Текст книги "По закону и по совести"

Автор книги: Аркадий Ваксберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

ОСКОЛОК ЗУБА

Лошадь влетела на площадь, круто развернулась и остановилась возле почты, тяжело дыша. Седока не было видно. Сбежавшиеся люди нашли его в санях, с пулей, пробившей сердце. Убитый наповал, он упал лицом вперед, прижимая к груди ящик с деньгами…

Это произошло несколько лет назад в Ивановской области. Почтальон, развозивший в отдаленные села денежные переводы, подвергся нападению и в завязавшейся перестрелке был убит. Преступнику не удалось захватить деньги: лошадь понесла, увозя труп и денежный ящик.

Срочно вызванные по телефону сотрудники уголовного розыска уже через несколько минут произвели осмотр.

В револьвере, принадлежавшем почтальону, не хватало нескольких патронов: значит, почтальон отстреливался. Удалось ли ему попасть в преступника? Сколько человек участвовало в нападении? В каком направлении они скрылись?

Все эти вопросы требовали немедленных ответов, чтобы следствие с самого начала не пошло по ложному пути.

Место, где было совершено преступление, вскоре нашли, но раздобыть какую-либо улику никак не удавалось. И вдруг один из работников, производивших осмотр, обратил внимание на небольшое красное пятнышко. Его нашли в нескольких десятках метров от места нападения – это был кровавый плевок. В плевке оказалось несколько осколков зуба.

Совпадение изломов позволило установить, что осколки, когда они сложены, имеют форму коронки мужского левого коренного зуба нижней челюсти – стоматологи называют его моляром. По зеленоватой окраске части стенок специалисты установили, что зуб этот пломбировался, причем поставлена была металлическая пломба.

Однако болезнь зуба находилась еще на той стадии, когда для раздробления его на мелкие осколки требуется действие значительной силы. Отсюда был сделан вывод, что зуб, по-видимому, раздроблен пулей. А это значило, что человек, потерявший зуб, ранен в левую щеку. Нестертость зубных бугров и след зубного камня позволяли утверждать, что «владельцу» зуба не исполнилось еще сорока лет.

Были немедленно приняты меры к тому, чтобы в ближайших районах задержать всех мужчин, не достигших сорока лет и имеющих ранение левой щеки. Вскоре в неприметной закусочной близ вокзала был задержан двадцатисемилетний Шепелкин. Он утверждал, что коренные зубы потерял несколько лет назад, а рана на щеке образовалась от падения на доску с гвоздем. Следователь запросил все зубоврачебные кабинеты тех областей, где бывал Шепелкин, не лечил ли тот свои зубы. Одна из поликлиник сообщила, что восемь месяцев назад в левый нижний второй моляр Шепелкина была положена металлическая пломба. Судебный медик, в свою очередь, установил, что ранение Шепелкина в щеку является огнестрельным.

Когда Шепелкина ознакомили с материалами, которыми располагало следствие, он подробно рассказал о своем преступлении. От момента, когда в руки следствия попало «всего» несколько мельчайших кусочков зуба, до окончания расследования этого тяжкого преступления прошло лишь несколько дней.

Каждый, кто решается совершить преступление, надеется, что не будет разоблачен. Конечно, если бы он знал – не только знал, но и был уверен, – что сохранить преступление в тайне не удастся, что оно неминуемо будет раскрыто, что наказание неизбежно, вряд ли бы он пошел на преступление.

Беда в том, что преступник либо вовсе не задумывается над этим, легкомысленно не предвидит печальных последствий, либо самоуверенно надеется «перехитрить» и милицию, и следствие, проявить какую-то особую изворотливость и смекалку. Расчет его предельно наивен: то, что не удалось другим, удастся ему. Пусть другие попались! Но почему? Потому что были недостаточно предусмотрительны, не слишком умелы, трусливы, глупы. А он умнее, умелее, он все предусмотрел, он ловко запутает следы, не оставит улик…

Напрасные надежды! Никогда еще не было (и никогда не будет!), чтобы вообще не осталось никаких следов. Ведь преступление совершают живые люди, а не какие-то бестелесные призраки-невидимки. Живые люди ходят, прикасаются руками к различным предметам, одеваются, едят, пьют, курят, общаются с окружающими. Никакая предусмотрительность не может избавить от неизбежной необходимости оставить после себя хоть какой-то, пусть мельчайший, след. Важно лишь уметь заметить эти «незаметные» следы и «прочитать» их.

Известны тысячи случаев, когда распутываются такие сложные хитросплетения, что поначалу хочется опустить руки, когда картина преступления – загадочная и непонятная – восстанавливается почти «из ничего».

Чем достигается это?

Шерлок Холмс втолковывал однажды своему неизменному спутнику доктору Ватсону:

– Вы смотрите, но вы не наблюдаете, а это большая разница. Например, вы часто видели ступеньки, ведущие из прихожей в эту комнату?

– Часто.

– Как часто?

– Ну, несколько сот раз.

– Отлично. Сколько же там ступенек?

– Сколько? Не обратил внимания.

– Вот-вот, не обратил внимания. А между тем вы видели! В этом вся суть. Ну а я знаю, что семнадцать, потому что я и видел, и наблюдал.

Наблюдательность, столь необходимая каждому человеку, – это качество, без которого следователя вообще нет. Если он смотрит, но не видит; видит, но не наблюдает; наблюдает, но не анализирует, ему лучше как можно скорее менять профессию, потому что сколько-нибудь опытные преступники по его милости будут гулять на свободе, а ни в чем не повинные люди могут оказаться за решеткой или под подозрением.

Искусство следователя состоит в том, чтобы уметь обратить внимание на любую мелочь и сделать ее реальным средством розыска и уличения преступника. Штука эта хитрая: ведь если не представлять себе, что может сказать какой-нибудь опавший с дерева лист или щепотка пыли на подоконнике, то на такие «пустяки» попросту не обратишь внимания.

Был такой случай. В глухом переулке несколько человек ограбили одинокого прохожего. В руках у потерпевшего осталась шапка одного из грабителей. На ее подкладке нашли два волоска. Специалисты установили, что волосы принадлежат сильному мужчине средних лет, имеющему склонность к тучности, что он начал лысеть, что в шевелюре его появилась проседь и что, наконец, недавно он коротко постригся. По этим приметам отыскали и уличили одного преступника, а вслед за тем и остальных.

Боюсь, что кое у кого сложится мнение, будто достаточно найти волос или каплю крови, чтобы не только заподозрить человека в совершении преступления, но и осудить его.

Ни в коем случае! Ведь возможны всякие случайности, совпадения, ошибки. Нет, эти важные «мелочи» только дают нить в руки следователя, помогают ему ориентироваться и выбрать правильный путь в поисках преступника, наконец, служат одной из улик – очень важной, но всего лишь одной в ряду остальных, которые нужно еще найти и обосновать.

…На месте ограбления были найдены мелкие кусочки стекла. Исследование установило, что это раздробленные очки. Специалист по глазным болезням разъяснил, что тот, кто носит эти очки, не сможет без них обойтись. Потерпевший очки не носил – значит, не исключено, что они принадлежали грабителю. Было установлено наблюдение за всеми оптическими магазинами и ремонтными мастерскими. На следующий день в одной из аптек задержали мужчину, заказывающего очки с такими же стеклами.

Но это, конечно, еще не было решающей уликой. Мало ли кто носит одинаковые очки! Мало ли кому пришлось их заказывать именно в этот день!

Задержанному осторожно почистили ногти. Крохотные комочки грязи положили под микроскоп. И нашли вторую серьезную улику. Дело в том, что грабитель вцепился в шерстяной свитер, который был на потерпевшем, и, безуспешно пытаясь снять его, порвал в двух местах. И вот в грязи из-под ногтей задержанного оказались мельчайшие шерстяные волокна, которые по своему строению, качеству и цвету полностью совпадали с шерстью свитера жертвы. Объяснить причину столь странного совпадения задержанный отказался. Да и как он мог объяснить?.. А вскоре обнаружились и другие улики.

Трудно найти нечто вещественное, материальное, что не могло бы навести на преступный след, не помочь розыску и изобличению преступника.

Однажды при осмотре ограбленной квартиры следователь сумел найти всего-навсего спичку. Одну-единственную спичку. Это все, что великодушно подарил ему преступник. Не так уж много, конечно. Но и немало.

Спичка могла рассказать о том, кто держал ее в руках. Впрочем, сначала надо было узнать, действительно ли нашлась улика. А может, это спичка хозяев дома?

Из всех спичечных коробков, которые оказались в квартире, взяли по нескольку спичек и сравнили их с той, что привлекла внимание следователя. Структура дерева и химический состав головок оказались различными. Эту спичку занес в дом чужой.

Но в квартиру уже давно никто не заглядывал – хозяева отбыли в длительную командировку. Перед отъездом квартира была тщательно прибрана. Как же тогда появилась на полу грязная спичка?

Прежде чем попасть на пол, она явно побывала в зубах. Головка ее не была сожжена, зато другой конец был сильно обкусан.

Но если преступник, находясь в чужой квартире, ковыряет спичкой в зубах, видно, это его устойчивая привычка. Кто же станет иначе заниматься зубами в столь ответственный, в столь решительный час?..

Этот маленький штришок – ковырянье спичкой в зубах – сразу привлек внимание к одному бывалому «домушнику», уже не раз промышлявшему в здешних краях и недавно вернувшемуся из заключения. Милиция приглядывалась к нему, но за ним не числилось новых грехов. Подумывали даже, что он исправился.

Нагрянули с обыском. На столе валялась обслюнявленная и обглоданная спичка. Взяли эту спичку. Взяли весь коробок, что был в его кармане. Совпала порода дерева. Совпал химический состав серных головок. Совпала оригинальная манера обкусывать от спички миниатюрные щепочки, как бы превращать ее в крохотную метелку. И главное: оказались одинаковыми слюна задержанного и слюна на спичке, обнаруженной в ограбленной квартире.

Потом еще в саду и в подвале нашли кое-что из чужих вещей. А что было потом, пожалуй, и так ясно…

Архивы криминалистических лабораторий хранят память о многих преступлениях, раскрытых с помощью самых непредвиденных находок.

По составу ушной серы уличили фальшивомонетчика: там нашли частицы типографской краски и литографского камня – преступник имел дурную привычку почесывать ухо, с которой не мог расстаться ни в какой обстановке.

Надкусанное яблоко привело в тюрьму мошенницу: ее уличила не только губная помада, но и хорошо сохранившийся след зубов. По форме дуги, по прикусу, по размеру промежутков между зубами, по детали их жевательной поверхности, по конфигурации клыков и резцов мошенница была опознана безошибочно.

Пыль, выбитая из мешка, найденного на месте пожарища в маленьком городке, уличила поджигателя: состав этой пыли подсказал профессию владельца, на квартире которого была обнаружена такая же пыль. И опять же – она была важной, но не единственной уликой. Эта находка будила мысль, направляла на правильный путь, вселяла веру в успех, помогала поискам других доказательств. Возражая, преступник путался все больше и больше, непроизвольно сам давая в руки следствия новые факты, новые аргументы. Так раскрывалась истина.

И опять скажу: чтобы «мелочь» заговорила, надо понять, что она обладает голосом. И более того, понять, какую именно речь она в силах произнести. Без этого, окажись на месте преступления даже десятки красноречивых улик, можно пройти мимо них без всякого внимания. И ничего не услышать.

Какая, скажем, связь между вкусным домашним печеньем и крупным хищением в промтоварном магазине? Ведь мука не обязательно покупается на ворованные деньги!

Следователя, занимавшегося этим делом, заинтересовал самодельный ключ, которым преступник открыл замок магазина. Интуиция опытного юриста подсказала ему, что в инсценировке кражи мог быть заинтересован директор магазина, у которого ревизия обнаружила недостачу товаров на большую сумму. Ему было нетрудно и подделать ключ – ведь подлинный всегда был в его распоряжении. А поддельный, нарочито «забытый» в замке, был изготовлен на славу: прекрасная копия, точь-в-точь…

В доме директора, куда следователь пришел с обыском, ничего не нашлось. Разве что печенье – сладкие, душистые сердечки, над которыми хлопотала в кухне гостеприимная бабушка. Легко догадаться, как приятно удивилась она, когда грозный гость стал запросто беседовать с ней о кулинарии: его заинтересовал оригинальный вид печенья. Ничего не ведавшая о махинациях своего зятя бабушка похвасталась металлической формочкой, которой она вырезает из теста «сердца». И пожаловалась, что другая такая же недавно пропала. А следователь все это записал в протокол. И даже захватил формочку с собой.

Ключ и формочку отправили на экспертизу. Все совпало: и ширина, и толщина, и удельный вес, и линия изгиба, и состав углерода и марганца. И, наконец, вот это: на спайке формочки и такой же спайке на ключе нашли одинаковые по своей структуре микрочастицы пшеничного теста…

След от подошвы, от укуса, от ногтя – самая малая малость скажет о многом. Скажет тому, кто умеет этот след «прочитать».

Вот при осмотре ограбленного магазина находят следы сапог. Еще прежде чем в них обнаружат кусочки грязи, смешанной с известью (важная деталь!), глаз следователя поражает яркая подробность, говорящая о своеобразной походке грабителя: оба следа (от правой и левой ноги) идут не с развернутыми в сторону носками, а параллельно друг другу. Это типичная примета «профессиональной» походки строительного рабочего, образовавшаяся от необходимости все время ходить по узким досочкам лесов.

Впрочем, так ходят, конечно, не только строители, но и, скажем, эквилибристы на проволоке. Однако вероятность того, что в магазин забрался цирковой артист, невелика, зато кое-кто из штукатуров, вот уже месяц ремонтирующий соседний дом, мог бы присмотреться за это время и к магазинным запорам, и к местному сторожу, любящему всхрапнуть на посту. Да и известь в следах подтверждает этот довод.

Теперь уж быстро найдут грабителя – ведь круг подозреваемых сузился, следователь знает, в каком направлении искать. След выдаст преступника – ему не удастся отпереться.

К каким только ухищрениям не прибегает преступник, пытаясь скрыться от правосудия, избежать расплаты за содеянное. И внешность меняет, и одежду, и голос свой пытается «переделать»… И все напрасно: любое ухищрение способна раскрыть современная наука.

А еще чаще преступник уповает не на грим, а на географию: страна велика, неужто не найдется местечка, где можно было бы спрятаться, отсидеться?

Многие пробовали. Но не получилось.

Сотни нитей связывают человека-с миром. Убегая, он рвет их. Но хотя бы одна остается.

…Скрылся опасный преступник – крупный расхититель. И, конечно, постарался очень тщательно замести следы. Лишь одна деталь привлекла внимание следователя, произведшего обыск в поспешно покинутой преступником квартире: книга по лесоведению, небрежно брошенная на столе.

Книга как книга, но зачем она здесь? Ведь беглец не лесовод, а торговый работник, никогда не имевший никакого касательства к лесному хозяйству. Зачем он читал эту скучную, специальную книгу?

На книге был штамп городской библиотеки. В читательском формуляре преступника оказалось еще много таких книг. Вряд ли случайно воспылал он любовью к науке.

Следователь узнал, что многие из книг, которые добросовестно штудировал этот странный читатель, вообще никому больше не выдавались. Тем интереснее стали пометки на полях: ясно, что их мог сделать только наш «герой».

Над пометками стоило призадуматься: они все были там, где шла речь об иркутской лесостепи.

Склонившись над книгой в городской библиотеке, криминалист мысленно последовал за беглецом. Иркутские юристы проверили догадку своего коллеги: в одном из лесохозяйств они нашли преступника с фальшивым дипломом. Он сменил фамилию и даже «подправил» свою внешность. И никак не мог понять, как же его все-таки разыскали.

На службу правосудию поставлены физика и химия, биология и медицина – множество самых разных наук со всеми их новейшими достижениями. Неужто может совладать с этой научной «армадой» даже самый хитроумный и изворотливый преступник?!

…Опытного механика временно откомандировали на работу в один из сибирских совхозов. Обычно в таких случаях заработную плату выдают по месту временной работы. И когда механик после нескольких месяцев отсутствия появился снова на своей автобазе, ему не собирались выписывать деньги, уже сполна полученные в совхозе.

Возмущенный механик подал жалобу. Он предъявил справку, где черным по белому было написано: «За период пребывания в командировке заработную плату не получал».

Раз такое дело, выплатили ему деньги. Сибирь далеко, а справка близко, и в ней написано: «не получал».

Послали запрос. «Как так не получал?» – возмутились в совхозе и написали, что ему заплачено все полностью и в надлежащий срок.

Теперь уже злополучная справка стала не просто справкой, а вещественным доказательством по уголовному делу, и в этом новом своем качестве попала на стол эксперта.

Под микроскопом стало заметно, что слово «не» и первые буквы слова «получал» написаны не один раз, а дважды. Чья-то рука старательно обводила их чернилами, которые не очень-то походили на те, «первые», чернила: и оттенок другой, и насыщенность другая. Это было особенно заметно в сравнении с последними буквами слова «получал», которые злоумышленник обвести второй раз поленился (кстати, если бы и обвел, ему это тоже не помогло бы).

Для полной убедительности эксперты сфотографировали справку с помощью специального светофильтра. Увеличенный во много раз снимок и был, по существу, приговором преступнику: буквы «…чал» еле заметны в сравнении с другими буквами слова, а частица «не» приписана дополнительно – это видно, на снимке так отчетливо, что спорить не было смысла. Он, кажется, и не спорил, наивный механик, не знавший азы современной науки. Если б знал, неужели сделал бы этот бессмысленный шаг, неминуемо ведущий к скамье подсудимых?

СЕМНАДЦАТЬ ТРУБОК

Мы сидели за столом и ломали головы. Мы – это мой временный начальник Гриша Коротун и я. Нам только что дали ответственное задание и срок для его исполнения – пять дней. Времени было в обрез, но это нас не смущало, потому что мы твердо решили хоть все пять суток не спать, а задание выполнить.

В срок мы его не выполнили, но я, пожалуй, слишком забегаю вперед. Лучше рассказывать по порядку.

Я проходил тогда свою студенческую практику. Нас, студентов четвертого курса юридического факультета, сделали на время помощниками следователей, чтобы выяснить, пошла ли нам теория впрок.

Следователь, к которому меня прикрепили, уехал в командировку, и тогда, чтобы не терять времени даром, меня поставили под начало Гриши Коротуна. Гриша и сам был практикантом, только рангом повыше: он уже окончил юридическую школу.

Он рвался в бой и требовал самых сложных и опасных поручений. Ни сложных, ни опасных в тот момент не было, и Грише приходилось довольствоваться делами весьма тоскливыми. На этот раз его еще и «унизили», дав в помощники меня, словно он сам, без помощи какого-то студента, не мог справиться с делом, ясным ему как дважды два.

– Послушай, – сказал он, едва мы познакомились. – У меня сейчас всего одно завалящее дельце, в котором и мне-то нечего делать. Так что я даже не знаю, чем тебя занять. Вообще, можешь ходить в кино и делать что хочешь, я тебя не держу. Но если уж ты такой сознательный, в чем я, конечно, очень сомневаюсь, потому что сам был студентом, будешь получать задания по мере надобности. Или нет, садись лучше сразу за стол, бери карандаш и бумагу, я тебе продиктую свой план расследования и потом послушаю, что ты мне на этот счет скажешь интересного…

Что сказать интересного про неинтересное дело? Предвкушая месяцы практики, я мечтал о загадочных и запутанных преступлениях, о поединках с коварным врагом, о головоломках, которым позавидовал бы сам Шерлок Холмс. Вместо этого мне подсунули какую-то ерундовую кражу телефонных трубок.

Я выразил Грише свое сочувствие. Его обида была мне понятна.

Но Гриша, как видно, был не из тех, кто любит, чтобы с ним соглашались. Забыв все, о чем говорил еще несколько минут назад, он с жаром стал уверять меня, что дела важнее и интересней, чем это, трудно даже придумать.

– Семнадцать трубок!.. – кричал он, бегая по комнате и натыкаясь на стулья. – Ты представляешь себе, что это такое – украсть семнадцать телефонных трубок?!. Подсчитай, какой ущерб для государства. Это раз. Сколько людей лишено возможности говорить по телефону? Ведь трубки-то срезаны у автоматов, а каждым автоматом знаешь сколько народу пользуется!.. Если даже в час по десять человек, подсчитай, сколько получается. Это два. Дальше: чуть ли не каждый день срезается по трубке. Если мы будем сидеть сложа руки, город останется без автоматов. Это три. Тебе мало?

Я слушал Гришу, но думал вовсе не о трубках, а о том, что, если я буду Грише всегда возражать, наше дело действительно станет интереснее самых интересных и мы закончим его точно в назначенный срок. Во всяком случае, не пожалеем, что оно нам досталось.

– Ладно, – сказал Гриша, – хватит болтать. Давай работать.

Мы сели за стол и стали ломать головы.

В деле было всего несколько листиков – милицейские рапорты и письма управления телефонной сети с просьбой «найти виновных и предотвратить новые преступления». И найти и предотвратить должны были мы с Гришей. А мы не знали, с чего начать.

Гриша притащил огромную карту города – он решил узнать точно район, в котором орудует преступник, и ограничить тем самым место поисков.

Но выяснилось, что ограничивать нечего. Нанесенные мною на карту крестики, которыми мы обозначали места кражи, оказались разбросанными по разным районам, отделенным друг от друга многими километрами. Наверно, преступник предвидел Гришин замысел и поэтому каждый раз отправлялся на промысел в новое место. А может, это была целая шайка, имевшая повсюду своих агентов, – Гриша высказал и такое предположение.

– Не мелковато ли для шайки? – спросил я, чтобы позлить Гришу. – Подумаешь, семнадцать телефонных трубок…

– Как это «подумаешь»!.. – взорвался Гриша. – Я тебе уже объяснил, что это такое – семнадцать трубок. И потом – может, они нас на них просто испытывают. Не разоблачим – перейдут к другим кражам, покрупнее.

Так мы спорили три дня подряд, а дело меж тем не двигалось с места. Мы колдовали над картой, язвили друг над другом, придумывали версию за версией, так что их хватило бы на две дюжины детективных рассказов. А преступник, решив, как видно, над нами посмеяться, срезал очередную трубку у нас под носом – метрах в трехстах от того дома, в котором мы с Гришей обсуждали наш план.

Терпение у нас лопнуло: мы двинулись в путь. С нами пошли еще два милиционера.

Будка телефона-автомата на углу двух переулков сверкала свежей краской шоколадного цвета. На нее было любо-дорого смотреть. Мы посмотрели… А потом, прихватив дверь снизу за выступающий над порогом край (чтобы не загубить следы), Гриша осторожно отворил ее.

– Как ты думаешь, – спросил он, – когда человек, желающий позвонить, откроет дверь и увидит аппарат без трубки, станет ли он заходить в кабину?

– Думаю, нет, – сказал я. – А что?

– А то, что если после кражи сюда никто не заходил, то в кабине могут оказаться кое-какие интересующие нас следы. Ты ведь помнишь, что в нашем деле нет мелочей. Любой пустячок может пригодиться. Так что давай смотреть в оба.

У Гриши был с собой специальный следственный чемодан – целая переносная лаборатория. Среди прочего богатства там есть и фотоаппарат – мы им сфотографировали пол кабины.

Я думаю, не так уж трудно догадаться, зачем нужно было снимать этот малосимпатичный пейзаж. Хотя пол был изрядно заслежен, хотя рваные очертания одного ботинка перечеркивали контуры другого, все же на сильно увеличенном фотоснимке мы смогли потом разобрать довольно отчетливо некоторые самые свежие следы. Пока они нам еще ничего не говорили, но в свое время могли что-нибудь и сказать.

Трофеи наши были небогаты: кроме снимка заслеженного пола, мы уносили с собой лишь тонюсенький волосок, который прилип к проволочке, торчащей из оборванного шнура. Этого немого свидетеля Гриша разыскал с помощью сильной лупы и двух фонарей. Что это за волос и имеет ли он хоть какое-нибудь отношение к нашему делу – этого, конечно, никто знать не мог. Но поскольку при розыске преступников мелочей действительно не бывает, мы бережно, с величайшей осторожностью запаковали этот волосок в надежде, что и он обретет голос.

Потом мы перекусили острыми щипчиками жалкий остаток шнура, чтобы отправить его в криминалистическую лабораторию, и вернулись на «базу». Отослав на экспертизу шнур и волос, а фотопленку – в проявку, мы тотчас отправились навестить другие будки. Хотя время наверняка уничтожило немалую часть следов, кое-что мы еще надеялись застать.

Словом, через два дня, когда уже истекали последние часы установленного для нас срока, мы еще были страшно далеки от цели. И все-таки…

И все-таки у нас в руках было целое богатство, и мы предвкушали сладость победы.

Во-первых, эксперты сообщили нам, что все трубки срезаны ножом одного типа, скорее всего перочинным. На некоторых шнурах нож оставил ясно видимые зазубрины.

Во-вторых, на восемнадцати фотоснимках, запечатлевших пол в телефонных кабинах, обнаружились три одинаковых следа. Это были следы небольшого мальчишеского ботинка с правой ноги. Ботинок имел характерные детали: стершийся каблук, набойка на носке и криво забитый (очевидно, при починке) гвоздь в подошве.

В-третьих, из десятков отпечатков пальцев – отпечатков, которые мы «сняли» с поверхности автоматов, с дверных ручек и стенок кабин, – нашлись два одинаковых. А мы точно знали, что одинаковые отпечатки пальцев могут быть оставлены только одним и тем же человеком: людей с одинаковыми пальцевыми узорами не существует, это доказано наукой совершенно точно.

И наконец, в-четвертых, волос оказался тонкой шерстяной нитью, употребляемой для изготовления варежек. Очевидно, варежка зацепилась за проволочку и лишилась одной ниточки. Такую же ниточку мы нашли в другой будке – она там примерзла к стеклу. Экспертиза подтвердила, что эти ниточки абсолютно одинаковы по химическому составу, по окраске, по структуре, по толщине. Практически это означало, что они от одной варежки. Скорее всего от одной…

– Давай рассуждать, – сказал Гриша, вооружившись карандашом и чистым листом бумаги. – Каждый из этих фактов в отдельности еще ни о чем не говорит. За этот волос сколько ни тяни, ничего не вытянешь. А если все связать вместе, получится довольно крепкая веревочка. Глядишь – и вытянем.

И вот уже на бумаге появляются какие-то стрелочки, крестики, кружочки – это Гриша сортирует наше богатство по каким-то ему одному ведомым «полочкам». И выясняются интересные вещи.

Если считать, что все собранное нами имеет связь друг с другом и, значит, с преступлением – а это скорее всего именно так, – то следует прийти к выводу, что в преступлении замешан какой-то подросток, паренек лет четырнадцати-пятнадцати. Об этом говорили не только следы ботинок, но и следы варежек (взрослые в городе обычно носят перчатки), и отпечатки пальцев (по ширине отпечатков специалисты предположили, что это пальцы подростка), и в какой-то мере даже след перочинного ножа, которым вряд ли стал бы пользоваться взрослый.

Все это, конечно, были пока только предположения, однако такие, которые нельзя было не проверить.

Против обыкновения я не стал дразнить Гришу, убеждая его в том, что совпадения следов могли быть случайными, что связь между всеми этими Гришиными кружочками и крестиками не слишком очевидна. Я понимал, что возможность случайного совпадения так ничтожна, что ее даже не следует принимать в расчет. И что связь, хоть и не очевидная, все же есть, во всяком случае, не учитывать ее нельзя, ибо сила настоящего следопыта как раз в том и состоит, что он умеет «читать» следы, складывая из их разбросанных буковок одному ему понятные слова.

Но оставалась одна загадка: зачем какому-то пареньку могли понадобиться телефонные трубки? Какой чудак станет подвергать себя опасности, мучиться (резать провод перочинным ножом не очень-то легкое дело!), носиться из одного района в другой просто для того, чтобы «развлечься», не преследуя при этом никакой цели?

Звоним телефонистам, спрашиваем: можно ли где-нибудь продать эти самые трубки?

Нет, отвечают, ни один магазин телефонные трубки не покупает.

Звоним на рынки: может, помнит кто-нибудь случаи продажи этого редкого товара.

Что вы, отвечают, кто же их будет покупать: кому ставят телефон, дают аппарат. Испортится трубка – сменят. Зачем человек пойдет на рынок искать трубки? Абсурд.

Опять тревожим телефонистов: а не может ли промышлять на этой ниве какой-нибудь нечестный монтер?

Нет, говорят, ничего с этими трубками нельзя сделать, потому что трубки от автоматов не подходят к другим аппаратам. Если их как-то и приладить, они выдадут себя своим видом.

Что ж, нас убедили в том, что никто не станет воровать телефонные трубки для того, чтобы использовать их опять как телефонные трубки. Но чему же они могут служить еще?

Едем к ученым, в институт связи. Рассказываем. Ждем помощи.

Ученые совещаются, размышляют. И оказывается, что эти злополучные трубки состоят из множества деталей, каждая из которых имеет десятки назначений. Правда, в быту эти детали не используются, но мало ли для чего и мало ли кому они могут «приглянуться»…

– Ну а мальчишкам зачем могут понадобиться эти трубки? – спрашивает понурый Гриша, чувствуя, что разгадка, казавшаяся столь близкой, далека так же, как и раньше.

Ученые разводят руками.

Что делать?

Есть станция юных техников. И уж там-то, наверное, знают то, что нас интересует. Не могут не знать.

Мы угадали – знают. Даже показывают: ведут нас в радиокабинет, и там мы видим несколько обшарпанных телефонных трубок от аппаратов старых моделей. Это, говорят, нам отдали трубки, списанные в утиль. Совершенно, значит, непригодные. А для нас сгодятся: динамики-то еще действуют, вот мы их и приладим в радиоприемники. Ежели эти динамики покупать, обходятся дорого, да и не всегда достанешь. А для ребячьих самоделок и эти хороши. Да вам, собственно, спрашивают, почему это интересно? Может, что-нибудь случилось?..

Нет, говорим, ничего не случилось (тайна следствия, что поделаешь?..). Просто так интересуемся. Из любопытства. В порядке самообразования, что ли…

И уходим.