332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Аркадий Арканов » Jackpot подкрался незаметно » Текст книги (страница 7)
Jackpot подкрался незаметно
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 23:07

Текст книги "Jackpot подкрался незаметно"


Автор книги: Аркадий Арканов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Слушайте, хлябь вашу твердь! – бьет Н.Р. кулаком по столу. – Идите и спите дома! А мы здесь без вас разберемся!..

– Объясню!.. Все сейчас объясню! – возникает из небытия Индей Гордеевич. Настал его момент. Сейчас он выскажет Н.Р. свое мнение. Он зевает в последний раз. Сон как рукой сняло. Смелость необыкновенная! Легкость и эйфория. – Прошу прощения, но при крайнем физическом утомлении у меня совершенно ясная голова, и лично я считаю, что зря мы связываемся с этим произведением, какому бы автору оно ни принадлежало.

– Интересно, – говорит Н.Р.

– Весьма интересно, – подхватывает Алеко Никитич.

– Да, да, – продолжает Индей Гордеевич. – Журнал наш читаем всеми слоями населения – и школьниками, и домохозяйками, и пенсионерами…

– Так это же прекрасно! – восклицает Алеко Никитич и, ища поддержки, смотрит на Н.Р.

– Прекрасно, – соглашается Индей Гордеевич, – но не совсем. Произведение оказывает определенное воздействие на некоторые аспекты человеческих взаимоотношений.

– Так это ж хорошо! – понимает Н.Р. – Вот почему вы зеваете!

– Это началось сразу после прочтения, – таинственно говорит Индей Гордеевич и продолжает: – Поэтому я и боюсь, что если произведение окажет такое же действие на школьников, на рабочий класс, на колхозников, то последствия могут быть непредсказуемы… Интеллигенция – черт с ней! Она нас не читает.

– Ну, вот что! – Н.Р. встает из-за стола. – Я это прочту. – Он кладет руку на произведение. – Проверю. – Пододвигает телефон, отодвигает стакан с чаем. – Посоветуюсь с кем следует, и решим! – Достает из ящика папку и, отодвинув телефон, снова кладет ее в ящик. – А вы пока работайте, засылайте в набор, иллюстрируйте… Только Бабенлюбену не давайте, хлябь его твердь! Голову оторву!

Н.Р. придвигает телефон, втискивает ноги в туфли и, застегнув пиджак, набирает номер.

– Пельземуха Сергеевна? – ласково поет он в трубку. – Добрый день, дорогая… Как здоровье! Супруг как?.. Ну и отлично… Кланяйтесь ему… Пельземуха Сергеевна, сам у себя?.. Соедините меня с ним, как освободится… Спасибо, милая… – Н.Р. кладет трубку, выбирается из туфель, отодвигает телефон, придвигает стакан с карандашами, достает из кармана платок, разворачивает его, складывает вчетверо, прячет в карман, отодвигает стакан с карандашами и заканчивает сурово: – Так и передайте! И ему голову оторву, и вам, хлябь вашу твердь!

Н.Р. вяло машет рукой в сторону двери и Алеко Никитич с Индеем Гордеевичем выходят из кабинета.

А Н.Р., держа руку на телефоне, наугад открывает рукопись и читает:

«Уже несколько дней и ночей Чикиннит Каело не покидал свою приемную террасу, составляя все новые и новые пламенные воззвания горожанам, и уже несколько дней и ночей не сводили глаз с приемной террасы четыре представителя службы молчаливого наблюдения, ожидая знака Чикиннита Каело, но любезный посетитель, бритоголовый бородач, не появлялся. А события принимали довольно скверную окраску… Па-па-па… Пе-пе-пе… Никогда еще великий мадрант и его страна не были так сильны, как сегодня. Никогда еще небо над нашими головами не было столь безоблачным. Людоеды из Страны Поганых Лиц… па-па-па… Жалкие людоеды из Страны Поганых Лиц… пе-пе-пе… Презренные людоеды из Страны Поганых Лиц затеяли против мадранта Великий Поход… пе-пе-пе… поход, равносильный самоубийству. Все ближе к нашим берегам их неуклюжие тихоходные фрегаты. И каждая, даже самая ничтожная волна, и каждое, даже самое легкое дуновение ветра приближают… па-па-па… неотвратимо приближают их к неминуемой гибели… пе-пе-пе… неминуемо приближают их к неотвратимой гибели… па-па-па… неизбежно и неминуемо приближают их к неотвратимой… пе-пе-пе… Чикиннит Каело вытер пот… Небо! Взгляни, как устал несчастный Чикиннит Каело!.. Оцени, высокий мадрант, величайшую степень преданности тебе Чикиннита Каело!.. Пе-пе-пе… Но наше непобедимое, уверенное в своих силах воинство улыбается врагу всеми амбразурами своих укреплений. Оно встретит непрошеного пришельца смехом сабель и хохотом свинца!.. И уже слышится в воздухе знакомое „клац-клац-клац“. Это стучат от страха их поганые челюсти!.. Па-па-па… И уже раздается в воздухе знакомое „клоц-клоц-клоц“. Это дробятся о священные камни их поганые желтые кости!.. И в этот радостный тяжелый час… Пе-пе-пе… Слишком сильно… И в эту радостную тяжелую минуту… находятся отдельные маловеры… па-па-па… находятся два-три маловера, которые боятся некогда любимейшего пса нашего мадранта, а ныне взбесившееся собачье отродье, которое скачет по горам, вызывая законный смех и ненависть даже у женщин, стариков и детей своими безвредными злобными выходками!.. Чикиннит Каело сделал два глотка тонизирующего миндаго… И многим из этих двух-трех маловеров, которым наверняка мозги припекло временным солнечным перегревом, представляется по ночам некий Ферруго, призывающий собак разорвать своих хозяев… пе-пе-пе… забыв, что подлинная собака готова жизнь отдать за своего хозяина… па-па-па… выдавая желаемое за действительное, кое-кому кажется, что кое-какие горожане и рыбаки, следуя призывам несуществующего Ферруго, уходят в горы и там обезоруживают армейские отряды, забывая о том… Что это? Неужели Чикиннит Каело почувствовал желание?.. Жеггларда! Жеггларда!.. Так и есть!.. Будь проклято это воззвание!.. Чтобы именно сейчас… Жеггларда… Забывая о том… пе-пе-пе… что в действительности некоторые горожане и рыбаки… па-па-па… ох, Жеггларда… уходят в желанные горы и проводят там свободное время… Жеггларда… в тенистой прохладе скалистых гор и вершин… я спешу к тебе, Жеггларда… мирно общаясь с воинами мадранта, которые добровольно дают им поиграть своим оружием… па-па-па… пе-пе-пе… па-па-па… пе-пе-пе… обними меня, Жеггларда!.. И горожане в патриотическом порыве… крепче, Жеггларда… предлагают воинам своих жен, которые в томительном экстазе… я разрушаю тебя, Жеггларда-а-а… издают любовный крик… па-па-па…

Чикинниту Каело стало легче… Прочь, Жеггларда! Нашла время будоражить Чикиннита Каело! Позор какой!.. Жара…

Пот градом лил с Чикиннита Каело… издают любовный крик, который кое-кем из маловеров принимается за призывный клич обезумевшего животного…

Чикиннит Каело обрел прежнюю поступь… тем более что нет никакого Ферруго, потому что он просто не существует… пе-пе-пе… Но даже если бы и возник такой сумасброд, то каждый честный горожанин его выследит, схватит и бросит к ногам мадранта, за что будет произведен в ревзоды, о чем великий мадрант уже издал соответствующий указ, ибо стать ревзодом мечтает любой простой горожанин… па-па-па… Успокойся, Карраско! Умерь свой гнев! Завтра все горожане как один устремятся к твоей пылающей от жажды вершине и в горстях принесут тебе драгоценную живительную воду, чтобы напоить и умилостивить тебя, Священная Карраско, и обратить твой гнев на несуществующего Ферруго, который накликал на нас небывалую временную жару и тем вызвал твое справедливое негодование!.. Па-па-па… Напоим же завтра Карраско, которая есть! Отловим сегодня Ферруго, которого нет! И ждут нас прохлада и счастье, которые нам подарит за это высокий и славный мадрант!..

И, довольный созданным, Чикиннит Каело в изнеможении откинулся на спинку кресла.

Бритоголовый возник перед ним неожиданно, как из воздуха, значительно раньше условленного срока… Па-па-па… У Чикиннита Каело так заколотилось сердце, что стало казаться, будто бритоголовый слышит этот звук. Но бритоголовый, так же бесстрастно глядя на Чикиннита Каело своими зелеными глазами, протянул ему свернутый в трубочку лист дорогой бумаги. Ферруго благодарит хозяина „Альманаха“ за желтый камень и, ободренный, предлагает Чикинниту Каело новое творение, рассчитывая на удачу и доброе расположение… Пе-пе-пе… Несомненно, любезный посетитель, несомненно… Чикиннит Каело, тяжело дыша, с трудом подавляя волнение, поднялся и, подойдя к оконному проему, раздвинул вьющиеся живые занавеси, что являлось знаком для четырех представителей службы молчаливого наблюдения… Па-па-па… Конечно, любезный посетитель… Вот только душно сегодня, не правда ли?..

А четыре представителя службы молчаливого наблюдения уже вышли из своих укрытий.

Чикиннит Каело дрожащей рукой взял у бритоголового листок дорогой бумаги и, еле передвигая ставшие вдруг свинцовыми ноги, вернулся на свое место… Пе-пе-пе… Сейчас, сейчас, любезный посетитель. О небо, па-па-па… как же трудно дышать старому Чикинниту Каело!

Но ему не стало легче даже после того, как на бритоголового набросили черный мешок и, перевязав цепями, выволокли на улицу.

Душно! Нет спасения от духоты!.. Пе-пе-пе… Чем-то тяжелым бьют Чикиннита Каело по затылку и по вискам. А написанное на дорогом листке бумаги расплывается, и буквы становятся красными и затевают какую-то невероятную пляску… Па-па-па…

 
Раб свою жизнь проживает по-рабски в тоске по свободе.
Хвалит вчера, проклинает сегодня, надеясь на завтра.
Но наступает его долгожданное завтраИ что же!
Он уже хвалит все то, что вчерапредавалось проклятью…
Он проклинает все то, что вчераему было надеждой,
Снова надеясь на завтра, и завтра опять наступает…
Только раба уже нет – он вчераперебрался в могилу,
Детям своим завещая надежду на новое завтра
Что же рабу в его жизни проклятой тогда остается,
Если вчерашнее он никогда возвратить не сумеет,
Если извечное завтранесчастный увидеть не сможет!
Только одно – утолить свою жажду свободы сегодня!..
 

Па-па-па… Пе-пе-пе… Кто же этот Ферруго?

Но Чикиннит Каело уже не узнает, кто такой Ферруго, он даже не поднимет голову, когда к нему войдет новый, взамен казненного, старший переписчик и увидит сидящего на своем месте Чикиннита Каело с листком дорогой бумаги в руках. На его лице застынет вопрос, на который он уже не получит ответа. И не услышит Чикиннит Каело нового мощного рыка Священной Карраско, и даже заметить не успеет Чикиннит Каело, что он уже умер».

Но странное дело. Ничего похожего на то, что говорил этот взбесившийся Индей, Н.Р. не испытал. В его воображении прошли все заслуживающие внимания женщины, но ни одна не затронула его больше, чем обычно… Ариадна Викторовна на пляже, грудью деформирующая лицо Демиса Руссоса на майке. Длинноногая мулатка с острова Фиджи, затанцевавшая его до сердечного приступа, до потери сознания, до падения с ушибом носа об ее крутое бедро. И все. И лишь высказывание капитана пассажирского лайнера: «Чай вприкуску, мулатка – вприглядку». И только…

Ни даже товарищ Анчутикова из мордовского облсовпрофа со своими зазывными песнями и оленьими шкурами. Ноль. Пустой звук…

Раздался телефонный звонок, и Пельземуха Сергеевна бесстрастно произнесла: «Соединяю».

Н.Р. опять втиснулся в туфли и превратился во внимание…

XIII

Бестиев появляется в редакции, как всегда, неожиданно. Никто никогда не может сказать в какой момент он явился. Не было, не было – и вдруг есть. Поправляет волосы, смотрится в зеркало. «Красив! Дьявольски красив!» Гладит ручку Ольге Владимировне.

– Ну, что там?

– Где?

– Там. – Смотрится в зеркало. – С рукописью. – Украдкой нюхает собственные подмышки.

– По-моему, собираются печатать.

– Да? – Поправляет волосы, шумно затягивается. – А тебе нравится? Пускает дым в Ольгу Владимировну.

– Нравится. – Ольга Владимировна отмахивается от дыма.

Бестиев выходит от Ольги Владимировны.

– А что нравится? Скажи, что нравится? – спрашивает Бестиев у Зверцева, который все еще правит Сартра.

– Не знаю. Я правлю Сартра.

– Сартра? – Бестиев дымит в лицо Зверцеву. – А кто это? – Смотрится в зеркало. – Что-то я такого не слышал. Олдриджа знаю… Как ты говоришь? Сартра? – Грызет орехи. – Он кто?.. Философ?.. – Записывает Сартра в записную книжку. – А что это за стихи, если в них нет рифмы? – Это Бестиев отрывает пуговицу у Свища.

– Белые стихи. Гекзаметр.

– Как ты говоришь? Гекзаметр? – Записывает «гекзаметр» в записную книжку. – А про что? Скажи, про что?

– Не знаю. Ритмика… Пластика.

– Никто не знает! – Бестиев теребит Сверхщенского. – Про рабов? А кто такие рабы? – Бестиев смотрится в зеркало. Садится напротив Дамменлибена. – Смысл-то в чем?

– Б-б-бардак совсем зашиваюсь ты с Катюхой помирился? Она х-х-хорошая деваха слушай дай пятерку тещу на дачу перевезти.

– Вот вы умный человек. – Бестиев угощает Индея Гордеевича фирменными сигаретами. – Чего вы в нем нашли?

– Между нами говоря, я тоже против. Но это строго между нами.

– Я со всеми говорил. – Бестиев входит к Алеко Никитичу. – Никому не нравится, – Бестиев успевает посмотреться в зеркало. – Свищ плюется, Зверцев морщится. – Алеко Никитич втягивает носом воздух. Бестиев принюхивается к своим подмышкам. – Сверхщенский не понимает, Индей Гордеевич против! – Бестиев грызет орехи. – Одной Оле нравится, но она известная дурочка!..

– Слушайте, Бестиев, произведение спорное, но, безусловно, стоящее.

– Будут у вас неприятности! Вспомните меня! – Бестиев обкусывает яблоко. – Вместо того чтобы своих печатать…

У Бестиева высокоразвитое чувство опасности. Он боится публикации этого проклятого произведения. Он чувствует, что будет шум. Всплывет новое имя. Зашебуршат критики. И о нем забудут… «Но мы еще посмотрим…»

АНОНИМНОЕ ПИСЬМО, ПОЛУЧЕННОЕ Н.Р.

«Уважаемый и дорогой товарищ Н.Р.!

Вынужден оторвать Вас от важных и полезных дел, коими Вы занимаетесь, не жалея ни сил, ни времени. События последних недель заставили меня обратиться прямо к Вам, зная Ваш честный и непримиримый подход к явлениям, безобразящим и порочащим нашу действительность. В обстановке напряженной идеологической борьбы, когда на нас клевещут с Запада и пытаются оболгать с Востока, недопустимым является факт появления произведений, которые фактически льют воду на ту и другую мельницы. Речь идет о готовящейся публикации в журнале „Поле-полюшко“, том самом журнале, который снискал себе популярность и славу как у нас, так и у прогрессивных читателей за рубежом чистыми и свежими веяниями многих молодых писателей (Бестиев и др.), о публикации произведения, мягко говоря, вызывающего недоумение честного читателя, к каковому с полным основанием себя причисляю. Автор опуса неизвестен. Само, с позволения сказать, произведение написано на выдуманную тему. Время действия надуманно. Проблемы – несуществующие. Образы сомнительные, пошлые и затасканные. Видна попытка осквернить русский язык и навеять насильственные ассоциации, „Произведение“ напичкано сальностями и фривольностями. Главный герой – государственный деятель, узурпатор, палач, казнящий и топящий в крови собственное население за чтение каких-то непонятных и к тому же нерифмованных стихов. Согласитесь, все это попахивает сюрреализмом в самом мрачном его проявлении. И странную позицию заняло руководство журнала, которое, вопреки здравому смыслу, взяло под защиту это вредное графоманское творение. Что побуждает главного редактора пропихивать (извините за грубое слово) выше названное произведение? Взятка? Корыстный расчет? Не исключаю! Зависимость от распоясавшихся клеветников типа А. Гайского, погрязшего в разврате и спекуляциях, одаривающего дочь главного редактора янтарными ожерельями? Не исключаю! Кто защищает позорные страницы! Зав. отделом прозы Зверцев, в голове которого сидит некий Сартр? Не исключаю! А какие строчки приводят в восторг гр-на Свища из отдела Пегаса? „Раб свою жизнь проживает в тоске по свободе. Хвалит вчера, проклинает сегодня, надеясь на завтра…“ И он, малограмотный поэт и некомпетентный редактор, прикрывает свою шаткую позицию, называя эту подлую мазню гекзаметром? Не исключаю! Ну, что в этих строчках? Ну, скажите, что? Захлебываемся от восторга, прочтя эту стряпню, редакционная машинистка – женщина без принципов и морали, откровенно сомнительного поведения! Им подпевают, надеясь на режим наибольшего благоприятствования, декадентствующий поэт Колбаско и спившийся публицист Вовец, печально знаменитый своими двусмысленными псевдоафоризмами. Заместитель главного редактора – единственный, кому откровенно не нравится этот наскоро испеченный поклеп. Но он вынужден молчать и соглашаться. Коррупция? Запугивание? Не исключаю! И в этом оголтелом хоре тонет честное большинство голосов тех, кому дороги чистота и ясность нашего литературного климата. Не хочу быть голословным, уважаемый и дорогой товарищ Н.Р., и снабжаю Вас отрывком из этой порочной пачкотни, по которому, я уверен, у Вас сложится должное и непредвзятое собственное отношение. Отрывок этот попался мне случайно, и я счел своим долгом ознакомить Вас с ним. Речь в этом отрывке идет о казни некоего шута, который, кстати сказать, является еще и гомосексуалистом! И это они хотят протащить на страницы журнала!

„Черный мешок с бритоголовым бросили к ногам Первого ревзода. А когда сняли цепи, вынули из мешка схваченного и поставили на ноги, Первый ревзод остолбенел – на него смотрел своими наглыми зелеными глазами, обнажив в гадкой улыбке кривые желтые зубы, шут мадранта…

Кого притащили, безмозглые олухи, Первому ревзоду?

Пусть успокоится, миленький ревзодик, красивенький ревзодик, умненький ревзодик! Безмозглые олухи притащили ему того, кого надо, кто недавно приходил к старенькому Чикинниту Каело, того, на кого набросили черненький мешочек и сделали больно его нежному тельцу железными цепочками… Ох, и посмеемся мы сегодня с высоким мадрантом над Первым ревзодом! Ох, и пощекочет шут пяточки Первого ревзода! А Первый ревзодик будет делать вид, что ему тоже смешно и приятно, и пальчиком не посмеет он тронуть шута, потому что мадрант обожает своего шута и никому не позволит его обидеть!..

Да, шутовское отродье, ты прав! Первому ревзоду будет особенно смешно и особенно приятно, когда ты выдашь ему своего Ферруго или того негодяя, который скрывается под именем Ферруго.

Шут поджал одну ногу и принял позу цапли. Любопытство погубит когда-нибудь Первого ревзода, и все его бедненькие женушки и детеныши слезами зальют могилку своего благоверного супруга и любящего отца… Клик-клок… На кого ты покинул нас, ненаглядный ревзодик?.. О, лучше б ты был глупеньким и тупеньким!.. Любопытство сгубило нашего ревзодика!.. И шут запричитал и стал кататься по земле в неутешном горе.

И тогда Первый ревзод велел поставить шута на ноги и привести в чувство ударом бамбуковой жерди. Нет, не праздное любопытство заставляет Первого ревзода терпеливо сносить дурацкие выходки, а единственное желание выдрать с корнем ядовитый сорняк и растоптать, чтобы никогда вредоносные семена не попали в благородную почву. И ты, шут, неведомо почему оказавшийся в услужении у выродка, искупишь свой грех перед страной и мадрантом, указав нам убежище Ферруго. И Первый ревзод обещает тебе, а Первый ревзод не бросает слов на ветер, что остаток своих дней – ведь ты не так уж и стар – ты проведешь в почете, богатстве и славе. Десять самых лучших женщин будут отданы тебе в жены, чтобы ласкать твои уши небесным песнопением, щекотать твои ноздри зовущими запахами, услаждать твою плоть бархатными телами, если ты назовешь нам Ферруго…

Удары посыпались один за другим. Плесните на него водой, и пусть встанет и внимательно посмотрит с этого холма на город. Где? В какой стороне Ферруго?..

Протри лицо шуту, Первый ревзод, слезы умиления застилают ему глаза… Сухой белой тканью шуту вытерли лицо, и, глядя на раскинувшийся внизу город, он протянул руку в направлении востока… Там Ферруго!.. Потом – в направлении юга… Нет, там Ферруго!.. Или не там… А может быть, там?..

У бедняги испортилось зрение? Стали плохо видеть его зеленые глаза? Так прогрейте ему очи! После этого он наверняка сможет разглядеть, где Ферруго!

Голову шута запрокинули так, чтобы стоявшее в центре неба солнце било прямо в глаза, веки его растянули вверх и вниз, и раскаленное светило стало опускаться все ниже и ниже… Все жарче, все горячее… Вот оно уже закрывает небо и начинает выливаться в глазницы, и заполняет череп, и вытекает через уши, обжигая лицо, шею и плечи… И вдруг погасло, и наступила тьма. Тьма была и после того, как шута привели в сознание. Он облизнул сухие губы… Тьма, сплошная тьма, Первый ревзод! Как возможно в такой кромешной ночи отыскать Ферруго!.. И шут попытался улыбнуться.

Первый ревзод дал знак дворцовому палачу Басстио… А может быть, шут напряжет свой слух и в шуме города различит шаги Ферруго или распознает его голос, разносящий собачьи творения?..

Чья-то рука легла шуту на плечо, и он узнал знакомую шершавую ладонь палача Басстио.

Шут-шутище! Это я, Басстио, твой старый друг. Ну что тебе дался какой-то Ферруго? Я же не хочу делать тебе больно, но я не могу ослушаться Первого ревзода… Шут-шутище! Я же хочу, чтобы все было хорошо. Я хочу болтать с тобой по вечерам и слушать твои смешные истории, после которых легче становится палачу Басстио… Шут-шутище! Еще не поздно. Да пусть Первый ревзод подавится этим Ферруго! Неужели ты не слышишь, что говорит тебе твой старый друг Басстио?.. Шут-шутище! Он приказывает… Ну что тебе стоит?.. Прости меня, шут… И дворцовый палач Басстио отсек шуту оба уха.

Первый ревзод терпеливо ждал, пока шута приводили в чувство.

Дворцовый палач Басстио плакал, опершись о топор.

Шут подполз к Басстио и прислонился спиной к его ноге, чтобы можно было сидеть… С этого бы и начинал, Первый ревзод, а не с каких-то нелепых, лживых обещаний… Мы поладим с тобой, Первый ревзод, мы найдем с тобой общий язык раньше, чем ты прикажешь выдрать мой язык из глотки. Сама судьба моими устами скажет тебе, кто такой Ферруго… Только очень хочется пить..

Первый ревзод кивнул, и шуту поднесли большую чашу прохладной воды.

Пусть принесут шуту тонкую соломинку – он хочет поиграть сначала в свою любимую игру.

Первый ревзод кивнул, и шуту принесли тонкую соломинку.

Шут склонил свое лицо над чашей, и кровь стала капать в нее и капала до тех пор, пока чаша не наполнилась до краев. Тогда шут взял в рот конец соломинки, а другой конец ее опустил в чашу… И взбурлил, и вспенил кровавую жижу остатками своего воздуха, и начал выдувать большие мутно-кровавые пузыри, и они поплыли над городом в неподвижном от зноя пространстве. И шут улыбался своей затее… Разве не нравится Первому ревзоду любимая игра шута? Видит ли он, куда летят эти пузыри? Они летят по прихоти неба, и там, где опустится последний из них, там и следует искать Ферруго… Не правда ли, веселая игра?.. А мутно-кровавые пузыри все плыли и плыли в неподвижном воздухе и опускались на крыши домов и хижин, на городскую площадь, на обрыв Свободы. И дети изо всех сил дули на них, не давая опуститься на землю, а старшие испуганно молились, видя в этом дурное предзнаменование. И, достигнув все же земли или какой-либо крыши, они беззвучно лопались, оставляя после себя лишь мокрое красное кольцо… И последний из них медленно опустился на дворец мадранта. И тогда шут захохотал… Вот и вся моя игра, Первый ревзод! Вперед же, во дворец! К мадранту! И он скажет тебе, кто такой Ферруго!..

И Первый ревзод понял, что шут от боли и пыток лишился рассудка, и нет в нем больше никакого проку. И дал он знак палачу Басстио, чтобы тот прикончил шута.

И палач Басстио сделал это.

И не стало больше на свете его лучшего друга шута-шутища. Он прекратил свое существование в этом мире для того, чтобы потом снова возникнуть (когда только?) в другом обличье (каком только?) и дурачить людей, или выпрыгивая из воды смеющимся дельфином, или страшно ухая по ночам филином, озадачивая всех своей тайной…“

Уважаемый и дорогой Н.Р.!

Умоляю Вас не считать мое искреннее, продиктованное болью в сердце письмо грязной анонимкой, против чего я решительно борюсь всю свою жизнь. Но я не ставлю свою фамилию, во-первых, чтобы не сложилось впечатление, будто я свожу личные счеты со своими неединомышленниками, а во-вторых, я просто боюсь быть подвергнутым гонениям и литературному остракизму.

С любовью к уважением

Читатель».

    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю