Текст книги "По закону и по совести"

Автор книги: Аркадий Ваксберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Жестокость – плохое лекарство. Есть совсем другое снадобье – оно и целебнее и важнее. Его зовут Любимым Делом.

Любимое Дело – великий лекарь. Оно излечивает горе, врачует физические и душевные раны, предотвращает от многих пагубных соблазнов. Оно настолько увлекает человека, что тот отдает ему весь жар своей души, свои мысли, свое время.

Не зарегистрировано, кажется, ни одного случая, чтобы увлеченный полезным делом человек стал грабить или хулиганить. Напротив, попавшие на скамью подсудимых, как правило, бездельники, лодыри, лентяи…

А если заинтересовать человека, найти ему дело по душе?

Жил-был парень по имени Константин. В свои семнадцать лет он умудрился иметь уже три судимости. Отбывал сроки, его отпускали, но он и не думал рвать со своим прошлым. Отпуская Константина в третий раз, начальник колонии спросил:

– Когда тебя снова ждать: через неделю или через месяц?

Прошла неделя, и месяц, и год – этого парня начальник колонии больше не дождется (чему он, конечно, очень рад). Не дождется, потому что в Челябинске родилась благородная идея: брать шефство над «споткнувшимися», чтобы помочь им вернуться к честной жизни. Шефы встретили Константина буквально у ворот колонии. Это были его сверстники: старшеклассники, рабочие, студенты. Они не напускали на себя ложной солидности, не разговаривали с ним менторским тоном. Они вели себя как товарищи. Провели его по цехам, сказали: «Смотри, выбирай – может, что-то понравится. А не понравится, подберем другое…»

Ему ничего не понравилось. Зато однажды, проходя с Константином по двору, ребята заметили, с каким восхищением наблюдает он за работой верхолазов – рядом строилось многоэтажное здание. И судьба Константина была решена: он стал строителем-верхолазом. С прошлым было покончено навсегда.

Или другой случай. На киностудию пришел наниматься паренек. Он просил дать ему какую угодно работу. Но в отделе кадров посмотрели его документы, увидели, что он вернулся из заключения, и отказали.

Очевидцем этого разговора случайно оказался кинорежиссер, человек не только большого таланта, но и большой души. Он посоветовал пареньку оставить документы и зайти дня через два. А сам по телефону связался с колонией, где паренек отбывал наказание, и попросил подробно рассказать о нем.

Режиссер вскоре отправлялся на Север, в опасную, но увлекательную экспедицию – снимать документальный фильм. Он добился, чтобы «подозрительного субъекта» включили в съемочную группу.

Бывший карманный вор оказался не только сметливым и дисциплинированным учеником, не только преданным порученному делу и влюбленным в него, но и мужественным человеком: одному из участников экспедиции, провалившемуся под лед вместе с тяжелой аппаратурой, он спас жизнь.

Гуманизм закона велик, но, конечно, не беспределен. Тот, кто совершает тягчайшие преступления, тот, кто, будучи прощенным, испытав снисходительность и мягкосердечие общества, не желает взяться за ум, пусть не взывает к гуманности. Ибо гуманным надо быть не только к преступнику, но и к его жертве.

Зато каждый, кто искренне осознал ошибку, кто желает ее исправить, кто хочет всегда быть в ладах с законом, может рассчитывать на доброту, на ту веру в человека, без которой нельзя себе представить социалистический строй.

ДЕЛО КАЖДОГО

Однажды Ленину срочно понадобилось для работы несколько книг. Вообще-то книги эти были не такими уж редкими – разные словари, пособие по древней истории, – но в ту пору достать их было не слишком просто: шел двадцатый год.

Многие библиотеки были разрушены, опустошены. Случалось, что ценными книгами растапливали печки-«буржуйки», чтобы вскипятить воду, отогреть закоченевшие пальцы. Только одна библиотека мужественно и бережно хранила свои сокровища. Это была библиотека Румянцевского музея.

Там и надеялся раздобыть нужные книги Владимир Ильич. Дело это было, однако, нелегким: как выкроить время, для того чтобы пойти в библиотеку? Время, которого не хватало даже для самых неотложных государственных и партийных дел? А выдача книг на дом правилами библиотеки не предусматривалась.

Наверное, кое-кому эта сложность покажется надуманной, даже смешной. Что значит – «не предусматривалась»? На всякое правило бывает исключение. Книги на дом не выдаются? Хорошо, пусть так. Но какое все это имеет отношение к главе правительства, к Ленину?

Да, Ленина все знали, бесконечно уважали и любили. Да, он был главой правительства. Но ему и в голову не могло прийти, чтобы требовать или даже просить для себя исключений из общих правил.

Ленин все-таки получил книги – получил на одну-единственную ночь. Их принесли ему после закрытия библиотеки, а уже утром, к началу работы, книги снова стояли на полках.

Вождь революции, тяжело больной, измотанный нечеловеческим напряжением сил, предпочел не спать, работать сутки подряд, но не нарушать порядок – тот, что один для всех: для рабочего и академика, для крестьянина и главы государства.

Секретарь Ленина Лидия Александровна Фотиева вспоминает: «Пользуясь неограниченным авторитетом и любовью трудящихся, Владимир Ильич никогда не злоупотреблял своим положением и не допускал для себя каких-либо изъятий из установленных правил, порядков и законов».

Никогда. Это не преувеличение. Это правда.

Вот еще один случай из жизни Ильича. Он произошел за два с лишним года до истории с книгами – весной 1918 года.

Ленин пошел получать зарплату и с удивлением узнал, что ему вместо положенных пятисот рублей выписали восемьсот. Навели справки. Оказалось, что повышение зарплаты произвел управляющий делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич: пятьсот рублей были тогда весьма скромной суммой, и он хорошо знал, что Ленин часто недоедал, что, попросту говоря, он нуждался в деньгах.

Поступок Бонч-Бруевича, продиктованный любовью к Ильичу, заботой о его здоровье и благополучии, был, однако, незаконным. Совет Народных Комиссаров еще 23 ноября 1917 года – сразу же после провозглашения Советской власти – принял постановление, которое ограничило зарплату членам правительства предельной суммой – пятьсот рублей. И, конечно, управляющий делами Совнаркома не имел никакого права самолично вносить поправки в постановление правительства, какими бы добрыми ни были его намерения.

Владимир Ильич, разумеется, отказался от незаконного повышения своего заработка. Более того, он объявил Бонч-Бруевичу строгий выговор за его поступок. И тем самым показал не только пример бескорыстия, но и – это главное! – пример глубокого уважения к закону, нарушать который не позволено никому.

Будучи непоколебимым в своей верности закону, Ильич требовал того же и от других.

Как-то Ленин получил записку от ответственного сотрудника Совнаркома.

Автор письма просил Ленина помочь устроить на работу одну женщину, крупную специалистку, чей опыт и знания могли принести немалую пользу.

Обычно Ленин быстро и охотно откликался на такие просьбы – десятки, сотни людей каждодневно чувствовали дружеское участие Ильича, его заботу, его помощь. Но на эту записку Ленин откликнулся иначе.

Дело в том, что этой женщине пришлось бы работать в одном учреждении со своим близким родственником. Между тем давно замечено, что не всегда человек может быть требователен к брату или сыну так же, как к «чужому», к «постороннему».

Семейственность часто вредит делу. Потому-то еще в начале революции Совнарком издал декрет, которым строго ограничил совместную службу родственников.

Из-за этого и решился обратиться к Ленину сотрудник Совнаркома. Декрет «мешал» принять женщину на работу. А женщина эта, отмечалось в записке, – нужная специалистка. Так вот, «нельзя ли обойти декрет»?

Ленин ответил, что обойти декреты нельзя: за одно такое предложение отдают под суд.

За одно только предложение! Хотя бы даже оно исходило от столь ответственного и уважаемого товарища, каким был автор записки.

Потому что и уважаемые и неуважаемые в равной степени подчинены закону.

Потому что закон – свят!

Ну а правильно ли это? К чему еще какие-то святыни? А может, этот самый закон человеку не помогает, а мешает? Может, он не дает ему исполнить свое желание? Вполне хорошее желание. Как тогда быть?

Что же, очень возможно, что закон действительно кому-то помешает исполнить свое желание. Возможно даже, что в этом желании не будет ничего плохого – ведь люди в большинстве своем стремятся к хорошему.

И все-таки…

Давайте-ка, прежде чем делать выводы, познакомимся с письмом Славы Чернышева, пятнадцатилетнего паренька из Ростовской области. Он прислал его в редакцию одной газеты, где я это письмо и прочитал.

Письмо очень длинное, так что вряд ли есть смысл приводить его полностью. Лучше я коротко перескажу содержание, сохраняя весь ход Славиных рассуждений.

Учился Слава плохо. В пятом классе сидел два года, «задержался» и в шестом. Учеба ему будто бы не давалась. Впрочем, тут же Слава честно добавляет: «Да, по правде говоря, нет у меня к ней никакого интереса».

Отчего же нет?

А вот отчего: «К чему это вообще нужно учиться? Толк один: пойдешь вкалывать на завод или землю копать… Мускулы нужны, одним словом. А зачем мускулам Пушкин?..»

После этого «глубокомысленного» вопроса Слава переходит к своей главной «беде»: «Короче, школу я решил бросить, чтобы зря не тянуть мочалу, и подался на шахту. Пора работать. На шахте и только на шахте: там день рабочий короче, а денег за это платят больше».

На работу, однако, Славу не приняли. Вот он и негодует: «Директор сказал, что нет такого права принимать в шахту пятнадцатилетних. А я сильнее другого тридцатилетнего… Считаю, это глупо из-за каких-то параграфов мешать человеку работать. Что тут плохого, если я хочу жить самостоятельно, а не сидеть на родительской шее?.. Напечатайте, пожалуйста, про этого директора, что он формалист и буквоед; за такие дела его надо крепко пробрать».

Вроде бы все верно? Одни хотят учиться, другие нет. Вот этот юноша не хочет. Жаждет сам зарабатывать на хлеб. Ему мешает какой-то формалист. Взгреть бы того формалиста, не правда ли?

Нет, неправда! Совсем неправда!

Есть в этом письме такие суждения, с которыми даже неловко спорить. Например, вот это: «Зачем мускулам Пушкин?..» Я бы поспорил, да боюсь отклониться в сторону. К тому же, думаю, каждый и без меня сумеет убедить Славу Чернышева в том, насколько нелепо, насколько дико звучит эта его «звонкая» фраза.

«Зачем?..» Да хотя бы для того, чтобы просто грамотно писать. Ведь, признаюсь, мне пришлось порядком отредактировать его письмо, исправить ошибки, расставить точки и запятые. Вот что значит – «не хочу учиться!..».

Но вернемся к главной теме нашего разговора. Впрочем, нет, еще одно маленькое отступление.

Человек собрался «на завод или землю копать». И наивно думает, что ему нужны одни только мускулы. Это здорово, конечно, что он сильней другого тридцатилетнего. Можно лишь позавидовать хорошей, доброй завистью. Только что он сделает одними мускулами-то, когда и на заводе, и на фабрике, и в шахте, и на поле – всюду работают умные, точные и тонкие машины, с которыми меньше всего приходится разговаривать языком мускулов, зато куда больше – языком науки.

Нет, не то время, чтобы знания были нужны одним врачам да инженерам. Сегодня без них совсем некуда податься. Раньше неучей пугали: пойдешь мешки носить да лес пилить… Теперь и туда дорога закрыта: там тоже работают сложнейшие машины. Как справишься с ними?..

Итак, бездушный бюрократ-директор не принимает на работу жаждущего трудиться паренька. Заметьте: рабочие на шахте нужны! Слава не пишет, что все места заняты, что нет потребности в рабочих руках. Значит, нужны люди, а директор Славу все же не берет. «Параграфы» ему мешают.

Какие еще параграфы?

Параграфами Слава иронически именует закон. Верно, есть такой закон, что мешает директору, даже если бы он и хотел, принять Славу на работу.

Это закон, за который давно боролись честные люди России.

Закон, за который до сих пор безуспешно борются прогрессивные силы во многих капиталистических и колониальных странах.

Закон, с которого начала свою короткую и героическую жизнь бессмертная Парижская коммуна.

Закон, существующий с первых дней Октября.

Прекрасный закон. Благородный закон. Человечный закон.

Он запрещает тяжелый физический детский труд. А труд горняка, труд под землей – это тяжелый труд.

Не случайно же там короче рабочий день и более высокая зарплата. Не случайно таким особым почетом окружены у нас шахтеры, не случайно многие из них награждены высшими знаками отличия.

Героический труд! Но тяжелый. Всем открыты пути в шахту. Но не раньше чем с восемнадцати лет.

Потому что для неокрепшего организма, несмотря на самые здоровые мускулы, эта нагрузка непосильна. Рано или поздно она даст себя знать.

Порадуемся же закону, охраняющему наше здоровье. Поблагодарим директора, честно соблюдающего этот закон.

А уж если кого и следует пробрать, так это именно Славу. Ибо Слава не только незаслуженно напал на ни в чем не повинного директора, а сам оказался в роли нарушителя закона.

Какого?

Ну конечно же, закона о всеобщем обязательном обучении…

Людей, которые так вот, как Слава, недовольны «параграфами», не слишком много. Куда больше других. Эти «другие» в принципе не против «параграфов», они за.

Есть закон, который что-то запрещает, что-то повелевает? Ну и прекрасно. Ну и пусть себе. Лишь бы только он не касался меня.

Встречаются люди, которые по каким-то причинам склонны причислять себя к кругу «избранных», не таких, как все остальные. Они почему-то считают, что могут позволить себе поступки, за которые не только не гладят по головке, но и сурово карают. Других – не их…

Одни полагают, что эта привилегия им дана за какие-то заслуги, другие – потому, что имеют сильных заступников. А третьи никак это не объясняют – просто им тесно в рамках закона, и они самовольно решают сделать для себя некое изъятие из общих правил.

Самое печальное, что на некоторое время иным из них это действительно удается. Пусть на очень короткое время, но все же…

Однажды пришла ко мне разгневанная женщина – ее сына, восьмиклассника, «заставляют возиться с какими-то граблями». Женщина кричала, хотела, чтобы ее Жорика оставили в покое: он так музыкален, у него такие нежные пальцы, что одно прикосновение к граблям может нанести будущему Паганини непоправимый урон.

Я попробовал напомнить:

– Но ведь производственная практика обязательна для всех… В каком глупом виде окажется ваш сын, если все будут работать, а он нет. Его же засмеют…

Женщина возмутилась:

– Нет правил без исключений.

– Эта пословица неточна, – возразил я. – Закон, например, не допускает никаких исключений. Он обязателен для всех.

Женщина обозвала меня формалистом и привела на подмогу еще двоих. Отрекомендовавшись членами родительского комитета, эти двое – домашняя хозяйка и заслуженный пенсионер – стали корить меня за неумение «найти индивидуальный подход», за «бездушие» и «крючкотворство».

– Не у каждого же есть музыкальные способности, – заметил пенсионер. – Талант требует к себе особого отношения.

Я встретился с Жориком – упитанным, дерзким верзилой. Он не хотел ни работать, ни учиться, ни играть на скрипке – он хотел только «красиво жить». Я попробовал ему втолковать, что требовать для себя исключений не только нельзя, но и постыдно. Однако скоро я понял, что мои попытки напрасны: на все разумные доводы и Жорик, и его мама, сидевшая рядом, отвечали категорически: «Нет!..» А Жорик даже заявил мне, что никто никого не может насильно заставить работать – «разве что приговор суда».

И этот приговор в конце концов прозвучал: спекулянт заграничным барахлом – юный Жорик получил по заслугам.

А ведь его можно было спасти. Когда мы вели этот трудный разговор, он еще не был преступником…

Убеждение в том, что законы писаны не для всех, довольно живуче и порой проявляет себя в самых неожиданных и весьма опасных формах.

Я знаю случай, когда шофер, в пьяном виде совершивший наезд на прохожих – наезд, стоивший нескольких жизней, – чуть было не избежал ответственности, искусно переложив вину за случившееся на сами жертвы. Другому это ни за что бы не удалось. Но то другому!.. А этот шофер был не простой – директорский. А завод, которым руководил директор, был гордостью района. И стыдно сказать: директор, всеми уважаемый, прекрасный организатор, человек с заслуженным, очень высоким авторитетом, использовал его для дела антиобщественного. Порадел «родному человечку» – постарался покрыть зло… И на первых порах преуспел…

А совсем недавно газеты сообщили о другом возмутительном случае… Хулиганом оказался центральный нападающий одной футбольной команды. И вот влиятельные болельщики выступили в роли покровителей преступника. Успехи любимой команды оказались для них важнее закона и совести. И некоторые районные блюстители правосудия пошли у них на поводу.

Но и в том, и в другом случае попрание закона длилось недолго. Потому что вся работа и милиции, и прокуратуры, и суда проходит не за плотно закрытыми дверьми, а на глазах у людей. Зная законы и уважая их, мы не только приучаемся соблюдать законы сами, но и требовать, чтобы их соблюдали все другие – и граждане, и организации. Тем паче такие организации, которые вообще существуют лишь для того, чтобы блюсти закон, поддерживать порядок, им установленный. У нас всегда прислушиваются к голосу тех, кто сигнализирует о том или ином нарушении закона. И поэтому, окажись такое нарушение «незамеченным», вышестоящий орган прокуратуры или суда исправит ошибку нижестоящего.

Послушай, друг, а зачем я тебе все это рассказываю? Ведь ты вроде не занимаешься наказанием виновных, Ведь от тебя вроде не зависит, кого будут судить. Ведь с тобой вроде не советуются, как надо и как не надо исполнять закон.

Если ты так думаешь, то напрасно. Это только кажется, будто от тебя ничего не зависит.

В обществе эксплуататорском, где армия, суд, полиция противостоят народу, где закон не выражает волю народа, а зачастую противоречит ей, человек не чувствует себя причастным к тому, что «не его дело».

Есть полиция – она следит за порядком.

Есть суд – он наказывает нарушителей закона.

Есть армия – она усмиряет непокорных.

А при чем здесь он, «простой», «маленький» человек?

Но у нас нет ни простых, ни маленьких. Каждый – хозяин своей страны. И вести себя он в ней должен по-хозяйски.

Вот почему так бурно развивается на наших глазах интереснейший процесс – процесс приобщения всех и каждого к управлению страной, к выполнению тех задач, которые раньше были делом одних лишь государственных служащих, получающих за это деньги.

Сейчас поставлена задача реально осуществить завет Ленина, который еще на заре революции считал необходимым, чтобы все граждане поголовно участвовали в суде и в управлении страной.

Ибо не может быть в Советском государстве тех, кто управляет, и тех, кем управляют.

Есть мы, вершители судеб своей страны и, значит, своих собственных судеб.

Мы все, которые в ответе за каждого человека.

Мы все, от которых зависит и принятие законов, определяющих нашу жизнь, и их соблюдение.

Вот почему я утверждал и утверждаю, что всякое нарушение закона касается тебя, даже если оно на первый взгляд не имеет к тебе ни малейшего отношения.

Имеет! Ибо ты – гражданин своей страны.

Ее радость – это твоя радость.

Ее боль – это твоя боль.

Ее закон – это твой закон.

Защищать его – дело каждого. И значит – твое!

ПОПЕРЕК ЗЛУ

Процесс проходил в районном Доме культуры. Народу набилось битком, все больше из села, где жил подсудимый. На подводах приехали, на грузовиках. Терпеливо ждали, когда под конвоем введут Лешку.

Ввели. Зал всколыхнулся, затих. Лешка сел на расшатанный стул, который временно стал скамьей подсудимых, и не опустил виновато свою голову, а дерзко и лихо стал рассматривать зал. Взгляд его то и дело натыкался на знакомые лица. Лешка кивал, подмаргивал, отпускал немудреные реплики, и все с ухмылкой, с бравадой: смотрите, мол, я какой!..

Одни ему отвечали, другие отмалчивались – неловко все-таки, не рынок ведь, не вечеринка, но все же таращили глаза на него. С недоумением. С любопытством. А кто и с завистью.

Да, с завистью. И завидовали такие же ребята, как он, – школьники, мальчишки. Наверно, друзья. Жалели, возможно, что он герой, а они всего-навсего зрители из последнего ряда.

Он отличался от них разве что отсутствием прически. Бритая голова делала его как-то взрослее, а в глазах приятелей еще и смешным. Я слышал, как они острили по этому поводу. Острили – и только…

Судили Лешку за хулиганство – преступление, которое всегда поражает дикой бессмысленностью. Напился парень до одури, пристал к случайному прохожему, ни за что ударил его, сорвал часы, втоптал их в грязь. Не было в Лешке ни стыда, ни раскаяния, ни страха перед неизбежной расплатой, о которой он вряд ли и думал.

Впрочем, слово «расплата», которое я употребил, нельзя, пожалуй, назвать достаточно точным. Наше общество, как мы знаем, не мстит человеку, преступившему закон. «Преступник – это человек, который опасен в данное время, которого нужно или изолировать, или попытаться исправить, но которому ни в коем случае не надо мстить». Я привел слова виднейшего юриста, одного из организаторов нашей юстиции, Дмитрия Ивановича Курского – он произнес их при обсуждении первого советского Уголовного кодекса. С тех пор – уже более полувека – этот принцип остается незыблемым: не мстить, а постараться исправить.

Вот и сейчас судьи думали все о том же: как быть с Лешкой – поверить ему на слово, что он «больше не будет», освободить на поруки под надзор воспитателей (так ведь он не раскаялся!) или избрать меры покруче, оградить нас всех на время от Лешкиного присутствия, чтобы вдали от дома, за высокой каменной стеною, трудом и суровым режимом «излечили» его от нравственного недуга?

За судейским столом сидело трое. Особенно приметил я седую женщину – справа от председателя. Она была самой немногословной, почти не задавала вопросов, только смотрела в упор на Лешку: не зло, не строго – внимательно. Казалось, от ее проницательного взгляда не укрылся ни один его жест, ни одно движение, казалось, она вслушивается не только в слова, которые он произносит, но и в голос, в интонацию.

Это была известная на весь район учительница литературы: среди «зрителей», находившихся в зале, были десятки ее учеников. Вот уже много лет учительницу избирали в народные заседатели, и она добросовестно несла все эти годы свою нелегкую ношу: ведь судить людей, решать их судьбы никак не легче, чем учить. А иногда и труднее: малейшая ошибка, малейшая неточность может навсегда сломать человеку жизнь…

Допрошены свидетели – те, на глазах у которых Лешка совершил преступление, и те, на глазах у которых прошли все Лешкины годы. Выступил прокурор: он не только обвинял – пытался постичь, что же толкнуло парня на этот непостижимый для нормального человека (не в медицинском смысле нормального, а в нравственном) поступок. Выступил защитник – сослался на Лешкин возраст, на то, что в чем-то Лешка не разобрался, что воспитывали его, дескать, как-то не так.

Ничего не сказала учительница – судьям не положено прерывать ораторов, когда они говорят о деле. Ничего не сказала, только бросила на Лешку короткий, пронзающий взгляд, и позади меня кто-то вполголоса вздохнул: «Нянек ему, бедному, не хватало…»

Ушли судьи совещаться, зал почувствовал себя свободнее, загудел, да и Лешка осмелел еще больше, замахал кому-то рукой, оскалился, даже, презрев замечание конвоира, послал «в публику» воздушный поцелуй, словно был это вовсе не суд…

Огласили приговор – три года лишения свободы. Зал быстро опустел. Куда-то исчезли парни, смотревшие на Лешку с завистью, и девчонки, стрелявшие глазами на «виновника торжества». Погасли «огни рампы» – актер остался наедине с собою самим. Кривая ухмылка медленно сползла с его внезапно помрачневшего лица.

Нетрудно догадаться, что внезапно открылось ему: колония, «срок», годы, вычеркнутые из жизни. Ни зрителей, ни аплодисментов. Ни девчонок с веселыми глазками. Ни всего того, что зовется повседневной жизнью и что начинаешь ценить лишь после того, как теряешь.

Я подошел к Лешке, спросил:

– Ну, теперь-то хоть ты понял, что натворил?

Он ничего не ответил, лишь испуганно, совсем по-детски посмотрел на меня и втянул голову в плечи…

Я сказал, что хулиганство прежде всего поражает своей бессмысленностью. И действительно, нормальный разум отказывается понять причины, толкнувшие человека на такие вот поступки.

…Теплый осенний день. Воскресенье. Улица полна народу. К одному из прохожих подходит паренек лет пятнадцати: «Есть прикурить?» Мужчина оглядывает его с недоумением: «Не курю…» И тут же получает удар кулаком по лицу.

Хулигана приводят в милицию. Тот, кого он ударил, прижимая к носу окровавленный платок, приходит тоже: надо составить протокол. Но ему не до протокола. Он с еще большим удивлением, чем прежде, смотрит на парня: мальчишка как мальчишка. Курносый. Белобрысый. Не грубит. Сам испуган тем, что сделал. «Почему ударил?» – спрашивают его. «Не знаю, – отвечает. – Просто так». – «Что значит „просто так“? Просто так не бывает». Парень пожимает плечами, хмурится, пытается объяснить самому себе, что же на самом-то деле случилось. «А чего он… – обиженно тянет мальчишка, – а чего он мне говорит „не курю“. Если он не курит, значит, и я не должен курить, так, что ли?»

Вы поняли что-нибудь? Я ничего не понял. Ничего, хотя весь этот разговор происходил на моих глазах и я его воспроизвел дословно.

Но, прежде чем поразмышлять над этой историей, расскажу еще одну.

…Трое ребят слонялись без дела, не зная, чем себя занять. Были каникулы. Дни, а особенно вечера тянулись нескончаемо долго. Книги ребятам надоели, кино тоже, а по телевидению, как им казалось, не показывали ничего интересного. Никто их не развлекал, а развлекать себя они не умели.

Тогда они придумали дивное развлечение. Достали тонкую проволоку и, прочно укрепив ее на колышках, натянули поперек тротуара сантиметрах в двадцати выше земли. И, укрывшись поодаль в тени деревьев, стали ждать.

Ждать пришлось недолго. Уже минут через десять о проволоку, невидимую в темноте, споткнулся и упал случайный прохожий – пенсионер весьма преклонного возраста. На крик сбежались жители соседних домов. Ребята бросились наутек. На следующее утро их задержали.

Такова эта история в очень кратком пересказе. И опять спрошу: вы что-нибудь поняли? Зачем все это они сделали? Ради чего пострадал человек – в больнице у него обнаружили сотрясение мозга и перелом ноги. Он им чем-нибудь досадил, этим ребятам? Нет, они понятия о нем не имели. Им было все равно, кто споткнется о проволоку. Лишь бы кто-то споткнулся на их глазах. Непременно на их глазах, чтобы они могли всласть посмеяться.

Мне трудно понять, что смешного в том, как беспомощный старик корчится от боли на тротуаре. Но, может быть, у этих «героев» другие представления о смешном? Может быть… Допустим… Так ведь и посмеяться-то всласть не успели: пришлось бежать без оглядки, заметая следы.

Что же объединяет того «симпатичного» парня, который «просто так» расквасил нос случайному прохожему, с тремя не менее «симпатичными» мальчишками, «просто так» нанесшими увечье незнакомому им человеку? Ни смысла (пусть хотя бы порочного) нет в их поступках, ни выгоды, ни цели. Ничего!.. А что же есть? Циничное пренебрежение жизнью и здоровьем людей, их покоем, их достоинством и честью. Неуважение к обществу, к существующим в нем правилам поведения – правилам, установленным для блага каждого из нас.

Правила-то существуют, но помогаем ли мы все выполнять их? То и дело приходится слышать: от хулиганов-де житья не стало. Закон им, видите ли, не указ. Никакого с ними нет сладу.

Да откуда же будет «слад», если каждый решит, что бороться с хулиганами – не его дело, что, как принято выражаться, его хата с краю?!

Человек терзает всю квартиру – скандалит, ругается, бьет жену и детей, оскорбляет соседей. И что же? Те молчат.

То ли боятся его грозных кулаков, то ли считают, что нельзя вмешиваться в «чужое семейное дело».

Скандалист бахвалится: «Законы не про меня писаны». И соседи соглашаются, шепотом делясь друг с другом: «Закон ему не указ. Что хочет, то и делает».

Или так. Улица. А может, парк. Или, скажем, трамвай. Полно народу. И все ведут себя пристойно. Но находится один подвыпивший молодчик, который буйствует вовсю. То он пристает к прохожим, то сквернословит, а то дает и рукам волю.

Взять бы его за шиворот, прикрикнуть, а не послушается – наказать. Есть, к счастью, способы приструнить дебошира. Так нет же – молчат.

А если и найдется человек, который захочет вмешаться, тут же объявятся и заступнички, сердобольные благожелатели – начнут увещевать человека, пожелавшего исполнить свой элементарный долг.

Скажут ему с укоризной: «Оставьте его. Подумаешь, дело какое… Ну, выпил… Со всяким бывает… Он что – на ваши пьет?.. Вы что – ему подносили?..»

Нет, так с преступностью мы не покончим. Всякое нарушение закона касается каждого из нас. Каждого, даже если оно на первый взгляд не имеет к нам никакого отношения. Ни ко мне, ни к тебе, ни к нашему другу или соседу.

Имеет! Ибо ты – гражданин своей страны.

Ее закон – это твой закон.

Защищать его – дело каждого. И значит – мое и твое!

Однажды в Ленинград погостить к родным на каникулы приехал московский школьник Боря Ильин. Раньше ему не приходилось бывать в Ленинграде. И эти короткие десять дней он мечтал провести интересно и весело.

На то и каникулы! На то и Ленинград. Сколько тут театров, выставок, музеев с мировой славой, памятных мест, каждое из которых – страница истории.

Увы, друг, увы… Не суждено было Боре увидеть все это.

Вечером со своими новыми приятелями – ленинградскими школьниками – он вышел погулять во двор. Уже было темно.

Разноцветные квадраты окон придавали таинственную прелесть этому тихому заснеженному саду, окруженному громадами старинных домов. Ребята сидели на скамейке, радуясь зимнему вечеру, и рассказывали друг другу о себе, о школе, о друзьях.

Тишину расколола непристойная брань. Нежданно-негаданно во двор ввалились великовозрастные балбесы, от них за версту несло водкой. Здесь же, во дворе, не обращая внимания на женщин, детей, стариков, они продолжали начатый еще раньше спор. Впрочем, можно ли назвать спором бессмысленную ругань, быстро перешедшую в драку?

Боря был не из тех, кто может, посмеиваясь, наблюдать, как бесчинствуют хулиганы, или удалиться прочь, дабы не расшатать свои слишком тонкие нервы. Незадолго до этого он стал народным дружинником, человеком, который добровольно принял на себя благородное и трудное дело – помогать охране общественного порядка. И хотя в тот момент он не был на посту, хотя на его рукаве не горела алым пламенем красная повязка, хотя он приехал отдыхать, а не обуздывать хулиганов, Боря был не в силах молчать, когда на его глазах куражатся преступники. Он смело пошел к ним – остановить, разнять, помешать преступлению. Зачем подробности?.. Хулиганы убили его. Этих зверей потом приговорили к расстрелу.