Текст книги "Японский городовой"

Автор книги: Артем Мандров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

– Прошу покорнейше меня простить, Государь, но это был бортовой залп русского крейсера «Владимир Мономах»

Император отшвырнул драгоценную чайную чашу, которую всё ещё держал в руках, как будто ей не было и каких-то двухсот лет. Гармония мира всё ещё не была восстановлена.

Дубасов, с соизволения цесаревича возглавивший отряд кораблей сопровождения, рассчитывал малым ходом двигаться на запад, навстречу эскадре Назимова. На импровизированном военном совете, состоявшемся на привокзальной площади в ожидании микадо, Николай решил, что дальнейшее пребывание в Кобе лишено смысла, а продолжение его визита в Японию, разумеется, невозможно. Наканунеиз русского посольства в Токио пришло сообщение: туда с почтой поступило анонимное письмо, в котором утверждалось, что несмотря на провал первой попытки, дело будет доведено до конца, и русский принц будет изрублен. Теперь в существовании самурайского заговора сомневаться не приходилось, тем более что в кипе подшитой корреспонденции нашлось другое анонимное письмо от двадцать восьмого апреля, то есть за день до покушения. Там прямо в тех же выражениях сообщалось, что осквернению японской земли чужестранцами будет положен конец, и «русский принц будет изрублен». Начали ли действовать старые соратники Сайго, якобы возвращённого Николаем японскому народу42, или это было новое поколение самураев, оставалось непонятно, но сомневаться в их решительности и обширных возможностях не приходилось.

Осторожный Энквист предлагал вообще сразу направиться в Манилу, чтобы побыстрее покинуть японские воды, и оставить Назимову приказ двигаться следом. Цесаревич, однако же, счёл такое поведение недостойным наследника русского престола, и поддержал предложение Дубасова. На японские корабли предполагалось не обращать внимания, а в случае их нападения (чего в свете последних событий исключить было решительно невозможно) Николай приказал вести бой до полного уничтожения или сдачи неприятеля. Ободрённый такой диспозицией и волей цесаревича назначенный флагманом, Дубасов возглавил отряд на своём «Мономахе». «Память Азова» шёл за ним в кильватере на расстоянии полукабельтова, что позволяло переговариваться через рупор.

Движение судов в районе расположенных совсем рядом портов Кобе и Осаки было весьма оживлённым. Коммерческие пароходы, впрочем, ходили по одному, а между тем к зюйд-осту43 Дубасов наблюдал дымы и мачты не менее чем трёх судов, идущих, судя по обилию дыма, с нехарактерно высокой для торгашей скоростью. Кроме японских боевых кораблей, это не мог быть решительно никто. Имея вполне чёткие указания цесаревича относительно надлежащего образа действия, Дубасов лишь приказал увеличить ход до десяти узлов, продолжая следовать на зюйд44 вдоль берега. Японцы двигались наперерез, и определить их корабли пока не удавалось – дым скрывал и без того почти створившийся45 рангоут46.

Наконец, когда отряды уже порядочно сблизились, удалось определить по рисунку мачт головного: это оказался корвет типа «Конго», по мелким деталям – вероятно, «Хиэй». Судя по скорости сближения, японцы шли на десяти-одиннадцати узлах, что для старого корвета было скорее всего пределом. Так торопиться они могли лишь в единственном случае – для боя. «Мономах» на предельном напряжении изношенных котлов мог бы дать до пятнадцати узлов, а «Память Азова» и все семнадцать, если машинная команда не подведёт, но Дубасов не видел оснований так разгоняться. Проскочить мимо японцев было всё равно невозможно, пытаться уйти от них – значило показать трусость и подставить «Азов» продолжительному обстрелу вдогон. Куда действенней было сойтись с ними, и в случае открытия ими огня – сокрушить их в ближнем бою. Шансы старых корветов нанести сколько-нибудь существенные повреждения хотя бы одному из русских фрегатов капитан оценивал как ничтожные, а большую часть их огня должен был неизбежно привлечь к себе «Мономах» как флагман. Третьим кораблём в японской линии скорее всего была какая-нибудь канонерка, но и будь там хоть сам «Фусо», это ничего бы не изменило.

Японский отряд приблизился и развернулся, ложась на почти параллельный, слегка сходящийся курс. Третьим в японской линии оказался неизвестный корабль примерно в три тысячи тонн, и по некотором обсуждении на мостике «Мономаха» решили, что это новейший «Чиода», лишь несколько месяцев как полученный японским флотом. С расстояния в двенадцать кабельтов японцы подняли боевые флаги и некое сообщение, которое можно было истолковать как «За честь императора», и корветы открыли огонь из главного калибра.

Пока это выглядело скорее смешно, чем опасно, и Дубасов распорядился поднять сигнал «Прекратить огонь», и слегка довернуть, чтобы ускорить сближение. К его удивлению, по «Мономаху» стреляло лишь правое носовое орудие «Хиэй», все остальные целились по «Азову», хотя и дали пока далёкие промахи. К моменту, когда медлительные крупповские семидюймовки дали второй залп, линии сблизились до десяти кабельтов. Сразу вслед за ним японцы ввели в действие и средний калибр. Запас терпения и миролюбия Дубасова подошёл к концу, и он распорядился открыть огонь. В пристрелке на такой дистанции особой нужды для выученной команды «Мономаха» не было, и море перед бортом «Хиэй» вскипело от падения снарядов бортового залпа.

У Николая продолжала болеть голова. Виноват в этом был скорее уже не сабельный удар, лишь чудом не раскроивший череп, или близкий разрыв снаряда, а огромное нервное и мыслительное напряжение последних пятнадцати часов. Невозможно было поверить, что столько вместилось в столь короткий промежуток времени – покушение, ранение, медицинские хлопоты, поездка на поезде, обстрел и ответное избиение японцев в гавани, взятие города на шпагу, переговоры с японским императором… никогда ещё Николай не жил столь насыщенной, опасной и увлекательной жизнью. Однако же и башка трещала немилосердно.

Вошедший в кабинет Джоржи сообщил о приближении, предположительно, японского боевого отряда. Николай полагал, что все вопросы с японцами уже решены на встрече с императором, и опасаться в сущности нечего… но два вчерашних нападения приучили его к неприятным сюрпризам. Японский городовой снился ему полночи, неожиданно появляясь в самых разных антуражах, и Николай изрядно притомился и дурно выспался, убивая его во сне всё новыми способами. Оставаться в каюте было гораздо скучнее, чем лично наблюдать обстановку, и цесаревич направился на мостик.

Там уже собрались не только причастные к управлению кораблём моряки, но и офицеры свиты с князем Барятинским во главе. Генерал, получив ранение и побывав в деле, изрядно взбодрился и как будто даже помолодел. Николай поднял к глазам поданный ему бинокль, наблюдая за разворачивающимся японским строем. Раздавшийся гул японского залпа заставил его поморщиться и бросить:

– Японский городовой… они всё никак не уймутся…

Упоминание городового, уже ставшее среди офицеров родом шутки, означающей нежданную неприятность, заставило их рассмеяться. Два снаряда подняли всплески далеко от борта, среди мачт мелькнула тень третьего, басовито прогудев. Энквист, слегка занервничав, предложил цесаревичу пройти в боевую рубку, и Барятинский с видимым нежеланием присоединился к нему – ответственность боролась в нём с представлениями о надлежащем поведении в бою. Николай покачал головой:

– Не стоит праздновать труса на виду команды, господа. Пока это скорее нелепо, чем опасно. Однако же какого чёрта им нужно, хотелось бы мне знать? С микадо уже всё как будто решено…

Штурман «Азова» покачал головой и ответил:

– Ваше Высочество, они могли выйти в море до того, как Вы встретились с микадо… или вовсе ему не подчиняются.

– Судя по сигналам, они радеют как раз за его честь, – Георг закончил разглядывать флаги между мачт японских кораблей. Второй раз выстрелили 17-сантиметровки, заработал средний калибр корветов, борт «Чиоды» замигал бесконечной чередой вспышек, оглашая море сухим треском выстрелов. Ударил всем бортом «Мономах», заслонив головного японца чередой столбов воды, и Энквист со вздохом отдал приказ артиллерийскому офицеру:

– Откроем и мы огонь, пожалуй…

– По «Чиоде»?

– Да пожалуй что и по нему…

Артиллеристы «Чиоды» тем временем развили бешеный темп стрельбы, вплотную приблизившись к паспортной скорострельности орудий. Каждая из шести наведённых на «Память Азова» пушек выпускала в минуту до шести снарядов, правда, попаданий пока достичь не удавалось. Внезапно один из снарядов, шедших перелётом, врезался в рей. Веер осколков снаряда и обломков, выбитых из здоровенного, больше телеграфного столба, бревна, ударил поперёк мостика.

Николай пришёл в себя, с трудом разлепив веки. Перед глазами всё плыло, голова кружилась, тошнило. Лежать было жёстко и неудобно, знакомые голоса что-то резко говорили неподалёку. Напрягшись, Николай приподнял голову и попытался осмотреться. Он лежал на койке в корабельном лазарете, в углу, а в ногах койки примостился князь Барятинский. Голос Рамбаха зло сказал: «Да держите же его крепче!», прибавив следом грязное ругательство на немецком. Николай оттолкнулся руками и сел. Всегда любезный и предупредительный доктор, в залитой кровью накидке, ловко орудовал короткой пилой, отрезая распластанному на столе, рвущемуся из рук санитаров матросу ногу выше колена. Все койки были заняты, на соседней лежал с закрытыми глазами мертвецки, иззелена бледный капитан Ломен, укрытый подоткнутой под матрас простынёй, и Николай вдруг вспомнил, что не навестил его ни разу с момента злосчастного попадания в гавани. Корабельный врач торопливо перевязывал ещё одного раненого, стоящего прямо в проходе, а двое санитаров выносили прочь обмякшее, залитое кровью тело с болтающейся из стороны в сторону головой. Николай поднялся, пошатнувшись, и спросил у вскочившего поддержать его Барятинского:

– Что со мной?

– Вас контузило обломком рея, Ваше Высочество, случайное попадание в мачту…

– Да что же это за чёрт знает что такое!.. – внезапно накатившая, неведомой ему доселе силы ненависть накрыла цесаревича с головой. Какие-то мерзкие ничтожества смели уже в который раз нападать на Него, покушаться на Его жизнь, причинять смерть, боль и страдания защищающим Его подданным. Ничего, им недолго осталось…

Волна ненависти схлынула, унося с собой боль и слабость, оставляя холодную, расчётливую злость и покалывающую кончики пальцев энергию. Стремительным шагом Николай двинулся прочь из лазарета, не замечая шарахнувшихся с прохода санитаров. Князь Барятинский с трудом поспевал за ним.

Безошибочно найдя путь из укрытого броневой палубой лазарета наверх, Николай тут же поднялся на кормовой мостик и осмотрелся. Боевые линии сошлись до пяти-шести кабельтов, попадания перестали быть случайными, и бой принял решительный характер. «Мономах» как раз с грохотом окутался дымом очередного залпа, вколотив три шестидюймовых снаряда в головного японца. Артиллерия того молчала, в нескольких местах виднелся дым или языки пламени, лишь с кормы зло и часто тявкала какая-то малокалиберная пушка. Второй японский корабль казался почти невредимым, его орудия стреляли редко и, похоже, мазали. С третьего продолжали засыпать «Азов» снарядами, темп его стрельбы если и снизился, то ненамного. Примерно каждый десятый снаряд теперь попадал в цель, раздавался грохот взрыва или металлический «Бамс!», где-то вспыхивало пламя, где-то раздавались крики. Корма «Азова» густо дымила, орудия отвечали вразнобой, гораздо реже, и без видимого эффекта. На борту японского крейсера виднелись следы лишь двух или трёх попаданий. Дали залп восьмидюймовки «Мономаха», и на японском флагмане с жутким треском и скрежетом рухнула за борт грот-мачта. Тут же снова грохнул залп шестидюймовок, с кормы противника полетели в стороны металлические клочья, а настырная пушка наконец заткнулась. Было видно, что дольше ещё четырёх-пяти залпов японский флагман не продержится, однако и ждать, пока Дубасов прикончит его, а за ним второго и третьего противника, тоже было нельзя. Николай принял решение и решительно двинулся с мостика вниз.

В батарейной палубе «Памяти Азова» царил хаос. Командовавшего стрельбой офицера ранило ещё в самом начале боя, предоставленные сами себе комендоры палили каждый на свой лад, и толку от их стараний было немного. Оглядевшись, Николай подошёл к среднему орудию и со словами «Позволь-ка, братец» попытался отстранить наводчика от прицела. Матрос начал было, не отрываясь от пушки, посылать его малым петровским загибом47, но был прерван начальственным рыком князя Барятинского, не успев разогнаться. Совершенно не смутившись, комендор отступил в сторону, объяснившись:

– Простите, Вашвысоч, не признал в горячке!

Николай любил побаловаться в свободное время стрельбой, неплохо, как ему самому казалось, владел винтовкой, и мушка и целик, через которые наводилось орудие, были ему прекрасно знакомы. Корабль довольно плавно колыхался на пологой волне, замирая ненадолго в крайних положениях. Поняв, что в этот момент и необходимо производить выстрел, цесаревич покрутил штурвал вертикальной наводки и сообразил, что на такой дистанции в ней, пожалуй, вовсе нет нужды. Расстояние было уже меньше версты, цель – длиной в сто шагов и высотой с двух– или трёхэтажный дом, и попасть в неё представлялось делом вовсе не невозможным. Выгадав подходящий по его мнению момент, Николай скомандовал:

– Пали!

– Извольте отступить в сторону, Вашвысоч, пушке для отката место нужно! – браво гаркнул наводчик, перекрикивая только что выстрелившее другое орудие. Николай сделал шаг влево, какой-то там номер, стоявший со шнуром в руке, дёрнул его, пушка оглушительно выстрелила и покатилась назад и вверх по массивным наклонным салазкам, а затем, достигнув верхней точки – снова вперёд, на исходную позицию. Николай внимательно смотрел в орудийный порт, и вроде бы увидел столб воды, поднятый его снарядом… но примерно в это же время выстрелило другое орудие, и второй столб стоял ближе к цели и дальше вперёд, медленно опадая, и понять где чей, было невозможно. Ладно же…

Обслуга орудия уже деятельно суетилась, заряжая его, также откуда-то появился князь Кочубей, вставший рядом с Барятинским. Пожилой генерал внимательно наблюдал за Николаем, но ничего не говорил, ну да и слава Богу. Николаю было интересно самому со всем разобраться, а вот пытаться отдавать команды так, чтобы его было слышно на всей палубе, не стоило и начинать – голос не тот. Какой-нибудь математик с логарифмической линейкой рассчитал бы данные для стрельбы за секунды, но тут не было ни математиков, ни линейки, зато были Николай, гвардейский офицер, генерал с подзорной трубой в тубусе на боку, и куча матросов, и решение предстояло найти методом проб и ошибок.

– Вы здесь, Виктор Сергеевич? Вот и отлично, будете моим голосом. А ваша, Владимир Анатольевич, подзорная труба цела? Тогда вы – моими глазами.

Негромкие приказания Николая, повторённые во всю глотку штабс-ротмистром, разнеслись на всю батарею:

– Орудия, заряжай! Наводка по вертикали ноль, по горизонтали три градуса вправо от трубы «Чиоды». По готовности доложить, без приказа не стрелять!

– Готов! Готов!..Готов….. – донеслось последовательно от пяти орудий.

Николай выждал время, чтобы выстрел произошёл в нужный момент с учётом задержек, и приказал:

– Пали.

– Пали! – проорал Кочубей. Три орудия выстрелили почти сразу, запоздав на доли секунды, четвёртое чуть позже, пятое с задержкой секунды на три. Три столба воды поднялись почти у борта «Чиоды» чуть позади трубы, четвёртый ближе и куда дальше к носу вражеского корабля, следов падения пятого вообще не было видно. Николай подошёл к выстрелившей четвёртой пушке… так и есть, не три, а восемь градусов.

– Ты на сколько вправо наводил, братец?

– Простите, Вашвысочство, великодушно, как вспомнил, так и наводил… Их благородие господин лейтенант показывали цыфири, ещё в Питере, да уж забыл всё… да и стоял по тогдашней перекличке пятым нумером48…

– Господи помилуй… – только и смог ответить Николай. Теперь стала понятна причина столь значительной разницы в действии стрельбы «Мономаха» и «Азова». Вернувшись к центральному орудию, цесаревич спросил у наводчика:

– А ты, братец, цифры знаешь?

– А то, Вашвысоч, все десять выучил! – с гордостью ответил матрос.

– Молодец, братец! Ступай тогда, смени наводчика на втором орудии, он ни бельмеса в них не смыслит.

– Рад стараться, Вашвысоч! Будет исполнено!

Способность остальных наводчиков разбирать цифры была, однако, под большим вопросом, и Николай приложился к прицелу, и видоизменил приказ:

– Наводи по горизонту на палец впереди трубы «Чиоды»!

– Благодарствуем, Вашесочество, так-то оно понятнее… – донеслось от соседнего орудия слева: – Готов!

Отрапортовали о готовности и остальные орудия. Николай в свою очередь переучёл все задержки, и отдал команду ещё до того, как фрегат замер в крайнем положении качки:

– Пали.

– Пали! – продублировал Кочубей. Четыре орудия выстрелили слитно, пятое опять затянуло, и выпалило только когда Барятинский выкрикнул:

– Попадание! «Чиоде» снесло трубу и мостик!

По батарее разнеслось громовое «Ура». Под его аккомпанемент появился Волков, и Николай попросил его:

– Евгений, дальняя в корму пушка отчего-то сильно запаздывает, разберись, пожалуйста…

– Сделаю… – Волков убежал, и через несколько секунд от последнего орудия донёсся чей-то вскрик, и поток отборной гусарской брани. От пушек снова пошли рапорты о готовности.

Капитан Дубасов пребывал в состоянии, близком к бешенству. Проклятый «Хиэй» поглощал залп за залпом. Его артиллерия была выбита, грот-мачта снесена, труба покосилась, а на корме бушевал пожар… но японский корвет проглатывал попадающие в него снаряды и упорно отказывался тонуть. Терпеть это не было больше никаких сил, «Азову» под обстрелом «Чиоды» явно приходилось нелегко, а разделять огонь на несколько целей капитан не хотел – каждая из них продержится не вдвое дольше, а втрое или вчетверо. Убедившись, что все нормальные средства не помогают, Дубасов пошёл на крайние меры:

– Передайте к орудиям, если от следующего залпа «Хиэй» наконец потонет, всем артиллеристам от меня к ужину двойную винную порцию. Заряжать бронебойными. Если не потонет… они меня знают... лучше бы потонул.

Цывинский, управлявший огнём, для гарантии выждал чуть дольше, и залп получился бортовым: обе восьмидюймовки и шесть шестидюймовок. Помогло ли обещанное поощрение, или угроза капитана, но промах дали только одна или две пушки, и как минимум шесть снарядов легли в ватерлинию старого корвета или чуть ниже неё. Ни тонкая броня кованого железа, ни изношенный дальними походами корпус этого не выдержали, и японский флагман, содрогнувшись, начал зарываться носом и крениться отчего-то на дальний, неподбойный борт, заворачивая влево, прочь от врага. По палубам «Мономаха» прокатилось «Ура», Дубасов выкрикнул в рупор: «Молодцы, братцы!» и скомандовал к повороту, чтобы обрушить на шедший до сих пор вторым в японской линии «Конго» следующий бортовой залп. К моменту готовности восьмидюймовок поворот был закончен.

Теперь «Мономах» резал нос японскому корвету, вынужденному проходить мимо медленно заваливающегося на борт «Хиэй», и залп пришёлся наискосок, от правой скулы к корме. Заряжены были вновь бронебойные, и лишь один из шестидюймовых снарядов пришёлся в бронепояс, вмял и перекосил железную плиту, и взорвался внутри, превратив помещения в носу «Конго» в мешанину скрученного железа и горящего, исковерканного дерева49. Ещё две стальные бомбы пронизали весь корабль выше пояса, одна из них разорвалась где-то ближе к корме, а вторая прошла навылет. Внутренние связи корпуса были нарушены, он начал деформироваться, однако самым страшным было не это.

Орудия главного калибра корветов, крупповские 17-сантиметровые пушки, были установлены в небронированых полуказематах, направленных в нос и по борту. Закрытые сверху, снизу и со внешней стороны борта, казематы были открыты в сторону главной палубы, где располагалась батарея 15-сантиметрового среднего калибра. Пушка правого стреляющего борта была развёрнута на траверз и направлена на «Память Азова», затвор её был открыт, снаряд заряжен, а шёлковые картузы с порохом как раз забивали в казённик. В этот момент бронебойный восьмидюймовый снаряд с «Мономаха» влетел в открытую амбразуру каземата и разорвался, попав в ствол орудия ближе к казённой части.

Многотонный удар сорвал пушку с места и разорвал её на части, осколки восьмидюймового снаряда и обломки орудия превратили всех поблизости в окровавленные ошмётки мяса, проломили борт и палубы сверху и снизу. Казённая часть орудия почти уцелела, но следом взорвался заряженный в неё снаряд, порох в казённике воспламенился, и силой взрыва был вышвырнут наружу с огромной скоростью в полусгоревшем состоянии. Сноп огня спалил иссечённые кусками стали останки орудийной обслуги, воспламеняя вообще всё, что могло гореть, вплоть до самого железа.

Это было ещё не всё. Многочисленные гардемарины, составлявшие большую часть экипажа «Конго», с самого начала боя демонстрировали истинно самурайское превосходство духа над материей, подавая боеприпасы к орудиям быстрее, чем ограниченные откатом и операциями с затвором заряжающие успевали их выстреливать. Сложенные возле пушки картузы с порохом воспламенились, а снаряды принялись рваться один за другим. Вал огня хлынул из полуказемата наружу, на главную палубу, где в 15-сантиметровой батарее тоже с избытком хватало пороха и снарядов, готовых к выстрелу. Всё это, разумеется, тоже вспыхнуло и начало взрываться. От мгновенно поднявшегося жара гнулось железо набора корпуса, загорелась деревянная обшивка, не говоря уже о краске. Весь корвет за считанные секунды оказался охвачен пламенем, он был обречён, и гибель его была ужасна.

Удовлетворённый произведённым действием, Дубасов вновь крикнул в рупор «Молодцы, братцы!», и вновь ответом ему стало матросское «Ура!», на этот раз слегка обескураженное.

Трюмный механик «Чиоды» был немало удивлён, когда прибежавший сверху матрос почтительно, но торопливо попросил его подняться и принять командование кораблём. На недоумённый вопрос о том, что мешает командовать капитану, и где остальные офицеры, матрос лишь ответил, что помощник главного механика занят из-за упавшей тяги и отказался, а остальных… нету.

Поднявшись наверх, трюмный вынужденно признал, что да… ни трубы, ни мостика, ни рубки, ни находившихся там офицеров… нету. Каких-то десять минут назад он, не занятый ничем пока по своей части, поднимался наверх, и вместе с остальными посмеялся над беспомощными потугами засыпаемого снарядами скорострелок огромного русского трёхтрубного крейсера. Сейчас же офицеры были буквально сметены за борт вместе со всем, что ещё недавно возвышалось над палубой. Лишь отдельные куски мяса лежали среди искорёженного, дымящегося металла, и на одном из них трюмному удалось разглядеть капитанский эполет. Как управлять кораблём при полном отсутствии мостика и рубки, трюмный не знал.

Спереди по курсу раздался раскатистый, переливающийся словно грохот горной лавины, рокот множественного взрыва, и приведший трюмного наверх матрос выдохнул, глядя туда: «Аматэрасу, смилуйся...» Трюмный тоже перевёл взгляд вперёд, и в ужасе содрогнулся. Прямо по курсу, в каком-то кабельтове, «Конго» таял как брошенная в камин свеча в поднявшемся до середины мачт пламени, гнулись мачты и искривлялся корпус, охваченные огнём люди падали с его кормы в море, и жуткий вой сгорающих заживо юношей перекрыл даже грохот беспрестанно бьющих орудий. Рядом с ним медленно и тихо ложился на левый борт до сих пор ведший отряд «Хиэй», зарываясь в серые волны. Из-за его корпуса выходил, выскальзывая из окутывающего его облака сгоревшего бурого пороха, волоча за собой хвост чёрного дыма из высоких труб, сверкая невредимой, без единой царапины, чёрной краской бортов, разрубая волны прямым форштевнем, словно топором – воплощение ужаса, палач Кобе, чёрный демон Севера, русский крейсер «Владимир Мономах».

Со стороны русского корабля донёсся резкий выкрик, и следом за ним многоголосое жуткое завывание, как будто хор демонических глоток произносил чужеземное проклятие. Вслед за тем орудия второго крейсера, до сих пор бившие бестолково и вразнобой, ударили разом. Корпус «Чиоды» содрогнулся, палуба больно ударила по ногам, заскрежетал сминаемый металл, и последовавший внутренний взрыв заставил всех на палубе пошатнуться. Прекрасно знакомый с внутренним расположением корабля, трюмный догадался мгновенно: сдетонировала заряженная в аппарат правого борта торпеда. Масштаб разрушений, причинённых этим взрывом и попаданиями снарядов, было страшно даже представить. Между тем «Мономах» закончил разворот, и дал бортовой залп. Лавина стали и огня пронеслась по верхней палубе «Чиоды», удушливый дым затянул всё вокруг. Чудом оставшись невредимым, оглушённый и задыхающийся, трюмный огляделся. Стоявшая рядом 47-миллиметровка левого борта исчезла со всей обслугой, на её месте в фальшборте и палубе зияла огромная дыра. Большая часть попаданий пришлась ближе к корме, там стремительно занимался пожар, и крейсер слегка осел и накренился налево. Носовая 120-миллиметровка попыталась навестись на новую цель, но на мостиках «Мономаха» заработали пятиствольные пушки, и полтора десятка стальных болванок изуродовали орудие и перебили прислугу за десять секунд. Не способный двинуться с места, не знающий, кому и что приказывать, трюмный мог лишь бессильно наблюдать, как новенький крейсер на глазах превращается в груду окровавленного металлолома.

Новый залп «Памяти Азова» вывел его из ступора. Палуба вновь подпрыгнула и ударила по ногам, грохоту взрывов вторил скрежет металла, корабль зарылся в волну, черпая воду правым бортом. Подбежав и выглянув в орудийный порт, трюмный поразился. Сразу несколько русских снарядов ударили в расположенные рядом плиты броневого пояса, и эти плиты согнуло и вырвало вместе с обшивкой, к которой они были прикреплены болтами. Правого борта по ватерлинии на протяжении более чем десяти шагов теперь у «Чиоды» просто не было, вода вливалась внутрь, растекаясь поверх тоже покорёженной броневой палубы. Крейсер был обречён. Если даже вода не заполнит внутренние помещения прямо сейчас, следующего залпа обоих врагов ему не пережить. Беглецы из Кобе не врали: русский колдун-капитан и правда призвал демона, вселившегося в крейсер, ничем иным объяснить столь чудовищную точность и эффективность огня было невозможно. Теперь ещё один демон вселился и во второй крейсер, что делало любое сопротивление заведомо бессмысленным, всё равно наутро оба русских корабля будут сиять как новенькие. Ну что же, сорок семь ронинов показали, как надо действовать, если всё потеряно, и надежды на победу нет вообще…

Поняв наконец, что можно сделать, трюмный бросился по палубе, крича изо всех сил:

– Прекратить стрельбу! Остановить машину! Спустить флаги! Поднять белый флаг!

От пушек пришли рапорты о готовности, и Николай уже привычно принялся выжидать, чтобы вовремя подать команду к залпу. «Бамс!» – возле ближнего к носу орудия внезапно раздался оглушительный лязг, стальная болванка в четыре и семь десятых дюйма пронизала борт, разбрызгав его обломки во все стороны, разваливаясь на части сама, но не разорвавшись. Половина обслуги этого и соседнего орудий, однако, была переранена и без того.

Николай, укрытый от осколков массивными телами двух пушек, не пострадал. Привычные спокойствие и невозмутимость, превратившиеся в бою в холодную расчётливость, позволили ему продолжать вести внутренний отсчёт, и в нужный момент он подал команду «Пали!» и лишь затем оглянулся.

Кочубей, не затянув ни секунды, рявкнул «Пали!» в ответ, и к изумлению видящего убитых и раненых Николая, выстрелили все пять пушек – четыре слитно и почти вовремя, и лишь кормовая опять затянула. Оттуда немедленно донёсся осатанелый рык Волкова:

– Да ты никак нарочно, с...ка! – и раздались звуки глухих ударов по мягкому и жалобные взвизгивания. Николай не обратил на это никакого внимания. Он мучительно пытался понять, какие команды нужно отдать, чтобы унесли раненых и привели новых матросов, но на его глазах всё произошло само собой. Уцелевшие и раненые моряки принялись перезаряжать орудия, пожилой комендор хлопотал возле первой пушки, что-то поправляя и налаживая, и лишь закончив, отошёл в сторону и упал на колени, кашляя кровью. Убитых и смертельно раненых отнесли к нестреляющему борту, раненых просто тяжело, то есть тех, кому оторвало руку или распороло живот, увели или унесли в лазарет. Легкораненые вообще не собирались покидать свои посты. Откуда-то появились сменные матросы, и всё шло ровно так, будто ничего и не случилось, безо всякого вмешательства офицеров. Даже никаких криков, кроме стонов раненых, не было слышно. Лишь рядок тел, некоторые из которых ещё вздрагивали в агонии или корчились от боли, показывал, что попадание действительно было.

Князь Барятинский подошёл и встал рядом и, поймав взгляд Николая, непонятно сказал:

– Да офицеры уже все убиты, резерву давай…

Решив про себя спросить об этом при случае, Николай задал другой вопрос:

– Попали?

– Близкий недолёт, почти попадание.

– Ясно… – Николай был уверен, что подал команду вовремя. Видимо, сказались другие причины...

От кормового орудия пронесли ещё одно тело, с разбитой в кровь головой, в разорванной робе, и уложили к убитым. Матрос корчился и зажимал руками живот, изо рта у него шла кровь. Снова пошли рапорты о готовности, даже от вроде бы повреждённого первого орудия, и Николай вновь вернулся к прицелу центральной пушки, выжидая момент:

– Пали.

– Пали!

Все пять пушек выстрелили разом, протянулись бесконечные полторы или две секунды полёта снарядов, и борт «Чиоды» окутался дымами разрывов, а затем вспух изнутри клубами пламени. Барятинский опустил подзорную трубу:

– Попадание, все пять снарядов, внутренний взрыв! У японца в борту пролом сажени в три!

– Прицел не менять! – Николай решил продолжать бить в ту же точку. Вести точную стрельбу, пытаться выбить раскиданные по всему кораблю орудия – слишком тонкая игра для случайных командиров, управляющих необученным экипажем. Но снаряды раз за разом ложатся примерно в одну линию, а где была труба – там должны быть и котлы, и если удастся поразить их, то «Чиоде» точно конец.

С верхней палубы кубарем скатился матрос, выкрикнул во всю глотку:

– «Хуей», мать его б…., тонет, «Мономах» поворачивает нам на выручку! Их королевское благородие Георгий просят так держать, разноси японца в щепки, ..и его мать! – и стремглав унёсся вверх по трапу, как белка по сосне.