Текст книги "По закону и по совести"

Автор книги: Аркадий Ваксберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Аркадий Ваксберг
По закону и по совести

Десять лет назад вышла книга А. Ваксберга «Можно и нельзя» – доверительный разговор с юным читателем о советском законе, об уважении к нему, об ответственности за его нарушение.

Книга «По закону и по совести» продолжает этот разговор. Автор отвечает на многие вопросы, которые ребята ставили в письмах, на читательских конференциях.

Ты узнаешь, откуда взялся закон и чьи интересы он выражает. Как он принимается и как исполняется, как помогает воспитанию лучшего в человеке. Кто его нарушает и кто помогает найти нарушителя, воздать ему по заслугам. И что, наконец, станет с законом в будущем – близком и далеком.

Надо только предупредить: эта книжка – не легкое чтение, где погони и выстрелы из-за угла. Над ней надо подумать. Потому что речь идет об очень серьезных и совсем невеселых вещах – о том, что мешает нам жить; о том, что каждый из нас может сделать, чтобы таких помех на нашем пути становилось все меньше и меньше.

НЕЗРИМЫЙ КОМПАС

Снимки прошлого века сохранили вид этой улицы, оживленной и бойкой. Лавки, лабазы, трактиры… Что ни дверь, то вывеска, манившая купить, купить, купить… И еще – выпить да закусить.

Вот и этот дом, что стали ломать, – в нем когда-то жили братья-купцы. На старинном снимке и сейчас видна затейливая славянская вязь: «Колонияльныя товары». Это значит – торговали здесь чаем и кофе, грецкими орехами и перцем, айвой и халвой. Пряным, вязким, пахучим. Манящим в дальние страны.

Но в дальние страны подались не покупатели, а продавцы. Случилось это в семнадцатом году. Братья-купцы отбыли за границу, подальше от «смуты». Наглухо заколотили ставни, повесили амбарные замки. Рассчитывали скоро вернуться. Не вернулись.

А дом стоял. Он был неказистый и покосившийся, с толстыми стенами, в три кирпича, и подвалами глубиною в несколько метров. Дом сменил немало владельцев. Были в нем овощехранилище, слесарная мастерская, конструкторское бюро… Потом промкооперация…

Простоял бы дом, наверно, и дальше, но пришла пора обновлять этот район. По плану реконструкции первыми должны были исчезнуть «Колонияльныя товары», на их месте предстояло выстроить новый кинотеатр.

…Шел воскресник. Школьникам оставалось очистить строительную площадку, убрать мусор. Работа уже шла к концу, когда в тачке под грудой щебенки что-то блеснуло.

Пройдет немного времени, и ребята будут, перебивая друг друга, спорить, кто первый это заметил. Получится, что заметили сразу трое. А может быть, четверо. Кинулись вытаскивать. И вытащили чуть порванный лопатой, заляпанный грязью брезентовый кулек, туго набитый золотыми монетами.

Рвали кулек на части, пригоршнями хватали монеты, торопливо рассовывали по карманам. Пугливо озирались: как бы кто-нибудь не увидел!.. Но никто не увидел. Вчетвером «добычу» и поделили. Не поровну: кто сколько успел.

Более полувека провели в подземелье золотые десятки и пятерки с императорским профилем: тщетно ждали прежних хозяев. Теперь новые «хозяева» – ребята из восьмого «Б», – закрыв двери своих современных квартир и занавесив для надежности окна, подсчитывали нежданные «доходы» и любовались блеском «империалов», над которыми не властно время.

Но куда их девать, эти самые «империалы», что с ними делать? Перед кем похвастаться, если надо таиться?

Первым опомнился, его имя я все-таки назову, Николай Федулов. Он отважился показать «добычу» матери и отцу. Мать ахнула: красота-то какая!.. Отец подбросил на ладони несколько монеток, нахмурился, помолчал.

– И что думаешь делать? – спросил он.

– Не знаю.

И снова помолчал отец, испытующе глядя на сына. Он ждал, что тот правильно поймет его молчание, но не дождался.

– Ну а где милиция, знаешь? Вторая улица направо, третий дом от угла… Ребятам своим позвони, скажи адрес, а то они тоже, наверно, не знают.

Отец вышел из комнаты, хлопнув дверью, и ни разу больше не спросил, что сталось с «империалами». Жизнь в доме пошла своим чередом, как будто этой истории вовсе и не было. А Николай еще долго мучился наедине с самим собою, раздумывая, как поступить. И с монетами расставаться не хотелось, и милиции боязно (вдруг спросят: почему не сразу пришел?), и перед ребятами неудобно: вместе нашли, договорились молчать, а он «предал»…

Ребята и слышать не хотели о милиции. С чего вдруг?! Никто о находке не знает, никто ее не разыскивает.

«Попробуй только пойти»! – пригрозили они Николаю.

Он терзался еще два дня – и пошел.

…В кабинете следователя они сидели все четверо и наперебой спорили, кто раньше увидел в груде щебенки золотой блеск.

– А это неважно, кто первый увидел, – сказал следователь. – Важно, кто первый поступил по закону.

Вот тут-то и раздалось: «А мы не знаем про закон». Фраза, заставившая меня рассказать эту историю.

Закон, который имел в виду следователь, устанавливает, что клады и вообще любые ценности, чей собственник неизвестен, принадлежат государству. Кто нашел их и сдал государственным органам, получает вознаграждение: четверть стоимости находки. Кто нашел и присвоил, получает наказание: он преступник.

«А мы не знали про закон», – сказали ребята, и скорее всего это было именно так. Много существует разных законов. Не каждый взрослый знает их все, не то что школьник. Значит, что же выходит – только скажешь: «А я не знал…» – и ты сразу прощен?

Если это было бы так, уйти от ответственности не стоило бы никакого труда. Как проверить, ты знал или нет именно этот закон? А может быть, знал, но не понял? Не до конца разобрался? Так сказать, не усвоил, чем грозит его нарушение. Ведь нельзя же любой закон вручать каждому под расписку!

Нельзя. И не надо. Существует правило, и оно непреложно: считается, что все законы известны всем без исключения. Это правило юристы формулируют так: «Никто не может отговариваться незнанием закона».

Считается… Но значит ли это, что каждый действительно знает закон? А если, правда, не знает? Неважно почему, но не знает. Справедливо ли тогда наказывать его наравне с теми, кто знал – и все же нарушил.

Вернемся к делу «кладоискателей». Будем считать, что закона, обязывающего немедленно сдать находку, они не знали. Тогда почему таились? Зачем скрыли сбой клад от товарищей? Почему боялись милиции? Почему грозили местью Николаю, раскрывшему общий секрет?

Разгадка проста: пусть они не знали закона, но они чувствовали (и сознавали, конечно) ошибочность своего поступка. Его недопустимость. Понимали, что разоблачение грозит наказанием.

Выходит, вовсе необязательно знать в точности сам закон, чтобы испытать стыд при его нарушении и страх перед грядущим наказанием. Объясняется это тем, что закон не требует от человека ничего такого, чего не требуют от него и правила морального долга. Люди негласно условились между собой, что эти правила знает каждый, что каждый как бы сверяется с ними, решая, как в таких-то случаях надо поступить и как, наоборот, поступать не надо.

Иначе говоря, тот, кто нарушает юридические законы, нарушает и законы совести. А их не знать невозможно.

Тогда, может быть, в знании законов юридических вообще нет проку, раз у каждого человека есть незримый компас, указывающий ему путь?

Но, во-первых, этот компас может «сломаться»: у некоторых людей голос совести, к сожалению, часто молчит. А во-вторых, знание законов никому еще не мешало, помогало же многим. Ведь закон устанавливает обязательные правила поведения. Можно ли не знать эти правила, если в обществе, где они действуют, мы живем?

Разные бывают находки, разные клады.

В белорусском лесу, на экскурсии, двое школьников нашли ржавую мину. Принесли в деревню и спрятали на сеновале: обладание оружием приятно щекотало нервы, сулило уйму «развлечений» и «приключений».

Но каких?.. Пугать было некого, играть – боязно.

Мина осталась лежать, прикрытая сеном, забытая теми, кто ее нашел и принес.

Прошло какое-то время. Начался ремонт. Заменяли прогнившие доски настила. Никем не замеченная мина упала. И взорвалась. Погибли двое – в том числе и отец одного из мальчишек. Сам того не желая, сын фактически стал убийцей.

И опять повторилась та же картина: «Я не знал, что мину нельзя держать дома…»

Смешно? Не очень. Скорее печально… Неумение руководить своими поступками, сознавать последствия, к которым они могут привести, оказывает человеку дурную услугу. Он часто становится рабом случая и в конечном счете жестоко расплачивается за свои поступки. Хорошо еще, если только сам. А ведь часто от поступка одного человека страдают другие, ни в чем не повинные люди.

Не надо быть большим знатоком законов, чтобы понимать, какую опасность таит хранение любого оружия, особенно если не умеешь с ним обращаться. Но, зная закон, соблюдая его, можно избавить и себя и окружающих от опасностей, с которыми всегда сопряжено пренебрежение существующими запретами. Ведь запреты устанавливаются не ради самих запретов, а в интересах общества и каждого человека – для ограждения его жизни, его здоровья, его достоинства и чести. Вот хотя бы закон, запрещающий изготовлять, хранить, носить оружие, боеприпасы, взрывчатые вещества. Закон, стремящийся обеспечить безопасность людей (ведь оружие в ненадежных руках может заговорить, угрожая жизни и здоровью многих и многих) и сурово взыскивающий с того, кто этот запрет нарушает.

Да, взыскивающий сурово, до двух лет лишения свободы – такова кара, предусмотренная Уголовным кодексом. Пишу это не для того, чтобы напугать: человеку, для которого соблюдение правил, существующих в обществе, стало привычкой, не страшны подобные угрозы – он ведь все равно эти правила не нарушит.

В самом деле: ты не берешь чужое разве потому, что воровство запрещено законом?! Ты не хулиганишь потому разве, что за это могут наказать? Ты не рвешь цветы в городском парке из-за того, что со всех сторон на тебя глядят устрашающие таблички: «Цветы не рвать. За нарушение штраф»? Ты не мусоришь на улице разве из-за того же штрафа?

Да нет, конечно! Совесть не позволяет. Совесть, а не страх перед грядущей расплатой.

С самых малых лет каждый усваивает, что негоже посягать на чужое добро, непристойно вести себя, обижать человека – словом, усваивает те правила общежития, которые называют элементарными, то есть самыми простыми, естественными, доступными любому.

Люди исполняют их без напоминания, не заглядывая в книги, где все это написано. Потому что для мало-мальски культурного человека такое поведение само собой разумеется, как само собой разумеется поздороваться при встрече со своим знакомым или извиниться, если неосторожно причинил беспокойство. Никто ведь не лезет для этого в справочник: и без того все знают, как в подобных случаях надо себя вести.

Можно принять самый совершенный закон, который предусмотрел бы, как говорится, все до мелочей; можно сделать так, чтобы все его знали чуть ли не наизусть. И тем не менее он останется мертвой буквой, если у человека нет внутри «тормозного устройства», мешающего ему преступить черту, отделяющую «можно» от «нельзя».

Однако общество не может полагаться только на совесть каждого, чтобы обеспечить соблюдение порядка, в котором, заинтересовано огромное большинство людей. Да, огромное большинство поступает в согласии с нормами человеческого общежития не от страха перед грядущим наказанием, не потому, что за их нарушение «что-то будет». Что будет, к примеру, если ты прочтешь чужое письмо, простодушно оставленное кем-нибудь на столе в расчете на твою порядочность? Ничего! Нет закона, который запретил бы под страхом наказания этот безнравственный поступок. И однако же ни один уважающий себя человек не заглянет в чужое письмо, хотя за такое любопытство и не грозит никакая кара.

Но, кроме большинства, есть, к сожалению, и меньшинство. Есть люди, которые совершают поступки куда более опасные для общества, чем чтение чужих писем, поступки, угрожающие жизни, здоровью, достоинству, благосостоянию каждого из нас. И взывать только к совести нарушителей совершенно бессмысленно. Ведь если бы голос совести не молчал, они эти поступки попросту не совершили бы.

Любое нарушение закона с неизбежностью влечет за собой наказание. Не обязательно суровое, но наказание. Оно наступает неотвратимо, и именно своей неотвратимостью предотвращает нестойких людей от искушения поступить вразрез с законом.

Уже в четырнадцать лет юный гражданин несет уголовную ответственность за совершение наиболее опасных преступлений, а в шестнадцать лет – всех остальных: ученые установили, что в этом возрасте каждый может осмысливать свои поступки, отдавать отчет в своих действиях, понимать, что можно и что нельзя.

Вспомнилась мне одна история.

Во время войны солдат совершил подвиг. Погиб, спасая товарищей. Его подвиг был посмертно отмечен высшей наградой Родины: званием Героя Советского Союза. Золотую Звезду Героя, орден Ленина и грамоту передали на хранение его семье.

Прошли годы. Состарилась мать, подросла сестра. Уже внуки героя пошли в школу. И все время на самом видном месте – в красном углу просторной горницы – победно сверкала Золотая Звезда.

Но однажды Звезда исчезла. Годы лежала на одном месте – под стеклом самодельной витрины. И вдруг исчезла.

Я думаю, не надо рассказывать, какое горе снова пришло в дом героя. «Мне показалось, что я второй раз похоронила его», – сказала мать следователю милиции, прибывшему на вызов. Зияла пустая витрина с разбитым стеклом. Кругом стояли односельчане и плакали, не стыдясь своих слез…

Воров быстро нашли: ими оказались семиклассники – Виктор Б. и Павел К., приятели старшего внука героя. Польстившись на какую-то посулу одного великовозрастного бездельника, они совершили не кражу, нет – святотатство.

На что рассчитывали они? На то, что «своих» не заподозрят? На то, что будут искать взрослых, а не ребят? На то, что им хитро удалось замести все следы??

Эти наивные расчеты, конечно, не оправдались: воров задержали с неопровержимыми уликами уже на четвертый день. Но Звезды больше не было. Был бесформенный кусок металла – расплавленный и расплющенный. Циничный спекулянт, одарив юных воришек ничего не стоящими безделушками, за бешеные деньги продал золотой слиток зубному технику, промышлявшему подпольным изготовлением коронок.

Все были наказаны: и скупщик заведомо краденого, и воры, и, конечно, суровее всех – спекулянт, оказавшийся подстрекателем к отвратительной краже. Ни один из призванных к ответу не осмелился заявить, что он, дескать, «не знал» про закон…

Но что толку в этом знании, если человек может посягнуть не просто на чужое, но на реликвию, на святыню? Если он не испытывает ни стыда, ни смущения от своего поступка, а лишь досаду от того, что «операция» сорвалась?

Когда совесть молчит, когда голос сердца не останавливает руку человека, намеревающегося причинить зло другому, ничего иного не остается, как напомнить о том, какие последствия ждут каждого, кто нарушит закон.

ВЕРНЕМСЯ К ИСТОКАМ

Слово «закон» стоит на обложке этой книги и потом встречается чуть ли не на каждой странице.

Но все ли знают, что такое закон? Все ли знают, откуда он взялся? Для какой цели? Кому служит? И как?

Было время, когда никаких законов вообще не существовало. Даже слова такого не было в языке.

Но люди обходились без законов совсем не потому, что жили в некий «золотой век», как это пытался представить известный французский мыслитель XVIII столетия Жан-Жак Руссо. Все объяснялось гораздо проще.

Эпоха «золотого беззакония» относится к очень далеким временам, когда люди находились еще на самой низшей ступени своего экономического и культурного развития. Вся жизнь их сводилась только к добыче пропитания.

Они охотились и ловили рыбу. Сейчас люди тоже охотятся и ловят рыбу, находя в этом удовольствие. Тогда же все это превращалось в мучение. Орудия, с помощью которых убивали зверя, были самыми примитивными. Нередко зверь одолевал человека. Об охоте в одиночку нельзя было и думать. Люди вынуждены были жить сообща, совместными усилиями обеспечивая себе еду, шалаш, который укрывал от непогоды, огонь, который нужно было поддерживать непрерывно.

Орудия принадлежали всем. Никому и в голову не могло прийти назвать их только своими – что он мог сделать в одиночку, чудак, который вдруг изобрел бы слово «мое»?

Этот век Руссо и назвал «золотым»: людям была чужда жадность, они не стремились урвать кусок чужого, их не одолевали корысть и зависть – они резвились на лоне природы, наслаждаясь свободой.

Над этой идиллической картинкой подтрунивал современник Руссо – великий философ Вольтер: он говорил, что после чтения книг Руссо ему хочется стать на четвереньки и убежать в лес.

Нет, завидовать нашим предкам не приходится: жили они впроголодь и меньше всего ощущали свободу. Они даже не понимали, что это такое.

Законов в первобытном обществе, конечно, не было, но были неписаные правила общежития – обычаи, укоренявшиеся на протяжении многих десятков и сотен лет. Никто не принуждал исполнять их, но они тем не менее строго соблюдались, ибо они были разумны, полезны, необходимы. Сила привычки, уважение к старшим – вот что обеспечивало их действенность.

Но шло время. Орудия труда становились все совершеннее. Люди начали постигать тайны природы. Они научились пахать землю, разводить скот, изготовлять одежду. Они стали добывать продуктов больше, чем было нужно для поддержания жизни всех членов общины. С этими продуктами надо было что-то делать. Люди сообразили, что их можно выгодно обменивать – получать другие продукты у другой общины.

Запасы излишков сосредоточивались в руках верхушки – старейшин, военачальников, жрецов. Появились бедные и богатые. Богатые хотели стать еще богаче. Они захватывали землю, скот, продукты, орудия труда. В междоусобных войнах они больше не убивали пленных, а заставляли работать на себя. Та же участь постигла и бедняков в «своей» общине.

Чтобы удержать и укрепить этот порядок, столь удобный для правящей и богатой «знати», она, эта самая «знать», стала устанавливать правила, выражающие ее волю: не интересы всех, как это было с обычаями первобытного общества, а интересы господствующего меньшинства; не те интересы, что были направлены на добычу равного пропитания для всех, не те, что обеспечивали равную защиту от сил природы, а те, что ограждали богатства и привилегии имущих.

На добровольное исполнение этих правил рассчитывать уже не приходилось. Ведь добровольно исполняется лишь то, что осознано как нужное, целесообразное. Здесь же было нечто прямо противоположное. И естественно, бедняки, пленники, рабы не хотели добровольно исполнять то, что противоречило их интересам. Появилась потребность обеспечить принудительное исполнение навязанных большинству правил, то есть установить ответственность (жестокую ответственность!) за отказ повиноваться предписаниям властителей.

Так родился закон.

С самого начала закон открыто провозгласил классовое неравенство. Раньше месть за обиду была одинаковой, страдал ли старейшина или рядовой член общины: все члены рода воздавали по заслугам обидчику или его близким.

Постепенно кровная месть заменяется выкупом, причем перечень «обид» начинает походить на прейскурант. Вот, к примеру, отрывок из древнейшего русского закона – так называемой «Русской правды»: за убийство «простого» свободного человека плати 40 гривен, за убийство «княжьего мужа» (дружинника) – 80, а за убийство раба – всего лишь 5 гривен его хозяину. Не так уж много – чуть больше, чем за убийство скотины…

Заставить людей исполнять ненавистные законы против своей воли невозможно без специального аппарата принуждения – армии, суда, тюрем, без специальных «охранников», которые принимают меры к обузданию непокорных. Так вместе с законом возникает аппарат принуждения.

Пройдет много тысяч лет, сменятся различные экономические уклады и общественные формации, на смену одному классу придет другой. Но суть закона останется неизменной: государство будет раем для меньшинства, для тех, кто стоит у власти; закон будет добрым к этому самому меньшинству, потому что он будет выражать его желание, его волю. Но для огромного большинства государство останется тюрьмой, а законы, царящие в нем, будут для народа злы и ненавистны.

Нарушение закона вызывает в эксплуататорском обществе вовсе не одинаковую реакцию у всех людей. Конечно, сытые и правящие негодуют: это на их интересы посягнул тот, кто вступил в конфликт с законом. Ну а для бедных и угнетаемых это не всегда так. Преступник порой в их глазах вызывает не гнев, а жалость, сострадание, боль. И действие, которое он совершил, достойно порой вовсе не позора, а восхищения.

Вот несколько хорошо известных примеров.

В 1864 году царский суд подверг жестокому наказанию великого русского писателя-революционера Николая Гавриловича Чернышевского. Он должен был пройти унизительную процедуру так называемой гражданской казни, а затем отправиться в сибирскую каторгу.

Сейчас доподлинно известно, что обвинения против Чернышевского были сфальсифицированы от начала до конца, что царская охранка сфабриковала ряд грубых подделок только для того, чтобы расправиться с одним из честнейших людей России.

Но допустим, что обвинения были справедливыми. Чернышевский обвинялся в том, что он был автором и распространителем пропагандистской листовки-воззвания, где рассказывалась трагическая правда о бедственном положении народа. С точки зрения правителей это было, конечно, тяжким преступлением против власти. И значит, заслуживало наказания и позора. Но с точки зрения обездоленных, с точки зрения попираемых полицейским сапогом это был мужественный поступок, достойный славы.

Вот почему во время гражданской казни, когда жандарм сломал над головой Чернышевского шпагу, на эшафот полетели цветы. И в толпе вместо ропота возмущения, по словам очевидцев, слышались глухие рыдания…

Другой пример – всемирно известное восстание моряков броненосца «Потемкин». Мятежный корабль отказался подчиниться приказам и поднял на мачте красный флаг.

С точки зрения закона это было тягчайшее преступление – нарушение воинской присяги, измена. Почему же тогда многие люди, рискуя жизнью, укрывали потемкинцев, почему вся честная Россия оплакивала судьбу тех, кто попался в лапы царской юстиции?

Потому что эти люди не осуждали, а одобряли поступок матросов легендарного броненосца, считали его не только глубоко нравственным, но и героическим. И при этом их нисколько не смущал тот факт, что формально «мятежники» преступили закон: какое им было дело до закона, защищавшего интересы притеснителей, тогда как потемкинцы выступили в защиту интересов униженного и оскорбленного человека!..

Пример третий. Летом 1917 года Временное правительство издало закон, предусматривавший смертную казнь за отказ воевать с немцами. Этот закон ввели потому, что несправедливая империалистическая война была крайне непопулярна в народе. Народ требовал мира без всяких условий. Солдаты массами покидали окопы и возвращались к своим домам.

Временное же правительство, отражая интересы буржуазии, интересы империалистов, вовсе не собиралось прекращать войну и заключать мир. Выслуживаясь перед своими союзниками, оно призывало к продолжению войны «до победного конца». Но воевать должно было не Временное правительство, не его глава – крикун и позер Керенский, а простые люди в солдатских шинелях. И, чтобы заставить их воевать, солдатам стали угрожать смертной казнью.

Но солдаты все-таки бросали оружие. И это было, конечно, нарушением закона. Однако в глазах миллионов людей такой поступок вовсе не был позорным. Напротив, он встречал понимание, вызывал сочувствие, желание помочь. Потому что смертная казнь за «дезертирство» казалась в тех условиях справедливой только империалистам и их прислужникам. В представлении народных масс она была глубоко безнравственной. Народ не признал, не принял этот варварский закон. И господин Керенский ничего не мог с этим поделать.

Нетрудно привести и другие примеры – история их знает немало. Но и тех, что приведены, достаточно для того, чтобы сделать важный вывод: в обществе, где существуют классы с разными интересами, классы, конфликтующие друг с другом, существуют и разные взгляды на добро и зло, разная мораль. А закон там только один – тот, что навязан эксплуататорами и выражает их интересы. Мораль большинства и закон, обязательный для большинства, не только не совпадают, а находятся в «состоянии войны».

В нашем государстве нет недружественных классов. Поэтому закон выражает не мораль какой-либо одной группки, а мораль всех и каждого. Лишь к очень немногим государство вынуждено принимать меры принуждения. Но и к этим людям наше общество относится с величайшим терпением, воспитывая в них уважение к закону, внушая им благородный смысл правил нашего общежития и прибегая к наказанию – тем более к суровому наказанию – лишь в качестве крайней меры.

– Не понимаю, для чего столько возятся с этими преступниками? – спросил меня как-то один паренек. – Уговаривают, перевоспитывают… А вот раньше, говорят, вору отрубали руку, и дело с концом. По-моему, это лучше и быстрее…

Быстрее… Тут трудно, конечно, возразить. Но только – лучше ли?

Верно, было такое дело: рубили руки, ноги, головы. Членовредительство и смерть считались «лучшим» наказанием и в незапамятные, и в более близкие нам времена. Пытками, устрашением пытались бороться правители с посягательством на свою власть, на свои богатства да и просто с ослушанием непокорных.

Но там, где знатный вельможа мог откупиться деньгами, бедному и незнатному приходилось класть руку, а то и голову на плаху. В средневековой Франции, по закону короля Генриха IV, за нарушение правил охоты в королевских лесах «благородные» подвергались штрафу, а «неблагородные» – сечению розгами до крови, ссылке на галеры, вечному изгнанию и даже смертной казни. Если чиновник брал взятки, крал государственное имущество, он чаще всего оставался безнаказанным, реже – получал ничтожное наказание. Но за домашнее воровство виновного слугу карали смертью.

Так было не только во Франции в средние века, а под разными широтами и в различные исторические эпохи: у дикарей, где простолюдин платил жизнью, если дерзал пройти по тени, отбрасываемой вождем племени, или закурить трубку от горящего перед ним огня; и в Риме, где карали за недостаточно горячую похвалу талантам императора; и в Европе нового времени, где неповиновение крестьянина какому-нибудь чиновнику рассматривалось уже как «оскорбление величества».

И в древние, и в позднейшие времена делались попытки «теоретически» объяснить такое неравенство перед законом. В древнеиндийском кодексе Ману это, например, «объяснялось» так: «Брамин (жрец) вышел из головы божества, – поэтому он по праву может повелевать остальными; воин, вышедший из руки божества, обязан повиноваться брамину и защищать его, как рука защищает тело и исполняет волю головы; купец, вышедший из кармана божества, обязан поддерживать брамина своей торговлей; судра (рабочий), происходящий из ступни божества, должен служить всем, не думая о награде». А вывод отсюда таков: кража у брамина влечет суровое наказание, брамин же волен брать имущество судры, так как судра вообще не имеет и не может иметь собственности.

Очень ли далеко ушли эти смехотворные «теории», оправдывающие классовое неравенство, от положения, существующего при современном капитализме, положения, которое лучше всего выражено в американской пословице: «Если вы украли булку, вас посадят в тюрьму; если же вы украли железную дорогу, вас выберут в сенат».

Советская власть уничтожила неравенство людей пред законом, она отказалась от чуждых нравственным воззрениям народа идей устрашения, жестокости, мести. Опыт десятков поколений показал, что с преступностью, этим многовековым злом, бессмысленно и несправедливо бороться при помощи свирепых мер наказания, этакой всеобщей рубкой рук – и в прямом, и в переносном смысле.

Наблюдательные люди уже давно заметили, что страх перед жестокой карой не остановил ни одного человека, задумавшего совершить преступление.

Рассказывают такой, например, случай, происшедший почти три столетия назад в Париже. На площади при огромном стечении народа вешали некоего знаменитого вора, прославившегося своими дерзкими кражами. Чиновник, руководивший казнью, перед экзекуцией объявил, что так будет поступлено с каждым, кто пойдет по пути злодея. Когда же казнь свершилась и люди стали расходиться, оказалось, что у многих исчезли кошельки: увлеченные зрелищем казни, они позабыли о своих карманах. Этим и воспользовались сновавшие в толпе ворюги, которых нисколько не смущали ни угрозы королевского чиновника, ни вид эшафота, ни бесславный конец их лихого коллеги.

Если бы с преступностью можно было бороться одними лишь суровыми законами, эту проблему давно бы решили: ведь принять закон – не очень сложное дело. И законы такие принимали, и голов порубили немало, да вот толку от этого не было никакого.

Не надо, конечно, думать, будто наказание вообще не должно быть суровым. Оно может быть и мягким и суровым – лишь бы только было справедливым. Ибо цель его не в том, чтобы «око за око и зуб за зуб». Цель в том, чтобы исправить, перевоспитать человека, показать ему великую силу и красоту труда, научить его исполнять законы, уважать правила социалистического общежития. Но наказание, как сказано в советском законе, «не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства».

У меня есть хороший знакомый, немолодой уже человек. Сейчас он пенсионер, а до недавнего времени был одним из лучших инженеров прославленного ленинградского завода. Он имеет ордена, медали, грамоты – так высоко отмечен его образцовый и вдохновенный труд.

Когда-то, лет сорок назад, он был тоже довольно известен. Только знали его совсем другие люди, и «слава» его тоже была совсем другой. Он был злостным преступником, грабителем, вожаком воровской шайки.

Его поймали. И сделали все, чтобы вернуть на честный путь, а не расправиться, не отомстить за те немалые беды, которые он принес.

Этот человек не за страх, а за совесть трудился на строительстве Беломорско-Балтийского канала, а потом канала Москва – Волга. Он был одним из тех, кому писал Горький: «Вашей работой вы хороните проклятое прошлое, – всей душой желаю вам поскорее пережить настоящее и сохранить силы ваши для строительства будущего – будущего, когда вы, свободные, познавшие великое значение социалистического труда, примете участие в деле дальнейшего украшения и обогащения вашей родины».

Тот, о ком я рассказываю, как и многие-многие его товарищи, сохранил силы, потому что познал радость труда, осознал мерзость своего преступного ремесла и навсегда похоронил «проклятое прошлое». Неужели было бы лучше отрубить у него руку?