – я взял её под руку и повел к уличному холодильнику с синим зонтиком, где уже выстроилась очередь из пионеров и солдат, а миловидная, пухленькая тетя-продавец заботливо доставала и передавала страждущим новое «Эскимо» на палочке или пломбир в вафельном стаканчике.

Пока Наташа, встав на цыпочки, выбирала между «пломбиром в вафле» и «Эскимо», я отошел на шаг, под предлогом – посмотреть расписание на стенде.

Образ Искандарова всё еще стоял перед глазами: перчатки. Шрам. Бегающие глаза. Слишком подробная легенда. Сжатие ладони.

Это была не случайная встреча.

Я сунул руку в карман парадного кителя. Там, рядом с удостоверением и пропуском, лежал тот самый, помятый уголок тетрадного листа. Я достал его. Бумага была теплой от моего собственного тела.

Я развернул записку.

На ней красовался кривоватый, явно написанный нервной рукой, но всё ещё четкий почерк Лиды. Ничего лишнего. Только фамилия и инициалы. И, возможно, единственная в её жизни искренняя попытка что-то исправить.

ИСКАНДАРОВ Р. Б.

Я поднял глаза от бумаги и посмотрел туда, где совсем недавно растворился этот серый и невзрачный человек в песочном костюме. Такой знакомый и незнакомый одновременно.

Толпа бурлила, смеялась, жила. Искандарова уже не было видно.

Но он был здесь. Где-то рядом. И он уже не друг. Он – задание. Он – «Зеркало». Он – моя новая война, которая началась здесь, под ярким апрельским солнцем, под безмятежным свистом дроздов в ветвях большого каштана.

– Саш! – окликнула меня Наташа. Она стояла у холодильника с мороженым, держа в каждой руке по стаканчику, и смотрела на меня с беспокойством. – Ты чего? Иди скорее, а то растает!

Я сунул записку обратно в карман, глубоко вдохнул пахнущий пыльцой и сладкой ватой воздух. И пошел к ней, заставляя уголки губ превратиться в спокойную улыбку.

– Иду, – сказал я. И это слово прозвучало как клятва. Клятва защитить этот хрупкий мир с мороженым, с Наташиными смеющимися глазами, от всех теней, что сгущались на горизонте. Даже если одну из них, из этих теней, отбрасывал человек, которому я когда-то спас жизнь.

Глава 17

Кузов гудел и скрипел, когда «Шишига» наезжала на очередную кочку. Где-то под днищем громко хрустел щебень. Колёса то и дело проваливались в колеи, вымытые весенней распутицей, и тогда всех нас подбрасывало на сиденьях-скамьях, сталкивая плечо о плечо.

Внутри затянутого брезентовым пологом кузова было душно. Снаружи сюда попадала пыль. Пахло соляркой, потом и горьковатым табачным дымом.

Я сидел, прислонившись к горячему борту, и лениво посматривал на молодых – первого года службы солдат, направленных сюда, в Афганистан, для дальнейшего прохождения срочной службы.

Двое молодых парней, сидевших рядом со мной, нервно переговаривались. Монотонно храпел здоровенный сержант-срочник, развалившись на лавке напротив меня.

Один боец курил сигарету за сигаретой, почти не мигающим взглядом уставившись на сопровождавший нас БТР, ехавший позади.

Всюду царила атмосфера армии. Атмосфера близкой войны, по сравнению с которой всё то, что происходило со мной в училище и на мирных, каких-то штатских улицах Алма-Аты, показалось далёким, полузабытым сном.

Рука сама потянулась к нагрудному карману кителя. Я расстегнул пуговицу, засунул два пальца и извлёк её.

Это была открытка. Уже не белая, а скорее серая, со сгибами, которые стали мягкими и жилистыми, как старые вены. Я развернул её, прикрыв ладонью от любопытных взглядов. На одной стороне – яркий рисунок: полная красных яблок ветвь на фоне гор, а рядом надпись: «Алма-Ата. Столица Казахской ССР».

Но меня интересовала обратная, покрытая красивым, аккуратным почерком отличницы сторона.

«Саш, ты только посмотри, какие яблочки! Совсем такие же, наверное, будут расти в садах в этом году. В тех самых, у которых мы гуляли вечером, когда ты вымазал мне нос мороженым. Помнишь? Я до сих пор платье отстирать не могу, там след остался. Зато смеялась я до слёз, и ты смеялся. А у тебя, оказывается, ямочка на щеке, когда ты смеёшься. Я и не замечала, ведь смеёшься ты очень редко. Я теперь буду специально тебя смешить, чтобы её увидеть. Не прячь, она милая. И вообще, не прячься. Возвращайся, обязательно. Целым. Иначе кто же будет ремонтировать мне новые туфли? Люблю. Твоя Наташка».

Я прочитал это в десятый, а может, в сотый раз. И каждый раз в груди происходило одно и то же: короткая, острая вспышка тепла, будто глотнул крепкого чаю. Спустя секунду она, эта вспышка, волной тепла прокатится по всему телу так, что заколет в кончиках пальцев. Приятно заколет.

Я вспомнил тот самый вечер. Не сады, а маленький сквер у театра. Она в новых босоножках на каблуке, который сломался о мостовую. Тогда я, используя перочинный нож и её же заколку, пытался приладить каблук на место. А она сидела на скамейке, поджав под себя ногу, смеялась. Не над ситуацией, а над моим излишне серьёзным и сосредоточенным лицом.

– Да брось ты это дело, Саша! – хохотала она тогда. – Выглядишь так, будто весь мир рухнет, если ты эту туфлю не починишь!

С туфлей, кстати, справиться я так и не смог. Потому просто взял и понёс Наташу на руках до ближайшей автобусной остановки.

«Ямочка… Чёрт побери, – подумал я, поглаживая открытку большим пальцем. – Я даже не знал, что у меня есть какая-то ямочка».

«Не прячься», – написала она. А я здесь, в гремящем кузове, прятал её записку от всех. От этой войны. От этой пыли. Прятал последний кусочек мира, который взял с собой на войну.

– Товарищ прапорщик, а… а мы скоро?

Я медленно перевёл взгляд на вопрошающего. Машинально сложил открытку в карман. Ко мне обращался один из тех парней, что сидели рядом. Лицо бледное, в подростковых прыщах, глаза выпученные. Он облизывал пересохшие губы. Я заметил, как подрагивают пальцы его рук.

Кажется, я посмотрел на солдата излишне сурово, потому что его глаза выпучились ещё больше.

– Скоро, – сказал я, застёгивая пуговицу. – Как фамилия?

– К-Караулов, товарищ прапорщик.

– Не трясись, Караулов. Это сначала бывает страшно. Потом привыкаешь.

Он кивнул, сглотнул, но его грязноватые пальцы продолжали мелко дрожать. Его товарищ, щуплый паренёк с очень белыми ресницами, смотрел куда-то в сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. Он сжимал и разжимал кулаки, и я видел, как белели его костяшки.

Сержант на противоположной скамье хрюкнул, почесал живот и открыл один глаз. Мутный, заплывший глаз бывалого солдата.

– Обживутся, – хрипло процедил он, не глядя ни на кого. – Через неделю уже как огурчики будут. Правильно вы, товарищ прапорщик, сказали. Потом… потом привыкаешь.

Внезапно двигатель взревел, машина резко накренилась, забираясь на подъём. Всех нас швырнуло к правому борту. Я упёрся ногами в металлическое днище, поймал на лету съехавшую с колен фуражку. Караулов ахнул и вцепился в борт так, что пальцы побелели.

– Держись, не падай, – спокойно сказал я ему, больше по инерции, чем из необходимости.

Мы выровнялись и понеслись дальше. Теперь сквозь незатянутый брезентом край были видны не просто холмы, а настоящие горы. Голые, коричнево-серые, усеянные тёмными пятнами камней, словно оспинами. Ни деревца, ни травинки. Только пыль да камень. И тишина. Такая гнетущая, что даже грохот мотора казался лишь жалкой попыткой её разорвать.

Я закрыл глаза, пытаясь вновь пробудить в памяти запах яблонь и её смех. Но вместо этого в ноздри упрямо лез запах застарелого мужского пота.

«Возвращайся целым», – прошептала Наташа где-то в самой глубине моей души.

«Шишига» со скрежетом затормозила.

Первым поднялся сержант, сон с которого будто бы как ветром сдуло.

– Прибыли на «Рубиновую»! – крикнул он. – Отделение, покинуть машину и строиться!

Солдаты тут же засуетились, повскакивали, горбясь, чтобы не задеть макушкой тент. Похватали вещмешки и баулы.

Я открыл глаза. Пора было вставать.

Первое, что ударило в глаза, когда я спрыгнул с подножки на пыльную землю, – это свет. Не солнечный, а какой-то белый, выжженный, беспощадный. Он бил в глаза, отражаясь от миллионов частиц рыжей пыли, висевшей в воздухе. И жара. Сухая, плотная, как шерстяное одеяло, наброшенное на плечи.

Я прищурился, давая глазам привыкнуть. Колонна, в составе которой мы прибыли, с рёвом тяжело сорвалась с места и поползла дальше, поднимая пыль на неширокой дороге.

Мы остались – я, пятеро молодых солдат и сержант-храпун, который уже орал на кого-то из застывших в шеренге парней.

Перед нами была застава.

Вполне себе привычного вида, которых я немало повидал за все годы службы.

Это было живое, несколько гротескное образование, как лишайник, вцепившееся в бок горы. Скальный выступ, на котором она ютилась, имел странный, розовато-ржавый оттенок – та самая «рубиновая» пыль, которая, по одной из версий, и дала ей название.

Но были и другие версии. Вторая застава четвёртой мотоманевровой группы «Хазар-Кала» располагалась на высоте Кол-и-Лал. Название это было древним, и, насколько я знал, дать точный его перевод давно уже никто не мог. По одной из версий, когда-то здесь, в этих местах находилось давно исчезнувшее горное озеро. То самое Кол-и-Лал. И в вольном переводе на русский язык оно носило название «Рубиновое озеро».

Оттого и заставу пограничники промеж себя называли «Рубиновой».

Как всегда, всё здесь было сооружено из того, что подвернулось под руку: мешки с песком, потемневшие от дождей и пороховых газов, горбыли и брёвна, ржавые листы железа.

Периметр, кроме невысокого, редкого заборчика, состряпанного где из рабицы, где из шифера, усилили колючей проволокой в несколько рядов. Тут и там вокруг заставы можно было заметить таблички, свидетельствовавшие о минном заграждении.

Дорогу к воротам – а воротами была просто раздвинутая спираль Бруно – пересекал шлагбаум.

Застава шумела и жила. Внутри кто-то громко стучал молотком. Кто-то на кого-то покрикивал. Вдали гудел генератор. Пахло раскалённым металлом, махоркой, пылью и чем-то ещё – сладковатым и гнилым, может, испортившейся тушёнкой.

Когда мы приблизились, из тени низкого блиндажа у ворот вышел офицер. Направился к нам в сопровождении дежурного по заставе. Офицер шёл неспешно, но как-то очень прямо, будто нёс на плечах невидимый груз и старался не согнуться под ним.

Как оказалось, это был старший лейтенант. Молодой, лет двадцати пяти, но лицо такое, будто ему все сорок. Кожа обветренная, потрескавшаяся у глаз. Глаза у него были очень светлыми, серо-голубыми и слишком уставшими. В них не было ни любопытства, ни неприязни – только тяжёлое, привычное внимание. Он остановился в двух шагах, кивнул сержанту, скользнул взглядом по неровному строю новобранцев и наконец упёр взгляд в меня.

– Прапорщик Селихов? – голос у него был негромкий, сипловатый, будто от постоянного напряжения голосовых связок.

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

– Чеботарёв, Семён Евгеньевич. Начальник заставы. Ждали вас, – отрывисто проговорил он.

Потом он протянул мне руку. Рукопожатие было сухим, сильным, но коротким. Он не стал трясти руку, просто сжал и отпустил, будто отмечая факт. Его ладонь была шершавой, в царапинах.

– У Мухи служили? – спросил старлей. Он был чуть выше меня, а потому смотрел немного сверху вниз.

– Так точно.

– Слыхал я о вас, – сухо, почти безэмоционально сказал Чеботарёв.

– И что вы слыхали?

Чеботарёв несколько мгновений молчал. Потом поджал губы и ответил:

– Всякое слыхал. Но об этом позже. Сейчас с новенькими разберёмся, потом введём вас в курс дела. Проведу вас по точкам. И…

Он осекся, чуть помедлил, и в его усталых глазах мелькнула тень чего-то вроде… настороженности.

– В общем, – продолжил старлей, – сначала вам покажут, где расположиться. Здесь свои правила. Узнаете.

– Что значит «свои правила»? – нахмурился я.

Старлей, оценив мой суровый взгляд, нахмурился тоже.

– Позже. Всё позже, – потом он обернулся и крикнул: – Гриша!

Щуплый лейтенант, болтавший о чём-то с часовым заставы, обернулся. Он носил очки с толстыми линзами, которые делали его глаза неестественно большими. Китель на нём сидел идеально. Вопреки остальным бойцам, запылённым, немного расхлябанным, этот лейтенант был таким, будто только вчера приехал откуда-то из штаба.

Он приблизился, и я заметил, что на его груди алеет аккуратный значок члена ВЛКСМ. Он шёл быстро, суетливо, и на лице его застыла натянутая, слишком широкая улыбка.

– Здравия желаю, товарищ прапорщик! – голос его прозвучал громко и даже почти неуместно бодро на фоне общей атмосферы. Он выбросил руку для рукопожатия, и я почувствовал, что его ладонь влажная и холодная. – Коршунов, замполит! Очень рад! Слышал о вас от майора Хмельного! Надеюсь, с вашей помощью наведём тут порядок в головах и в нарядах! Настоящую советскую дисциплину!

Он говорил, не закрывая рта, и я видел, как его глаза за стеклами очков бегают: от меня к Чеботарёву, к солдатам, снова ко мне. Он нервно поправлял полевую сумку на боку, и пальцы его слегка подрагивали.

Чеботарёв во время всего этого разговора стоял молча, смотря куда-то вдаль, и его лицо было каменным. Казалось, он даже слегка отстранился от этого потока слов.

– Так точно, товарищ лейтенант, – сухо ответил я, высвобождая руку.

– Гриша, разберись с новенькими, – распорядился Чеботарёв. – Пусть располагаются.

– Есть!

Замполит зашагал к ждущим немного в сторонке бойцам и Храпуну. Те, видя, что офицер приближается, тут же встали смирно. Сержант принялся рапортовать замполиту о прибытии.

– Ну, пойдём. Чего здесь пылиться? – хрипловато проговорил Чеботарёв.

На КПП мы подождали, пока солдаты с шелестом отодвинут спираль. Прошли за периметр.

– Ну, распинаться тут не о чем, – говорил при этом Чеботарёв. – Вон там у нас оружейка. Вон там, под навесом, генераторная. Вон в той большой землянке склад. Там твое рабочее место будет. А жить будешь с нами. В офицерской.

Слова его звучали совершенно тускло, отстранённо. Так, будто старлею напрочь осточертела и эта застава, и эти шлявшиеся всюду солдаты, и даже осточертел я, хотя ещё только ступил за периметр.

– Да и свои обязанности ты, должно быть, знаешь, – старлей как-то нехотя зыркнул на меня.

– Знаю, товарищ старший лейтенант, – без всякого энтузиазма ответил я.

Признаться, положение дел мне не очень нравилось. Не нравилась отстранённость Чеботарёва. Не нравилась излишняя захламлённость внутри периметра. Не нравилось, что не все солдаты были заняты делом. Отовсюду, буквально из всех щелей лезли признаки того, что здесь, на «Рубиновой», хромает дисциплина. Или, по крайней мере, начинает прихрамывать.

– А как у вас тут, в общем и целом, обстоят дела? – спросил я. – Как с боевой обстановкой? Как с бытом? Много проблем?

Чеботарёв засопел.

– Да нормально всё, и с бытом и с обстановкой. Служим потихоньку, – несколько лениво ответил он. – Если будут какие-то вопросы, задавай их нашему замбою, Зайцеву.

– А почему не вам? – нахмурился я, но на этот раз старлей не обратил на это никакого внимания.

– О. А вот, кстати, и он, – равнодушно кивнул Чеботарёв на приближавшегося к нам лейтенанта.

Третий появился без всякого звука. Будто бы просто возник из тени от землянки, где была оружейка. Да так, будто просто прятался там всё время. Лейтенант приблизился. Я заметил, что его китель заляпан какими-то тёмными пятнами – то ли мазут, то ли глина. Лицо у него было узкое, скуластое, с прищуром. Он не улыбался.

– Вадим Зайцев, – отрывисто представился он кивком. – Замбой.

– Прапорщик Селихов, – столь же скупо ответил я. – Новый старшина заставы.

– Завтра с утра – на огневые, – без всяких экивоков перешёл к делу Зайцев. – Покажу сектора, минно-взрывные заграждения. Ещё – трофейное хозяйство. В общем, чтоб вы знали, что и откуда может прилететь. И чтобы сами не подорвались. – Он говорил чётко, без лишних слов, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моим рукам, по выправке.

Признаюсь, Зайцев единственный из офицерского состава вызвал у меня определённую симпатию. Говорил он чётко, со знанием дела и сразу перешёл к сути. Создавалось впечатление, что лишь одного его в действительности волнует боевая эффективность и выживание заставы.

Чеботарёв, наконец, оторвался от созерцания гор.

– Пойдёмте, – сказал он мне и, не оглядываясь, пошёл вдоль капонира, в котором покоился замаскированный БТР-70.

Я кивнул Зайцеву и направился следом.

Чеботарёв вёл меня молча. Показал низкую, вросшую в землю землянку – медпункт, где сидел сержант-фельдшер. Другую побольше – столовая и клуб в одном флаконе, откуда пахло горелой кашей. Всюду царила та же убогая, выстраданная функциональность.

И тогда мы прошли мимо одного из ДЗОТов. В его тени, на ящиках из-под патронов, сидели трое. Они разбирали и чистили автоматы. Делали это молча, с сосредоточенной, почти рутинной точностью движений. На них была та же форма, но выглядела она иначе: самодельные, из зелёного брезента, и трофейные разгрузочные жилеты. На поясах – большие ножи в самодельных ножнах. Вместо уставных сапог бойцы носили кеды. Они не подняли голов при нашем приближении.

В центре сидел старший сержант. Коренастый, с толстой, как у быка, шеей, загорелой до цвета старой кожи.

Через левую бровь у него шёл сизоватый, вдавленный шрам. Когда мы немного приблизились, он, наконец, поднял глаза. Не на Чеботарёва, а прямо на меня. Его взгляд был плоским, как у горной змеи, оценивающим и совершенно лишённым какого-либо интереса. Вернее, он был лишён интереса до того самого момента, когда здоровяк понял – я не отвожу свой.

И тогда старший сержант нахмурился. Поджал обветренные губы. В его глазах скользнула холодная неприязнь.

И тем не менее я отметил, что никто из бойцов даже не поднялся при приближении офицера.

Мы прошли мимо. Отойдя на два десятка шагов, Чеботарёв сказал, не оборачиваясь, так тихо, чтобы, казалось, его не услышали не те уши:

– Старший сержант Горохов. Его стрелковое отделение – костяк заставы. Держатся особняком.

Я не ответил. Обернулся. Заметил, как детина Горохов буквально буравит меня своим цепким, острым змеиным взглядом.

Чеботарёв это заметил. Кашлянул, как бы привлекая к себе моё внимание. Потом помедлил, подбирая слова.

– Твой предшественник… не нашёл с ними общего языка. Потому и ты особо к ним не лезь. Пусть своё дело делают.

– Это какое же «своё дело»? – мрачно проговорил я, начиная понимать, что творится на заставе.

Старлей вдруг остановился, зыркнул в сторону ДЗОТа, словно проверяя, скрылись ли мы из виду Горохова и его ребят.

– Александр, – на выдохе сказал он, – что тебе сказали о нашем бывшем старшине?

– Вашу заставу сложно назвать образцово-показательной, товарищ старший лейтенант, – покачал я головой. – Даже со скидкой на сложные условия афгана.

Чеботарёв впервые с момента нашего знакомства проявил живую эмоцию: он удивлённо поднял брови.

– Расскажите конкретно, что творится у вас на заставе, – холодно проговорил я.

Чеботарёв вздохнул. Опустил глаза.

– Конкретно, говоришь?

– Так точно.

– Конкретно… – повторил он с какой-то горькой задумчивостью. Помолчав ещё пару секунд, он, наконец, решился: – Твой предшественник, прапорщик Сергей Пожидаев, две недели назад, перед самым отбытием в Союз, погиб вследствие несчастного случая. Вот она конкретика, Селихов.

Глава 18

– Как это случилось, товарищ старший лейтенант? – спросил я почти сразу.

Чеботарев стоял ко мне полубоком и в такой позе, будто разговор окончен, а сам он собирается просто уйти. Но при этом ноги его, казалось, вросли в рыжую пыль.

Создавалось впечатление, что старший лейтенант носит в душе что-то такое, о чём рад бы был рассказать кому-нибудь. Отвести душу. Однако его холодный взгляд давал понять – начальник заставы знал – взболтнёшь лишнего, и это может выйти боком.

Чеботарев молчал и смотрел куда-то за периметр, на горы. Его лицо казалось какой-то маской, что он насильно натянул, чтобы скрыть истинные свои эмоции, – выгоревшая на солнце кожа, трещины у глаз, ничего лишнего.

И тем не менее он молчал. Медлил отвечать на вопрос.

– Товарищ старший лейтенант, – снова заговорил я, покачав головой. – Мне здесь служить. Служить на месте погибшего Пожидаева. А значит, я должен знать, с чем буду иметь дело.

– Я уже тебе говорил, – Чеботарев разлепил сухие, слипшиеся губы. – Просто делай своё дело и не лезь лишний раз, куда не надо.

– Прапорщик Пожидаев залез, куда не надо?

Чеботарев резко обернулся. Во взгляде его блеснуло неприятное раздражение.

– Вы говорили, что слышали обо мне, – сказал я, глядя ему в глаза. – А значит, знаете, что отступать я не привык. Всем будет лучше, если я пойму, с чем имею дело. Иначе мне придётся импровизировать.

Старший лейтенант поджал губы. Поправил пыльноватое кепи.

– Лишние проблемы не нужны ни мне, ни вам, – сказал я. – А проблем можно избежать, если знаешь, как действовать.

Он помедлил ещё несколько мгновений.

– Прапорщик Пожидаев погиб в результате несчастного случая, – наконец сказал Чеботарев. Сказал ровно, словно зачитывал строчку из похоронного извещения. – Проверял пост на южном скате. Сорвался. Трагедия, но бывает.

Я дал паузе повиснуть. Почувствовал, как густой, горячий полуденный воздух лезет в нос.

– Один пошёл? – спросил я, не меняя тона.

Чеботарев медленно отвел взгляд. Но я успел заметить, как в его светлых глазах мелькнула новая вспышка раздражения.

– Нарушил инструкцию, значит, – проговорил я.

– Он был принципиальным, – старлей пожал одним плечом. – Всё хотел видеть своими глазами. И документы свои вёл, и проверки. Скрупулёзный.

– И часто он ходил проверять посты в одиночку? – спросил я. – Или только в тот раз?

– Селихов, это что, допрос? – поморщился вдруг старлей.

– Нет. Но мне кажется это странным, – я добавил в голос не безобидной задумчивости. Сильно, с наскоку, давить было нельзя. Я понимал – одно неверное слово, и старлей сорвётся с крючка. Откажется говорить совсем. А расспросить его было нужно. Расспросить, чтобы лучше понять – что же тут творится.

– Со старослужащими как ладил? – сменил я угол.

Чеботарев фыркнул, губы его плотно сжались.

– Служба. Бывало всякое. Не санаторий.

Я кивнул в сторону того ДЗОТа, где, скрытые от нас углом большой палатки-столовой, трое бойцов чистили оружие.

– А с ними? – я сделал ударение на слове. – С Гороховым-то? Я видел, как он на меня смотрел. Так же и на Пожидаева пялился?

Старлей замолчал. Снова глянул на меня, и в его глазах что-то дрогнуло, словно под тонкой плёнкой льда пошла вода. Его пальцы непроизвольно пошевелились, будто ища в кармане папиросы.

– Товарищ старший лейтенант, – начал я тише, шагнув чуть ближе, чтобы не услышали с поста. – Я новенький на заставе, но не в армии. И тем более не слепой. Здесь у вас вонь стоит не только от горелой каши.

Чеботарев нахмурился, но не перебил.

– Здесь «вонь» от трупа, который забыли закопать, – продолжил я, глядя прямо в его усталые, серо-голубые глаза. – Если вы понимаете, о чём я. А вы понимаете. Мне тут жить, товарищ старший лейтенант. И служить. Мне нужно знать, на что я могу наступить. И куда вляпаться. Повторюсь: лишние проблемы не нужны никому. А очень, очень много проблем можно избежать лишь тем, что вы правильно проинформировали подчинённого. Уж вам ли не знать, так?

Чеботарев сглотнул. Его кадык резко дёрнулся. Он отвел взгляд, и его плечи, до этого собранные по-офицерски, слегка ссутулились.

– Чёрт… – выдохнул он почти беззвучно. Потом с хрустом провёл ладонью по синеватой щетине на щеках. – Ладно. Селихов… Без мыла в…

Чеботарев осекся. Потом обернулся, убедился, что рядом никого нет. Немного помедлил, доставая и закуривая сигарету. А потом заговорил быстро, сдавленно:

– Конфликт у них был. Серьёзный. Пожидаев устроил тут склад по всем правилам. Чуть ли не каждую гильзу считал. А Горохов и его волчары… Они с вылазок трофеи тащили. Оружие, прицелы, медикаменты. Всё что с тел снимут. Что-то сдавали, что-то… оставляли. Для себя. Для дела. Пожидаеву это было как кость в горле. Увидел у одного из гороховских, у парня по кличке «Сухарь», лучшего снайпера заставы, прицел. Снайперский импортный. Требует сдать. Тот – ни в какую. Мол, добыча, она для работы нужна.

Я молчал, давая ему выговориться.

– И твой предшественник, – Чеботарев снова сглотнул, и в его голосе появилась горечь, – он не ко мне пошёл. Не стал разбираться тут, на месте. Он взял и написал рапорт прямиком в Особый отдел. О хищении военного имущества.

– И нагрянула проверка, – кивнул я.

– Ну… – старлей усмехнулся криво. – Приехали. Забрали «Сухаря». Парень был тихий, глазастый. Лучший стрелок у Горохова, всё-таки. Его глаза и уши в горах. Его… там, в отделе, раскололи. Он на себя и на других стучать начал. По мелочи, но хватило. Суд. Тюрьма. Доказали три эпизода, по двум гороховским парням. Оба пошли по этапу.

Он замолчал, и в тишине я услышал, как у него слегка хрустнули пальцы, сжатые в кулак.

– После этого Горохов и Пожидаев жили как паук и скорпион в одной банке, – продолжил он. – Горохов его на дух не переносил. Прапорщик их боялся, но и пакостил, как мог: пайки им последние выписывал, заявки «терял». А я… – он снова отвернулся, – а я сделал вид, что не замечаю. Потому что без Горохова и его ребят мы тут, на этом клочке, за месяц загнёмся. Остальные-то что? Большая часть личного состава – новички. Слоны с в-о-о-о-т такими хоботами. По колено. А парни, кто чуть-чуть обстрелялся, второго года. Те… – Чеботарев вздохнул, – те гибнут быстро. Им в самое пекло приходится идти. А Горохов и его парни… Они – костяк. Они те, кто ходили, мать его, в огонь и живыми возвращались. Они знают эти горы как свои пять пальцев. Они держат периметр.

В его словах была голая, циничная правда. Правда командира, который выбрал меньшее зло и теперь тонет в нём по уши.

– А результаты расследования? – спросил я. – После смерти Пожидаева.

– Конечно. Приезжали, – кивнул Чеботарев как-то нехотя.

– И что? – я сделал паузу, давая вопросу многозначительно повиснуть в воздухе. – Неужели те, кто вёл дело, не увидели очевидного? У Горохова был мотив. Сильнейший. Месть за своих людей. Где гарантия, что Пожидаев просто сорвался? Где в этот момент вообще находились люди Горохова и он сам?

Чеботарев резко повернулся ко мне. Его лицо стало напряжённым, в глазах вспыхнуло что-то странное – не злость, а почти животный страх, смешанный с усталостью. Он открыл рот, и я уже ждал ответа – оправдания, лжи, упрёка в мою сторону.

Внезапно низко висящий на невысоком столбе колокол заговорил. Из него вырвался хриплый голос дежурного:

– «Начальник заставы, срочно на КП! Связь со штабом группы, немедленный приём!»

Звук был таким резким в тишине, что старлей даже вздрогнул. Потом Чеботарев замер на секунду, и я увидел, как по его лицу прямо-таки расползается облегчение. Да такое детское и слабо скрываемое, словно его только что вызвали к доске, а потом прозвенел звонок.

Чеботарев уставился на колокол. Потом посмотрел на меня. Взгляд его снова стал пустым и каменным.

– Вопрос закрыт. Не обсуждается. Займись своими делами, товарищ прапорщик.

И он развернулся и зашагал к КП быстрой, почти бегущей походкой, оставив меня одного в рыжей пыли под палящим солнцем.

Вечером в столовой стояла та же духота, что и снаружи, только сгущённая запахом переваренной перловки и тушёного жира. Воздух был влажным и тяжёлым. Я стоял в проёме, давая глазам привыкнуть к тусклому, неприятному свету керосиновых ламп. Очередь ждущих своего нехитрого ужина бойцов двигалась лениво и сонно.

Котлом заправлял тот самый Караулов, что спрашивал меня о заставе. Видимо, вызвался кухарить. Он стоял на раздаче, бледный, как полотно. Руки у него дрожали, когда он черпал густую кашу. А рядом с ним, как тень, стоял здоровенный детина из отделения Горохова – тот, кого я приметил утром.

Детина сегодня дежурил по кухне, и, насколько я теперь знал, здоровяк был пулемётчиком. Парни из отделения Горохова звали его «Громилой». Такое прозвище подходило ему идеально: квадратная башка, руки как две толстые дубовые ветки. Казалось, он наблюдал за раздачей почти совсем не моргая. Взгляд его маленьких, заплывших глазок медленно полз по строю так, будто он был не бойцом-пограничником, а мясником на скотобойне, наблюдавшим за стадом овец.

К раздаче подошёл щуплый салага, только с поста. Лицо серое от усталости, под глазами синяки. Боец протянул котелок.

Караулов автоматически зачерпнул каши. Но тут «Громила» негромко хмыкнул. Повар замер. Детина медленно взял у него поварёшку, швырнул в котелок салаги половину порции, а остальное ляпнул обратно в котёл с таким видом, будто сделал уставшему вусмерть бойцу одолжение.

– На, получай.

Салага замер, смотря то на свой полупустой котелок, то на «Громилу».

– Серёг, я сегодня двенадцать часов был в наряде… можно, как положено? – голос у парня был тонким, каким-то дрожащим.

«Громила» усмехнулся. Усмешка у него была широкой и пустой.

– Положено? – он сказал это громко, на всю столовую. Несколько бойцов, уже сидевших за самодельными низкими столами, повернулись. – А по-моему, так и положено. Кто-то на периметре отсиживается, а кто-то по горам с «духами» в догонялки играет. Кому нагрузка – тому и паёк. Не нравится – иди офицерам жалуйся. Посмотрим, чего они тебе скажут.

При этом он, почему-то, посмотрел прямо на меня. Взгляд его стал каким-то вызывающим. В глазах недобро горели нехорошие огоньки.

В столовой наступила тишина, прерываемая только бульканьем котла. Все ждали. Я почувствовал на себе несколько солдатских взглядов.

Я украдкой, чтобы никто не заметил, вздохнул. Потом выпрямился и пошёл не к «Громиле», а к Караулову. Шёл медленно. Услышал, как за спиной зашептались бойцы. Повар, увидев меня, побледнел ещё больше.

– Повар, – сказал я ровно, останавливаясь перед раздачей. – По какой норме идёт раздача?

Караулов проглотил комок в горле. Его глаза метнулись к «Громиле», будто ища защиты.

– П-полная поварёшка, товарищ прапорщик… – прошептал он.

– Значит, недоложили. Исправить.

Караулов застыл в настоящем параличе. Его рука с поварёшкой дрожала.

«Громила» перестал улыбаться. Он выпрямился во весь свой рост, нависая над столом, как гора.

– Товарищ прапорщик, – сказал он с натужной, показной почтительностью. – Тут свои порядки. Кто реально работает, тот и ест. – Внезапно в его голосе появились неприятные нотки снисхождения. Здоровяк даже улыбнулся, – Ну ничего, вы тут человек новый. Скоро освоитесь.