Текст книги "По закону и по совести"

Автор книги: Аркадий Ваксберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Может, и впрямь этому юноше не надо было вмешиваться «не в свое дело»? Ведь лично его никто не трогал. Что, ему больше всех надо?..

Видно, больше всех, раз другие позорно молчали, делая вид, что их это не касается. Да как же может не касаться честного человека брань, висящая в воздухе, как может не касаться его кулачная расправа, поножовщина? Можно ли смотреть равнодушно, как негодяи топчут закон? Закон-то наш! Улица наша. Двор наш. Почему их нужно отдать хулигану? Потому что он сильнее?

Вздор, не сильнее! Окажись против той банды в девять человек не один Боря – худенький мальчик невысокого роста, а хотя бы три-четыре человека (не говорю уже – все, кто был тогда во дворе), и получилось бы иначе.

С распоясавшимися хулиганами, не признающими правил человеческого общежития, борьба началась еще с первых дней Октября. К этому призывал Ленин. Великий гуманист А. М. Горький сравнивал хулиганов с «вредными насекомыми», отравляющими жизнь, он говорил, что хулиган, не стыдящийся своих поступков, «более вреден, чем бациллы заразных болезней». Маяковский поставил свое разящее перо на службу этой важнейшей задаче. «Пишу про хулиганов, как будто нанятый, целую ночь и целый день», – говорил он друзьям.

Можно сказать, конечно: ну, какое было дело Маяковскому до хулиганов? Кто просил Борю Ильина мужественно идти им навстречу?

Да никто не просил. Впрочем, нет, это неверно – просил: совесть просила. Да не просто просила – требовала. Точно так же по зову совести добровольно вступают сотни тысяч, миллионы людей в народные дружины по охране общественного порядка. Они отдают этому нелегкому, а порой и опасному делу свой досуг, свои силы, свои знания, ибо понимают, что, если каждый будет кивать на другого, мы никогда не одолеем такое зло, как хулиганство, как преступность.

Только не надо думать, что есть какая-то особая группа людей, именуемых общественностью, группа особо избранных, к которой неизбранные не имеют никакого отношения. Нет, общественник – это не должность, на нее нельзя поступить как на службу. Каждый гражданин, если только в нем развито чувство ответственности за судьбу своей страны, если он готов помогать развитию всего хорошего и бороться со всем плохим, каждый такой гражданин и есть общественник. А для служения обществу не существует дежурных часов: общественник дежурит всегда – в любую минуту своей жизни.

Недавно в одном из сел Молдавии преступники проникли через разбитое окно в помещение сельского Совета и похитили сейф с деньгами. Раскрыть это тяжкое преступление помогли ученики сельской школы. Прежде всего они, взявшись за руки, оцепили здание сельсовета. Это было нужно для того, чтобы до прибытия следователя сохранить в неприкосновенности те следы, которые оставил преступник. Ведь следы остаются всегда, как бы преступник ни старался их замести. Любой ничтожный пустяк, вроде волоска или клочка бумаги, может дать в руки следователя нить, потянув за которую он доберется до цели. Важно только следы сохранить – это долг каждого человека, столкнувшегося с преступлением, долг, который отлично сознавали ребята из того молдавского села.

Прибыл следователь – видит свежие чернильные пятнышки на подоконнике. Сразу возникла мысль: а что, если в сейфе были чернила, которые разбрызгались, пока его тащили через окно. Тогда деньги должны быть тоже вымазаны чернилами. Не за эту ли ниточку тянуть, чтобы распутать клубок загадок?

Потянули – и не ошиблись.

Опять на помощь пришли ребята. Они получили ответственное задание: в магазинах, столовых, закусочных, в кино и на станции железной дороги – всюду, где только возможно, незаметно следить, не платит ли кто-нибудь деньгами, запачканными чернилами.

Школьники выполнили это задание блестяще: уже на второй день они «засекли» в гастрономе незваного гостя с пачкой вымазанных денег…

Разоблачение вора было теперь уже делом несложным.

Конечно, не каждый день может случиться такое.

Но это не значит, что надо сидеть сложа руки и ждать, когда позовут искать вора с запачканными деньгами.

Многим, наверно, случалось видеть, как иные варварски уничтожают природу, быть свидетелем такой милой картинки, какую я недавно наблюдал в подмосковном лесу.

Приехала из города веселая компания, чтобы культурно провести воскресенье. И показала высокий класс «культуры»! Все деревья окрест были обглоданы так, словно подверглись нашествию жвачных… Вытоптаны цветы… Сломаны молодые саженцы… На вековых дубах экскурсанты тесаками вырезали свои бессмертные имена, чтобы их не забыли потомки. А вдобавок ко всему пришельцы прямо под деревьями разожгли костер и, не затушив его, ушли купаться.

Недалеко ушли, между прочим. Звенигородские школьники настигли нарушителей и призвали их к ответу. Народные дружинники и милиция, прибывшие по сигналу ребят, помогли горожанам усвоить, как следует относиться к нашим общим богатствам.

Штраф на месте и крепкие слова сослуживцев, до сведения которых доводят такие позорные факты, обычно запоминаются хорошо…

Помощь в охране природы не требует затраты больших усилий. Она доступна каждому. Зато польза от нее огромна.

Не все еще умеют ценить то прекрасное, что окружает нас, и – вольно или невольно – хищнически относятся к национальному достоянию.

Кое-где без всякого смысла и надобности вырубаются леса, загрязняются реки, озера, уничтожаются ценные животные, редкие породы рыб.

Это не просто безжалостно, глупо, дико. Это преступно. Целый ряд законов, в том числе принятые во всех союзных республиках законы об охране природы, требуют от каждого человека бережного отношения к земле, ее недрам, лесам и водам, к нашим «меньшим братьям» – зверью, к рыбам, страдающим от варварства иных любителей слишком легкого лова.

Кстати, эти законы были приняты по требованию самых разных людей, объединившихся в своей любви к природе. Страстное «слово о бессловесном», сказанное писателями Л. Леоновым и К. Паустовским, гневные письма трудящихся, требовавших обуздать хищническое отношение к лесным и водным богатствам, дали в конце концов жизнь закону, отражающему интересы всего народа.

Проследить за исполнением такого закона не очень-то легко. Разве может милиция расставить посты на каждой лесной поляне, у каждого водоема, на каждой горной вершине?

Вот и получается, что у этого закона есть угроза остаться мертвой буквой, если ему на помощь не придет каждый из нас. Не дать губить природу, помешать нарушителю, задержать браконьера – это значит, помимо всего прочего, спасти многие тысячи рублей, принадлежащие государству. Почетный и ответственный долг! Если не мы его выполним, то кто же?..

А не покажется ли кому-нибудь это мелким, пустячным делом?

Ну, глушит человек рыбу самодельным снарядом, что тут такого? Пусть себе глушит – рыбы хватит на всех.

Или рубит лес. Что страшного? Лесов-то много.

И рыбы и лесов у нас много. Но из-за таких вот хищников их становится меньше. Нельзя думать только о себе. Надо заботиться и о других, живущих рядом, и о тех, кто придет нам на смену, – о далеких потомках. Что оставим мы им в наследство? Добрым ли словом они помянут нас?

Мне захотелось привести пример хозяйского отношения человека к своему дому – дому, именуемому родной страной. И я вспомнил об одном письме, которое отправил Ленину Алексей Максимович Горький. Это было 2 апреля 1920 года.

А. М. Горький писал: «Простите, что пристаю с „пустяками“… со времени наступления Юденича на улицах Петрограда валяются и гниют десятки тысяч холщовых мешков с песком, из которых были состряпаны пулеметные гнезда и площадки. Мешки – испорчены, загнили, а на бумажных фабриках не хватает тряпки.

На местах разрушенных деревянных домов валяется и ржавеет не один миллион пудов железа.

При ломке домов стекла окон и дверей не вынимают, а бьют, – ныне оконное стекло стоит 1000, 1200 руб., – здесь погибают десятки миллионов денег.

Но дело, конечно, не в деньгах, а в том, что надо же приучать людей бережно относиться к своему благосостоянию!..

Право же, это не „пустяки“, в конечном-то счете!»

Надо полагать, Горькому было чем заняться в ту нелегкую весну двадцатого года. Надо полагать, великого писателя и организатора советской литературы не так уж прямо касались проблемы тряпок и стекла. Надо полагать, никто не просил его следить за тем, как на пустырях ржавеет железо.

Да разве надо просить об этом честного человека, патриота своей страны, который чувствует себя ее хозяином? Всем интересоваться, все видеть, помогать всему хорошему, бороться со всем плохим – такая же естественная потребность, как есть и пить.

ПРОИСШЕСТВИЕ В ПОЛНОЧЬ

За окнами бушевала метель. А в комнате было уютно, тепло. Из кухни тянуло запахом сдобного теста. Мать пекла праздничный пирог. Сестра Юлька стаканом вырезала из теста ровные кружочки для пельменей.

И только Сережке нечем было заняться.

Забежал к нему Борька Клоков, хотел похвастаться новыми марками, но мать его выгнала.

– Зайдешь в будущем году, – сказала она. – Сережка мне по хозяйству помогает. – И легонько подтолкнула Борьку к двери. – А тебя драть надо, – сердито посмотрела она на Сережку. – Со всякой шпаной водишься да еще домой тянешь.

Сережка молчал, отвернувшись к окну, словно весь этот разговор его не касался.

«Ну чего взъелась? – думал он про себя, сохраняя на лице полнейшее равнодушие. – Что я, маленький?» – мысленно повторял он, не зная, как втолковать матери, что ему уже пятнадцать лет, что он восьмиклассник и что не грех бы ей это понять.

Вдруг мать сказала:

– Сходил бы пока в кино: вот тебе полтинник. Охота небось, а молчишь…

…Идти в кино без друзей было скучно.

Сережка обегал всех знакомых ребят, но одних не оказалось дома, других не пустили родители.

Когда кончился сеанс, на улице уже было темно. Метель утихла, но временами налетал ветер, пронзительный и колючий.

Только что Сережка полтора часа был в мире приключений.

Ему казалось, что он тоже участвовал в погоне, расшифровывал загадочные следы, стрелял из засады; он весь еще был «там» – в камышовых зарослях, в выгоревшей от зноя степи, на захолустном полустанке, где в мирный щебет ласточек ворвался сухой и злобный кашель пальбы…

В широком подъезде, освещенном тусклой лампочкой, возле батареи центрального отопления стояла группа ребят. Сережка узнал Бориса Клокова, Генку Заливина и Петра Денискина. Четвертый парень был незнакомый.

Денискина только что выпустили из тюрьмы. Он сидел за хулиганство.

Когда несколько месяцев назад его осудили, десятки людей вздохнули свободно. Но вскоре неунывающий Денискин появился снова. Его освободили досрочно и даже выдали бумажку: две размашистые подписи и печать официально подтверждали, что Денискин раскаялся и исправился.

Это был упитанный, коренастый парень лет двадцати, с насмешливыми, презрительно сощуренными глазами и вечно двигающейся, перекошенной челюстью. Казалось, он все время что-то жует и никак не может дожевать. Был он большим любителем говорить загадками, что создало ему среди ребят славу таинственного и опытного человека. Он и раньше был мастер выдумывать всякие истории и хвастаться своей опытностью в разных житейских вопросах. Теперь же он держался совсем профессором. По его рассказам выходило, что в исправительно-трудовой колонии не жизнь, а малина, только знай ешь да пей. А он, Петр Денискин, был там вообще на особом положении, поскольку он личность выдающаяся.

Об этом рассказал Сережке Борис. Сам же Сережка избегал встреч с Денискиным.

– Кого я вижу! Сергей! Заходи – гостем будешь, – насмешливо протянул Денискин, едва Сережка вошел в подъезд.

– Смотри как вымахнул… – Он ощупывал Сережку глазами, точно приценивался, и рот его кривился в прыгающей улыбке. – А забывать старых друзей нехорошо, брат, нехорошо.

Нет, они с Денискиным никогда не были друзьями. Но на всякий случай Сережка ответил:

– С чего это ты взял? Я и не забывал.

– Тама! – обрадованно воскликнул Денискин. – Стало быть, с тебя пол-литра.

Ребята засмеялись, а незнакомый парень даже захрюкал от радости, и кусочек светящейся сигареты запрыгал у него в зубах.

– Ладно, не плачь. Это мы просто под мышкой щекочем, – мирно сказал Денискин и добавил, обращаясь к ребятам: – А ну, цыц, вы, сеньоры!

Он не повысил голоса, даже не повернул головы, но смех сразу же смолк. Ребята с интересом наблюдали, как Петр Денискин потешается над Сережкой.

Борис старался не смотреть на Сережку: ему было не по себе.

– Да ты не бойся, – продолжал Денискин, видя, что Сережка не решается подойти. – Здесь все свои. Вот Каланча, видишь? Свой… Теперь гляди – Заливала. Обратно свой. А это… – Денискин ткнул пальцем в незнакомого, – это мой братеник, будьте знакомы.

– Братеник? – удивленно переспросил Сергей.

Он знал всех братьев Петра – семья Денискиных жила по соседству, но этого парня он видел впервые.

«Братенику» опять стало смешно, и он захрюкал.

Денискин небрежно взял его левую руку и поднес к глазам Сергея. Бледным синим пунктиром на тыльной стороне ладони была изображена решетка, а рядом с ней – кинжал, вокруг которого вилась змея. Потом Денискин показал свою левую руку: на ней тоже были решетка и змея.

– Понял? – Денискин заглянул Сережке в глаза.

Сережка кивнул головой, хотя он ничего не понял.

«Братеник» выплюнул сигарету и сосредоточенно заковырял спичкой в зубах.

Набравшись храбрости, Сережка спросил Денискина:

– Будешь на работу поступать или пойдешь учиться?

– Учиться? Хм… Оно бы, конечно, неплохо. Только я, брат, уже ученый. Все науки прошел… Хватит. Теперь мы работать будем. Верно я говорю, Пузан, поработаем?

«Братеник», захлебываясь от смеха, пробормотал:

– Поработаем… На доску Почета запишемся.

Сережка не понял: всерьез они или шутят.

Наверху открылась дверь, раздались шаги. Ребята разом затихли.

– Сергей, ты, что ли? – свесившись через перила и вглядываясь в полумрак, спросила Юлька.

– Ну, я, – недовольно ответил Сережка.

– Хватит шататься, иди помогать. Давай быстро!..

– Это сестра его, – шепнул Борька, – такая зануда…

Сережка быстро зашагал по ступенькам, вобрав голову в плечи и не оглядываясь.

– Беги, беги! – крикнул вдогонку Денискин. – Сейчас тебя сестричка на горшочек посадит…

Громкий хохот покрыл его слова.

«Они тоже считают меня маленьким, – зло думал Сережка, едва сдерживая подступающие к горлу слезы. – И смеются. Все смеются… Ну хорошо, пусть ростом маленький, но разве в росте дело? Все ребята гуляют, а я сиди дома. Теперь скажут: маменькин сыночек».

Эта мысль томила его все время, пока он помогал матери и сестре расставлять сдвинутую при уборке мебель.

Не было еще и девяти часов, а уже пришел дядя Паша, двоюродный брат отца, со своей женой. Он всегда старался казаться этаким бодрячком, суетился, шумел и без умолку тараторил.

Вот и сейчас он ни с того ни с сего начал заигрывать с Сережкой: «А ну, племяшок, поборемся!» И они стали бороться, свалились на диван, потом на пол. Когда дяде Паше это надоело, он засуетился вокруг стола, заглядывая в каждую вазочку, в каждый графинчик.

– А водочки-то маловато! – заметил он и хитро подмигнул жене, хотя на всех семейных торжествах вторую рюмку он обычно выпивал, морщась и кряхтя. – Ну-ка, Сережка, сгоняй за горячим.

– Ладно уж тебе, – покровительственно сказала жена дяди Паши. – Тоже мне пивец! Не знаешь, что ли, не продадут ему водку.

– Спасибо за разъяснение, – ответил дядя Паша. – Насколько мне известно, еще не было случая, чтобы за деньги чего-нибудь не продавали. Хоть детям, хоть не детям. Закон – это одно, а жизнь – другое. – Дядя Паша понизил голос и осторожно покосился на дверь: ни матери, ни сестры в комнате не было. – А ну-ка, Сережка, получай новогодний подарок.

Хрустящая бумажка появилась в его руке.

– Два твоих, а на остальные – поллитровочку. Кстати, можешь пошататься, атмосферной подышать. Не бойся, я отвечаю…

Зажав деньги в кулаке, Сережка бегом спустился по лестнице – он был рад, что вырвался на улицу.

Внизу, на том же месте, что и два часа назад, о чем-то шептались, попыхивая сигаретами, Денискин и его компания.

– Куда собрался? – небрежно спросил Денискин.

– Да вот… – Сережка вытащил новенькую пятерку. – Дядька в магазин послал…

– Да-а… интересное кино! – процедил Денискин. – Все детки будут встречать Новый год, а нам с тобой, Пузан, кровью заработавшим хорошую жизнь, придется глотать кислород. И это называется справедливость!.. – Он неопределенно повел рукой. – На одном конце деньги, на другом – нищета. Так нас учит Гоголь. Или Гегель, точно не помню. И главное – деньги попадают в руки детей, и они их тратят – подумать только – на молочко!

– Ну да! – обиделся Сережка. – На молочко… Что я, вина не пью, что ли?

– Факт не пьешь, – вставил Борис. – Я-то знаю.

– Нет, пью! – тихо сказал Сережка.

– Говорят, трус ты большой, – ухмыльнулся Денискин. Он пожевал губами, сплюнул и добавил: – А трусы все непьющие, это уж точно.

– Я трус? – воскликнул Сережка, и горло его перехватило от жгучей обиды. – Это я трус? Да я, если ты хочешь знать, пол-литра могу сразу выпить!..

– Вот потешил! – презрительно усмехнулся Заливин. – Сразу пол-литра – и до свиданья, мама, не горюй!

– А ну цыц! – сказал Денискин и протянул Сережке пачку дешевеньких сигарет. – Пьешь, пьешь, – добавил он снисходительно. – Закуривай.

Сережка в своей жизни не выкурил ни одной сигареты, но в такой момент отказаться было нельзя.

Полумрак подъезда спасал Сережку: чуть отвернувшись, он мог делать вид, что затягивается, хотя на самом деле, подержав дым во рту, он узенькой струйкой медленно выпускал его, всеми силами стараясь удержаться от распиравшего его кашля.

Первым нарушил молчание Пузан:

– Ну, Петюня, решай!

Денискин не ответил. Он сосредоточенно дымил, изредка бросая отрывистый и колючий взгляд то на Сережку, то на Бориса, то на Генку. Загасив сигарету о подошву сапога, он сказал, обращаясь к Сережке:

– Слушай, давай старый год вместе проводим, а?

– Старый? – переспросил Сережка. – Верно, старый с вами, а к Новому домой успею. Давай!

– Тогда выкладывай! – Денискин требовательно протянул руку.

– Чего? – не понял Сережка.

– Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.

Сережка заколебался.

– Эх ты! – укоризненно сказал Денискин. – Вот видишь, как до денег, так в кусты. – И вдруг он перешел на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тесным кольцом. – Ладно, Сережку от пая мы освобождаем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги сполна получишь. Голосую. Против нет? А воздержавшихся? Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега, монету.

– Ребята, а как же… я домой?.. – Сережка говорил растерянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.

Все снова прыснули. Сережка замолчал.

– Эх ты, дурья голова, – сказал Денискин. – С тобой как с человеком, а тебе еще соску сосать.

И отвернулся.

Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:

– Хорошо, идем.

…В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно наполненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комнатушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уверенно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огурцов и пять пустых стаканов.

«Не даст, ни за что не даст», – испуганно подумал Сережка, но буфетчица поставила на стойку граненые стаканы и пошла выполнять заказ.

Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал многозначительно:

– За фарт!

Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало весело и жарко.

Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хвастливо:

– Во! А ты говорил – не пью!..

Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили, как он лихо расплачивался дядиной пятеркой, уже не боясь ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола…

А потом Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным. Первая хмельная волна прошла. Стало ясно все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остановиться и закричать: «Стойте!» Но он не остановился и не закричал.

«Что я делаю? Что я делаю?» – стучало в висках, и в ответ словно слышался ехидный голос Денискина: «Говорят, трус ты большой?»

«Я им покажу – трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим, кто трус!» Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, настаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел – так долго, так далеко, будто на край света…

Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и ямами.

Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо…

Возле большой мусорной груды, занесенной с наветренной стороны снегом, Денискин остановил свою команду. Все присели на корточки, и Сережка присел тоже. Борис – тот просто согнулся в три погибели. Его рост, который мог бы создать ему славу грозного волейболиста, был сейчас только помехой. Молчали. Присевший с краю Денискин вглядывался в темноту. Совсем ушедший в свое кургузое пальтецо Пузан тоже обшаривал местность глазами, покачиваясь из стороны в сторону. Над самым ухом Сережки тяжело сопел Заливин.

– Идут! – сказал тихо Денискин. – Пузан, у тебя готово? Все по местам. Как подойдем – Каланча налево, Генка направо, Сергей назад. Брать будем только я и Пузан. Ну, смотрите мне!..

Денискин грязно выругался. И, хотя говорил он вполголоса, в его интонации, ругани, во всем его облике была такая злоба, такая остервенелая сила, что Сережке стало страшно. Но он опять подумал: «Я не трус. Нет, я не трус!» – и стал следить за каждым движением Денискина, ожидая его приказаний.

– Повело! – скомандовал Денискин. – Все разом! Ну!..

Прижимаясь друг к другу, они вышли из своего убежища и преградили дорогу трем женщинам. Когда подошли вплотную, Сережка попытался разглядеть их лица, но в темноте не смог ничего увидеть.

– Назад, смотри назад! – прохрипел Пузан.

Сережка мгновенно повернулся и стал напряженно глядеть в сторону поселка, невольно вслушиваясь в каждый звук, в каждый шорох за своей спиной. Он слышал, как Денискин сказал:

– Деньги, часы, кольца, серьги – живо! И чтоб без шума! Кто пикнет – не встанет. Ясно?

На мгновение все стихло. Потом тоненький, дрожащий голосок произнес:

– Отдайте им все, девочки.

Опять стало тихо. Сережке хотелось обернуться, но, помня окрик Пузана, он не решался.

– Долго ты будешь копаться? – угрожающе спросил кого-то Денискин.

И ему ответил голос Пузана:

– Чего смотришь – рви с ухом!

Сережка чувствовал, как краска заливает ему лицо. «Неужели ему не стыдно? Ведь девчонки! Только бы скорей это кончилось, только бы кончилось!»

– Куда сверток-то тянешь – это ж дамские туфли?! – услыхал он резковатый женский голос.

– Отдай, Клава, пусть берут, – умоляюще отозвался тоненький голосок.

Тут снова вмешался Денискин:

– А ну бегом!.. Молитесь, что целы остались.

Мимо Сережки, быстро удаляясь, промелькнули три ссутулившиеся женские фигурки…

Подождав, пока они скроются из виду, ребята двинулись дальше. Сережка уныло смотрел под ноги, боясь взглянуть на ребят.

– На нищих напоролись, эх ты, начальство! – насмешливо процедил сквозь зубы Пузан.

– Молчи, гад! – ответил Денискин. – Кто знал…

Они ругались между собой, не обращая внимания на остальных.

Возле высокой заснеженной кучи мусора, похожей на ту, которая уже служила для них укрытием, все остановились.

Снова присели на корточки и стали ждать. На этот раз недолго. Опять скомандовал Денискин, все вышли из засады, и опять Сережка, уже без понукания Пузана, стал тревожно оглядываться по сторонам, страшась окружающей тьмы и в то же время надеясь на нее.

– Деньги, часы – быстро! – выпалил Денискин.

И тогда за своей спиной Сережка услышал дребезжащий, очень печальный голос:

– Что ты, сынок? Опомнись, сынок, откуда у старухи деньги?..

– Кому сказал – быстро! – повторил Денискин все так же неумолимо.

– Ребятки, что вы, ребятки, пожалейте… У меня двое сынов на фронте полегли, ребятки…

– Каланча, обыщи ее! – скомандовал Денискин.

– Ироды! Ироды проклятые, погодите, найдут на вас управу…

– Заткнись! – рявкнул Денискин. – Ножа захотела?!

– Отдай им! – раздался мальчишеский голос.

– Ничего, всех переловят, погодите. На подавись, прокля…

Женщина осеклась, тяжело охнула, застонала, а Денискин крикнул: «Бежим!» – и сорвался с места.

Сережка побежал вместе со всеми, увязая в рыхлом снегу, стараясь не отстать, подгоняемый доносившимся сзади пронзительным мальчишеским криком:

– Бабушка! Что с тобой?! Бабушка!

Сережка задыхался от бега, от волнения. Ему казалось, что за ними гонятся, что сейчас их поймают и все будет кончено. Страх гнал его вперед. Наконец он услышал шепот Денискина:

– Стой!

Они оказались на дороге. Это была неудобная, плохо мощенная дорога, машины шли по ней редко – шоферы предпочитали делать крюк и ехать в объезд.

Прячась от показавшейся в прорванных тучах луны, Денискин остановился возле какого-то сруба. Едва отдышавшись, Сережка спросил Денискина:

– Чего ты с той старухой сделал, а?

– Ты еще мне поговори – тогда узнаешь!

Перед глазами Сережки в тусклом свете блеснуло узкое лезвие финки. Блеснуло – и скрылось. Больше вопросов Сережка не задавал. Он встретился – близко-близко – со взглядом Заливина и прочел в нем то же, что испытывал сам, – страх.

Но, как ни страшен был Денискин, Сережка видел сейчас в нем единственную надежду на спасение, полагаясь на его опытность и ловкость.

Услышав приказ Денискина возвращаться домой поодиночке, Сережка робко сказал:

– А я с тобой, Петька, можно?

Денискин двинул его локтем в бок так, что у Сережки перехватило дыхание, а Пузан добавил брезгливо:

– Да отвяжись ты, щенок…

– Кто-то идет, – взволнованно сказал Заливин.

Резко выделяясь на залитом луной снежном поле, медленно приближались две фигуры. Когда луна скрывалась в облаках, фигуры пропадали, потом появлялись снова. Немного погодя можно было разглядеть идущих под руку мужчину и женщину. В свободной руке мужчина нес маленький чемоданчик.

Потом стали долетать их голоса – обрывки слов, смех – звонкий, девичий и сдержанно-снисходительный мужской. Сережка боялся вздохнуть. Рядом с ним, слившись со стеной, безмолвно стояли остальные.

Луна снова скрылась в тучах. Тогда Денискин коротко бросил:

– За мной!

– Не надо! – шепнул Сережка, схватив его за руку.

Денискин, оттолкнув его, прохрипел:

– За мной! Все за мной! Семь бед – один ответ! – и выбежал из укрытия.

А дальше было вот что: девушка сделала шаг назад, и вдруг ее нога взлетела вверх. Денискин взвыл. Удар пришелся ему в живот.

Не давая опомниться, девушка схватила его руку, в которой была зажата финка, и крикнула:

– Алеша, бей…

Парень словно ждал команды. Он сбил с ног Денискина и повернулся к Сережке…

Сраженный боксерским ударом под «ложечку», Сережка медленно опустился на землю, судорожно глотая воздух, и последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, – клубок сцепившихся тел и два широких снопа автомобильных фар, разрезавших ночную тьму…

Вскоре Сережка сидел на скамейке в большой неуютной комнате. Закусив губу, он плакал, стыдясь своих слез.

Взлохмаченный, без единой пуговицы на пальто, Борис Клоков тупо смотрел, как Заливин прижимает грязный платок к подбитому глазу.

Поодаль развалился Денискин. Он все так же двигал челюстью, презрительно чмокал, нагло улыбался, изредка бросая вокруг злобные взгляды.

Пузана не было.

Молоденький милиционер стоял возле скамьи, не спуская глаз с арестованных. За столом сидел капитан и заканчивал протокол.

Около чернильницы лежали серьги, часы, смятые деньги, лакированные дамские туфельки…

Зазвонил телефон. Капитан взял трубку, послушал и, похвалив своего невидимого собеседника, сказал, обращаясь к задержанным:

– Дружка вашего поймали. Теперь, кажется, все… Если женщина выживет, твое счастье, Денискин. Отделаешься пятнадцатью годами.

Денискин хрипло засмеялся.

– Выкручусь… Досрочно выпустят…

Не поднимая глаз, капитан тихо сказал:

– Ошибаешься, Денискин. Придется сидеть сполна.

А за дверью плакала женщина. Сережке хотелось не слышать отчаянных рыданий, он зажал уши, но сквозь стены, сквозь плотно сжимавшие голову ладони прорывался этот надсадный, мучительный крик:

– Что ты наделал, Сереженька?! Сыночек мой, что же ты наделал?!

Крик осекся…

Капитан повернул голову к окну и прислушался. Из висевшего на улице репродуктора донесся перезвон кремлевских курантов. Голос диктора торжественно и сердечно провозгласил:

«С Новым годом, товарищи!»

Историю Сережки я узнал несколько лет назад, когда всю эту компанию судили за участие в разбое и за покушение на убийство. Мне пришлось тогда защищать Сережку. Положено было сказать о нем все слова, которые могли бы облегчить его участь. Это тоже, кстати, одно из проявлений гуманизма, законное стремление обеспечить полную справедливость приговора: суд выслушивает не только плохое о подсудимом, не только то, что говорит о его вине, но и все хорошее, все, что может в глазах суда оправдать его или уменьшить грех, лежащий на его душе.

Мне как раз и предстояло сказать эти слова в защиту Сережки.

Потом был приговор. Денискин и Пузан получили по пятнадцати лет, Заливин и Клоков – поменьше, а Сережке, как самому младшему, да притом случайно втянутому в преступление, дали три года условно.

Условно – это не прощение. Это доверие. Судьи как бы говорят человеку: на первый раз мы не будем карать тебя строго, поглядим, поймешь ли ты, что случилось с тобой. Не поймешь – не взыщи: к тому наказанию, что получишь за новое преступление, прибавятся и эти три условных года.

Поймешь – про них скоро забудут. Смотри же не подкачай – ты сам хозяин своей судьбы.

Прошли годы, и мне захотелось узнать, не подкачал ли Сережка? И не только он. Я написал много писем, стараясь напасть на следы «героев» того давнего цела.

И вот в один и тот же день я вынул из почтового ящика три письма.

1

«Вчера неожиданно получаю конверт, на котором чуть ли не двадцать разных штемпелей и печатей. Это, оказывается, Ваше письмо, которое гонялось за мной целый месяц из города в город и все же догнало. Спасибо, что не забыли меня, хотя за это время таких, как я, было у вас, наверно, порядком.

Вы спрашиваете про мою жизнь. Жизнь моя была как сказка, да только сказку эту совсем неинтересно читать. Но раз Вы просите, я попробую вкратце описать свои приключения.