Текст книги "Огненная земля"

Автор книги: Аркадий Первенцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава двадцатая

Утром северный ветер перегонял облака от Азовского моря к Черному, но проглядывало и солнце. Дождевые туманы недолго задерживались на местных почвах, растворенных песком и как бы согретых близко залегающей нефтью. Поля и заброшенные огороды лежали мокрые, затоптанные войсками. На участках с изломанными будыльями кукурузы и подсолнуха ржавели брошенные немцами пушки и снаряды. В степи валялись автомашины, перевернутые, сожженные или просто брошенные впопыхах и ободранные теперь до скелетов.

По дороге от Соленого озера к Тамани мчались легковые машины. Здесь и «ЗИСы», забрызганные грязью, и вездеходы, с тактом хорошо воспитанных подчиненных бежавшие на почтительной дистанции.

В одной из машин ехал маршал – представитель Ставки. Он высок, и ему пришлось изловчиться, чтобы удобно усесться в машине.

Маршал воевал с юных лет – ему привычны были поля сражений и хлам на них, всегда остающийся после разбитого противника, и вороньё над полем недавней битвы, издалека чувствующее поживу.

Сидевший позади молодой подполковник внимательно и жадно рассматривал брошенные орудия, скелеты машин, воронки, залитые водой и окруженные вырванной взрывами землей.

Маршал скосил глаза к подполковнику:

– Фанагория…

– Где, товарищ маршал?

Маршал указал на холмистое, поросшее дикими травами место, господствующее над степью и над морем.

– Неужели та самая, суворовская Фанагория, товарищ маршал? – спросил подполковник.

– Та самая. Эта крепость – последнее звено в цепи крепостей, возведенных на Кубани при основании так называемой «линии». Суворов командовал пять лет Кубанским казачьим корпусом и много сделал для этого края…

– Я этого не знал.

– Неудивительно. – Маршал, не поворачивая туловища, посмотрел на подполковника и шутливо добавил: – В этот период своей деятельности Александр Васильевич заслужил всего только один орден Владимира с девизом: «Польза, честь и слава».

Дорога приблизилась к морю. По Таманскому заливу катилась волна-белогорбец. Близ отмелей волны встречались, поднимались стеной, бросались на обрывы и убегали, шипя, стуча камнями. Крутояр гудел по всему побережью. Кое-где выныривали и окунались в пенистом нагоне трупы германских солдат, опутанные, как пряжей, морской травой камкой. Больше двадцати тысяч трупов оставили немцы в этом месяце на землях и водоплесках освобожденной Тамани.

Во второй машине ехали генерал армии – командующий фронтом, Мещеряков и Шагаев. Командующий пригласил к себе Мещерякова и Шагаева затем, чтобы проверить некоторые свои решения, принятые перед сегодняшним совещанием. Мещеряков был назначен командовать предстоящей десантной операцией на этом участке.

Задуманный план штурма Керченского полуострова был рискованным и трудным. Войска подтягивались к побережью, и, конечно, нельзя было скрыть передвижения крупных соединений пехоты, автобронечастей, переброски артиллерийских парков, складов боеприпасов, амуниции, продовольственных баз; нельзя было не заметить сосредоточения плавучих средств с Черного и Азовского морей. И задача командования состояла не в том, чтобы скрыть факт сосредоточения войск и материалов, а в том, чтобы не дать противнику разгадать направление главного удара. Пусть противник думает, что под угрозой нападения находится все побережье Крыма, пусть распыляет внимание и средства. Разведка доносит, что враг поспешно укрепляет Феодосию, Судак, Алушту и даже Ялту и Евпаторию.

Для прыжка на Крым удобным, естественным трамплином была песчаная коса Чушка, близко подходившая к Керченскому полуострову. Коса Чушка тянулась на восемнадцать километров, являясь как бы насыпью недостроенного моста через Керченский пролив. Немцы ожидали отсюда нападения и укрепляли противоположные берега, лежавшие у подножия отрогов горного кряжа, запиравшего пути с моря в глубину Керченского полуострова. Чушка на всем протяжении простреливалась германской артиллерией.

На этой узкой и плоской песчаной полосе, обмываемой двумя морями, должны были сосредоточиться советские дивизии со всей техникой. На косе нельзя было оборудовать причалы, скрытые от огня и наблюдения, нельзя было выкопать укрытия и артиллерийские позиции: на глубине пятидесяти сантиметров появлялась вода.

Ночь тоже не помогала: лучи прожекторов достигали причалов, и батареи противника могли даже ночью вести прицельный огонь.

И все же Чушка оставалась единственно удобным пунктом для нанесения главного удара.

Отвлечь внимание противника, обмануть его, заставить броситься к другому месту, а в это время высадить с Чушки стратегический десант – такие задачи ставились перед десантом демонстративным, тактическим. Подтянутые к станице Таманской группировка войск и части флота и должны были провести этот тактический десант.

Подготовка проводилась так, что все считали это направление главным. Никто, в том числе и старшие офицеры десантных войск, не знал подлинных замыслов командования. Противник, почувствовав угрозу с Тамани, начал перетаскивать на участок южнее Керчи артиллерию, прожекторные установки, солдат. Приходилось спешить.

Если немцы отобьют атаку, не позволят высадиться Гладышеву и Букрееву, задуманная операция может потерпеть неудачу.

Командующий говорил об этом с Мещеряковым, нервно поглаживая рыжеватые с проседью усики.

– Я не считаю нужным слишком засекречиваться перед своими доверенными офицерами, если дело касается их жизни и смерти. Но здесь нужно на время поступиться этим принципом. Никто не должен знать общую стратегическую задачу. Пусть каждый будет уверен, что ему нужно вцепиться в берег и держаться, пока не подоспеет вся армия. Скажи офицерам – попадет к рядовым, а там просочится к населению, а там и к тем шпионам, что оставлены врагами.

– Я согласен с вами, – сказал Мещеряков.

– Когда мы высадим главные силы северо-восточнее Керчи, тогда только пусть они узнают о значении своего подвига… Таково же мнение маршала.

Генерал посмотрел в окно машины усталым и задумчивым взглядом.

Машина подходила к окраине Тамани.

Красноармейцы контрольно-пропускного пункта, заметив командующего, вытянулись во фронт, откозыряли. Генерал нехотя поднял морщинистую руку к голове, но вдруг оживился, обернулся назад.

– Узнали кого-нибудь? – спросил Мещеряков.

– По-моему, ребята из моей двадцать пятой Чапаевской. Я их, пострелов, всех в лицо знал. Как дрались! Чудесный народ… – Генерал откинулся на сиденье, обратился к Мещерякову: – Прошу довести до сведения и сознания всех матросов и офицеров десанта: храбрецы, наиболее отличившиеся при форсировании пролива, будут представлены к званию Героев и награждению орденами…

В городе машины рассредоточились и пошли к назначенному месту неодновременно.

Командующий взглянул на часы.

– Мы потеряем лишних полчаса, – сказал генерал, словно извиняясь. – Я хочу проехать к памятнику запорожцам.

Машина повернула в боковую улицу.

– При обороне Одессы интерес к истории города принес большую пользу, – сказал командующий. – Это помогало в беседах с людьми… Помогало, так сказать, «обратить взор». Севастополь был для меня действительно священным русским городом. Я не мог без волнения ходить по Малахову кургану, по тем местам, где ходили Нахимов, Корнилов, Истомин… А памятник погибшим кораблям наполнял мою душу трепетом. Как тяжело, помню, я расставался с Севастополем! Мне казалось, что почетнее умереть на каком-либо бастионе, подобно севастопольским адмиралам. Но приказ и чувство долга были выше. И все же день оставления города был самым тяжелым днем моей жизни…

Машина буксовала на рыхлом подъеме, размятом гусеничными тягачами и танками. Автомобиль рычал и повизгивал.

С пригорка свалилась гурьба мальчишек и наперегонки понеслась к машине.

– Сохранились ребятишки, – тепло заметил генерал. – Так и прорастет молодняк. Туго, не сразу, но прорастет. Как дубнячок.

Одолев подъем, машина мягко покатила по мокрому песку. По бокам появлялись редкие домики с черепичными и камышовыми крышами и частые развалины; торчали почерневшие трубы. Иногда за изгородями угадывались махровые астры или оранжевыми точками в поблекшем бурьяне мелькали гвоздики.

– Древний городишко, – сказал Шагаев, – а наружно – станица и станица. Крымская или Абинская, пожалуй, почище и побогаче были.

– Крымская и Абинская в праправнуки Тамани не годятся, – заметил Мещеряков. – Здесь, как в Египте, с каждого камня на тебя смотрят века.

– Интересно, как люди древности, располагая примитивными средствами сообщения и такими же познаниями в географии, умело и точно определяли стратегические пункты… – задумчиво произнес командующий, словно отвечая на собственные мысли. Он поднял глаза, сразу повеселевшие и очень добрые. – Как вам известно, Тамань отвоевал у хазар еще Святослав. Из Киева именно сюда пришел он и создал здесь свое удельное княжество. Когда мы взяли Тамань, мне принесли высеченный на камне герб города. Я приказал отправить его в музей. На гербе сверх эмблем рыболовства и соляного промысла – великокняжеская шапка. Видите, какая штука! В честь удельного русского княжества. Тамань, или, как ее называли, Фанагория, Тмутарха, может быть, самое давнее поселение и крепость в Предкавказье.

– А Новороссийск, Краснодар? – спросил Шагаев.

– Новороссийск как будто основан еще при понтийском царе Митридате, а Краснодар, или бывший Екатеринодар, в сравнении с Таманью просто младенец. Полтораста лет ведь Краснодару-то всего. Это не давность. А ведь отсюда, с Тамани, может быть, для пиров Александра Македонского вино вывозили. Тамань раньше считали островом – очевидно, река Кубань вливалась в Азовское и Черное моря двумя устьями, отделяла полуостров от материка… Но это все древняя история. А вот немцы недаром избрали Таманский полуостров плацдармом. Отсюда они решили броситься на Кавказ, на Баку и дальше, по своему сумасшедшему плану. Удобный стратегический пункт, проверенный древними… Кажется, подъехали. На минутку выйдем, хоть кости разомнем.

– Здесь, кстати, я вижу наших хорошо знакомых моряков, – сказал Мещеряков, вылезая из машины.

– Кто же эти моряки? – спросил командующий.

– Звенягин и Курасов, – ответил Шагаев. – Они тоже, вероятно, любители древностей.

– Если только у вас поворачивается язык назвать древностью прекрасную девушку, которая их сопровождает. – Мещеряков засмеялся. – Звенягин! Не уходите! Застеснялись?..

Девушка эта была Таня; она благоразумно решила удалиться, откозыряв высокому начальству.

Командующий поздоровался с Курасовым и Звенягиным и подвел их к памятнику.

Запорожский казак смотрел на Тамань, и в его бронзовом лице были выражены и величие, и гордость, и угадываемая в небрежно спущенном усе и в уголках губ добродушная усмешка гуляки-бражника. На жупане и на складках его шаровар, которые молва считала пошире Черного моря, виднелись свежие осколочные царапины и пулевые отметины – следы недавнего боя. На памятнике были высечены слова Антона Головатого, наказного атамана и поэта кубанского казачьего войска:

В TAMAHI ЖИТИ – ВІРНО СЛУЖИТИ, ГРЯНИЦЮ ДЕРЖАТИ, ХЛІБА РОБИТИ, А ХТО ПРИЙДЕ З ЧУЖИХ – ЯК ВОРОГА БИТИ.

На дороге с песчаными намывами и следами буксующих грузовиков валялась фанерка в форме стрелы, и на ней было по-немецки написано: «Taman».

Солнце, пробив облака, бросило сверху ослепительный пучок лучей. Генерал зажмурился и поднял вверх голову. Лучи многоцветно рассыпались по памятнику, позолотили потеки песка, сбежавшие по бугру к морю. И вдруг заискрилась водяная пыль, летавшая над хмурой белогорбой волной, и чайки блеснули перламутровыми брюшками.

Наползла туча, все потемнело.

Командующий машинально снял фуражку и стоял так, с обнаженной головой, седеющий, задумчивый. Оглянулся, заметил, что за ним наблюдают, вытер лысеющую голову платком, надел фуражку.

– «В Тамані жити – вірно служити, гряницю держати, хліба робити, а хто прийде з чужих – як ворога бити». – Генерал весело сказал: – Ей-богу, товарищи, нам не стыдно перед этим дядькой стоять, а?

С крымского берега долетел гул. Генерал задержался у дверки машины.

– Что вы думаете насчет этой музыки, адмирал?

– По-моему, укрепляют Камыш-Бурунский участок.

– Этого мне не хотелось…

– Вчера мы щупали береговые укрепления, товарищ генерал армии, – сказал Звенягин.

– Каким образом?

– Ходили туда на двух бронекатерах.

– И что же?

– Огонь сильный. Один катер еле дотащили обратно.

Генерал оглядел Звенягина и, ничего больше не сказав, сел рядом с водителем. Машина быстро покатила по скосу.

Глава двадцать первая

Совещание проходило в саду. На яблонях шелестели редкие пожелтевшие листья. Сучья были сырые, на вишнях слезилась размоченная клеевина, а с северной стороны уже белели ознобы.

Сад был окружен ротой Цибина. Везде, в просветах деревьев и за изгородями, покачивались бескозырки автоматчиков. Высшие командиры сидели за столом под деревьями, остальные участники совещания расположились на траве, на мутовках деревьев, на колодах. Здесь были морские офицеры, командиры малых кораблей, сил прикрытия, поддержки, охранения, коменданты посадки и высадки и вперемешку с ними пехотные армейские офицеры – командиры десантных частей, артиллерийские офицеры – флотские и армейские.

Букреев был вместе со своим замполитом, начальником штаба Баштовым и майором Степановым. Полковник Гладышев сидел невдалеке от маршала на табурете и что-то аккуратно и неторопливо вписывал в блокнот, лежавший у него на коленях. Маршал внимательно разглядывал всех собравшихся офицеров, а те, в свою очередь, глядели на него с любопытством и уважением. Маршалу сопутствовала большая и ранняя слава издавна, когда большинство этих молодых офицеров были детьми и восхищенно по школьным книгам изучали его жизнь.

Красные хлыстики молодого вишенника, отмякшие от мороза и дождей, пахли клеем и горечью. Вишенники были опутаны паутинкой; нарушая тишину сада, тонко и жалобно жужжала попавшая в сети осенняя серокрылая муха.

Звенягин снял меховую куртку, бросил ее на развилину сучьев. Среди офицеров, одетых с щеголеватой старательностью, было странно видеть Звенягина в поношенном смятом кителе и без орденов. Букреев подошел к нему.

– Поздравляю, Букреев. Сегодня ты именинник.

– Все мы именинники, Павел Михайлович.

– Мы что? Извозчики. Подадим тарантасы, ссадим – и готово…

– Тарантасы-то хотя подадите на всех четырех колесах?

– Колес хватает, да по дороге кочки. Сегодня всю ночь дизельные самоходки гудели, мины швыряли. Самолеты тоже пельмени сбрасывали.

Звенягин сломал былинку и отвернулся. За изгородью неподвижно стоял часовой-автоматчик. Звенягин знал его, но фамилию не вспомнил. Кажется, с «Ташкента»? Звенягин хотел прочитать надпись на ленточке, но она потускнела.

Букреев докладывал одним из первых. Его сообщение о состоянии батальона вызвало одобрительный шепот за столом.

За Букреевым пристально и с удовольствием наблюдал Мещеряков, поддакивал ему, поддерживал репликами.

Когда Букреев поделился своими соображениями о переброске через пролив артиллерии, командующий утвердительно кивнул головой.

– Хороший офицер, – сказал он Мещерякову.

После Букреева доложил Гладышев. И наконец выступил Звенягин. Прислонившись к яблоне, он говорил тихим голосом, запинаясь и подыскивая слова. Мещеряков наклонился к Шагаеву:

– Что-то Звенягин плох.

– Волнуется. Сколько начальства…

Звенягину поручалась почетная боевая задача: первому прорваться к берегам, занятым противником, и высадить штурмовые группы десанта. На совещании Звенягин доложил подробности операции. Командующий, повидавший за годы войны разных людей – и храбрецов и трусов, – слушал его внимательно; он знал Звенягина и доверял его военному опыту. Перед высоким военным собранием стоял человек, на которого можно было положиться. За ним слава блестящих десантов… Но почему Звенягин явился на совещание в изношенном кителе, небритый, без орденов и медалей?

«Ему необходимо передохнуть, – подумал командующий, пытливо изучавший во время доклада каждый жест и выражение лица Звенягина. – Но не время…»

После совещания командующий подозвал Звенягина и пошел с ним в дом. Там, оставшись наедине, генерал спросил его:

– Вы уверены?..

– Уверен. Только бы не разыгрался штормяга, товарищ генерал армии.

– Проведете операцию, и я походатайствую перед вашим начальством… Вам будет тогда самый раз отдохнуть… – Он дружески положил руки Звенягину на плечи: – Желаю удачи и… следующей награды. Куда только вы будете вешать ордена, Звенягин, а?

Разговор с командующим приободрил Звенягина. Двадцать километров предстояло пройти сквозь минные поля, под артиллерийским огнем, под прожекторами и прицельными снарядами противокатерных батарей. Первому прорваться и проложить дорогу через пролив! Но ведь раньше было еще похуже. Хотя бы под Новороссийском.

Погода опять испортилась. Сверху сыпался не то дождь, не то мелкий снежок. Звенягин вышел из дому, расстегнул ворот, поднял голову. Он вспомнил приветливый Ставрополь, где протекало его детство, мелкую речушку Ташлу, Архиерейские пруды, где научился плавать, раскаленные суховеи, прилетавшие из ногайских степей, такие суховеи, что не раскрывай на улице книгу – сразу скрутит трубками все листы; вспомнил мать – трудолюбивую и любящую; она ждет не дождется его. А где теперь товарищи его игр? Как мелькали их босые пятки, покрытые песочной пылью! А когда ливень, какая теплая вода неслась по Лермонтовской улице! По голым ногам били щепки…

«Зачем? К чему эти нахлынувшие воспоминания? – тревожно подумал Звенягин и усилием воли как бы оттолкнул их. – Сейчас война…»

Вот Куников перед десантом подолгу просиживал в его комнате на Тонком мысу, пил из кружки чай и все думал, соображал. Нельзя ли, мол, приспособить камышинки, чтобы его десантники, высадившись вдали от берега, могли, подобно древним, незаметно подкрасться к врагу. Он не переставал думать о своих людях до самого конца…

Зимой, в феврале, Звенягин на катере вез его с «Малой земли» тяжелораненого. Куников просил воды и почему-то яблоко. Воды ему дали, но яблок не было…

Звенягин спустился к морю. На берег с шипением выносились волны. Вдали вспыхивали прожекторы над Керчью, у Эльтигена. С горы Митридат точно бросили золотой меч, размельчивший в искристую пыль крупинки дождя. Свет оттуда был золотой, но вражеский.

Потом пришли воспоминания совсем недавних, мирных заокеанских походов – Порт-Саид, Сингапур, яркие гавани Цейлона. Он, капитан торгового судна, мог позволить себе надеть шелковую безрукавку, белые туфли. Легкие и какие-то светлые ветры ходили под шелком рубахи, по мускулам, запеченным тропическим солнцем…

Звенягин, скользя по глинистой тропке, поднялся на берег, направился в город.

По улице мимо памятника запорожцам шли бойцы морской пехоты. Перегруженные люди тяжело дышали. Ни смеха, ни шутки, ни песни; ночь и люди как бы наедине с собой. Это шли к пристани пехотинцы Букреева. Где-то здесь и он сам, счастливый тем, что идет на такое крупное дело.

Люди проходили мимо. Своими острыми глазами Звенягин различал их простую форму. Он знал: все, от рядового стрелка до командира роты, до комбата, одеты в одни и те же ватники. Узбекская хлопчатка, подбитая ватой, прошитая нитками. Бескозырки или шапки. Оружие – пулеметы, автоматы, винтовки, длинные и тонкие тела противотанковых ружей – положено на плечи. Патроны везде – в подсумках, в карманах, в вещевых мешках. Все сделали рабочие Урала, Волги и Сибири. Недоедая и недосыпая, люди тыла прислали сюда, к морским окраинам Кубани, оружие, патроны и одежду…

По Керчи била береговая артиллерия. Сюда подтянулись окрашенные в шаровой камуфляж морские орудия гвардейцев.

Дух напряженной до предела страны как будто носился здесь, грозный, благословляющий и торжественный.

Глава двадцать вторая

Бойцы подтягивались к пристани в сплошной темноте. Ветер свежел. У пирса ошвартовались моторные боты. Стрельба почти прекратилась и с той, и с нашей стороны. Разделенные водами пролива, противники притихли. Так почему-то всегда бывало перед штурмом. Потому так страшна на войне тишина.

Посланный Курасовым Шалунов разыскивал командира дивизиона, освещая фонариком попадавшихся ему людей. Шалунов находился в особенном состоянии душевного подъема. Еще бы: наконец-то ему дали свой корабль! И в такой момент!

Он не задумывался над тем, что привело его к «цели». Предшественник Шалунова, командир «морского охотника», в последнем бою, в устье пролива, был тяжело ранен осколком снаряда. Его в безнадежном состоянии свезли в армейский госпиталь, и место освободилось.

Шалунов не встретился с комдивом совершенно случайно. Когда Звенягин, постояв у пирса, направился в каморку коменданта причала, Шалунов задержался возле Горленко, проводившего «напутственную беседу» со своим взводом.

– Вижу я, кое-кто из вас вполне прислушивается, баллы прикидывает, – говорил Горленко. – Задание есть задание. Чем хуже погода, тем нас меньше там ожидают. Не пугаться… держаться друг друга. При любом плохом случае тогда все будет в порядке. Сплочение – сила. Любой ценой, вплоть до потери катера, вы должны выбираться к берегу и греться только в атаке. Нырнете, пулеметы не бросать, тяните их по дну. Выскочишь без оружия, кому ты нужен? Автомат автоматом, а пулемет для пульвзвода – основное оружие.

Горленко окончил беседу и, осмотревшись по сторонам, заметил Шалунова, узнал его:

– Как ты возле нас очутился? А у нас тут свой, семейный разговор.

– Ты вот насчет потери катера зря. Ишь как ты легко с чужим добром расстаешься! Только бы пулеметы вытащить, а катер пропади пропадом?

– Каждый баран за свои рога отвечает.

– Так-то оно так… – Шалунов огляделся, хотя по-прежнему было темно; дождик перестал, и небо чуть-чуть прояснилось. – Нашего комдива не видел, Горленко?

– Где же ему быть? С Букреевым.

– А Букреев где?

– Вот в той стороне, под обрывом, халабуда. Ты должен знать. У коменданта.

– Так бы и говорил. «Халабуда, халабуда»! Прощай, браток… – Шалунов задержался, решив все же похвалиться Горленко. – Мне-то корабль дали. Небось слыхал уже?

– Нет, не слыхал. Что ж, поздравляю! Теперь ты сам хозяин своему счастью.

– Скажи гоп, когда перескочишь! – Шалунов игриво толкнул в бок Горленко. – Ну, я потопал.

Звенягин уточнял обстановку с Букреевым. Вошедшего Шалунова он поманил к себе; тот шагнул на цыпочках и опустился возле него. Звенягин положил руку на плечо Шалунова и внимательно смотрел на Баштового, азартно разъяснявшего расчеты высадки. Все было заранее обсуждено, и Звенягин с трудом воспринимал причины возбуждения начальника штаба. Почти ничего не менялось, несмотря на то что ветер усиливался и низкобортные мотоботы могло залить, несмотря на то что на том берегу, в пункте высадки, агентурная разведка обнаружила еще одну роту и две батареи и в Керчь перебрасывались солдаты противника, доставленные воздухом из Франции. Ничего нельзя было изменить. Пересматривай не пересматривай нагрузку судов, но их больше не станет. Все расписано и рассредоточено в разных пунктах погрузки. Кроме авангардного батальона Букреева, через пролив перебрасываются дивизия Гладышева, батальон Краснознаменной бригады морской пехоты и гвардейская стрелковая дивизия.

Можно облегчить суда, сияв часть людей для второго броска, но тогда расчленилась бы ударная сила батальона. Звенягин одобрил Букреева, категорически требовавшего не дробить батальон, «удар нанести сжатым кулаком, а не растопыренными пальцами». Так действовал и Куников перед высадкой на Мысхако. Куников своего не уступал, горячо «выторговывал» у командира высадки каждое лишнее место на судне.

Батраков и Линник тихонько занимались своим делом. Нужно было проверить и передать политотделу письменные клятвы десантников. Звенягин знал: в предыдущих десантах случаи нарушения клятвы были редки. За выполнением клятвы, помимо командиров, следили сами моряки и обычно наказывали клятвопреступников смертью.

Звенягин подтолкнул комиссара и попросил показать ему клятву командира батальона. Батраков передал бумагу, на которой букреевским почерком было написано:

«Мне поручена почетная и ответственная задача командовать батальоном морской пехоты в десантной операции по освобождению родного Крыма. Я как офицер-большевик даю клятву, что не пожалею своих сил, крови, а если потребуется, и жизни для победы над злейшим врагом человечества – германским фашизмом. За все муки наших родных – отцов, матерей, жен и детей – буду мстить беспощадно…»

Звенягин держал в руках листок бумаги. Простые слова клятвы вдруг стали для него как бы физически ощутимы. Вспомнились появление Букреева в Геленджике, его черные испытующие глаза и весь он, собранный и настороженный перед новыми, незнакомыми людьми, вспомнились могила Куникова и речь, по смыслу напоминавшая слова этой клятвы: «Не пожалею своих сил, крови, а если потребуется, и жизни».

Букреев сидел сейчас весело-возбужденный, деловитый, и ничего трагического нельзя было заметить на его смуглом лице. Звенягин невольно пощупал свою небритую бороду. Хорош, видно, он со стороны! Черный, одичавший. Смотреть противно!

– Прочитал?

– Прочитал, Батраков.

– Давай-ка сюда…

– Подожди… А еще?

– Что еще?

– Еще покажи!

– Интересуешься политработой? Полезно. Вот прочитай – краснофлотец Зубковский.

– Автоматчик, что ли?

– Пэтээровец.

Звенягин читал текст, вначале размашистый, как будто ухарски распахнулась матросская душа, но затем буквы сдвигались в словах и строчки притирались друг к другу:

«Я клянусь тебе, горячо любимая Родина, что не пожалею своих сил и жизни для борьбы с заклятыми врагами – немецко-фашистскими захватчиками. Буду драться до тех пор, пока сердце бьется в моей груди».

– Зубковский – молодой парень? – прочитав, спросил Звенягин.

– Молодой.

– С какого корабля?

– Не помню… Линник, не помнишь, откуда Зубковский?

– С «Червоной Украины».

Звенягин знал матросов «Червоной Украины». Экипаж «Червонки», как называли свой крейсер моряки, сошел на сушу с клятвой отомстить за свой погибший корабль. «Червонцы» дрались под Севастополем, на перевалах, летали на транспортных самолетах в донские степи навстречу наступавшим войскам 6-й германской армии, бились за Сталинград, за Волгу.

«Червонцев» знали и в морской пехоте, и в воздушно-десантных частях: это были бесстрашные разведчики, подрывники, опытные охотники за «языками». «Червонцы» мстили за свой корабль и мечтали построить еще лучший крейсер и назвать его «Червоной Украиной».

…Линник мастерил самокрутку со старательностью и бережливостью к каждой крошке табаку, свойственной людям, прожившим в нужде. Шалунов попросил у Линника кисет и тоже закурил. Дым плохого и крепкого табака повис полотнами. У Звенягина закружилась голова.

– Брось курить, Шалунов.

– Есть, товарищ капитан третьего ранга…

Шалунов смял папироску.

– Развели зелье, людей не видно, – мягко укорил Звенягин.

Линник погасил недокурок, вытряс оставшийся табак в кисет.

– С зельем туговато, – сказал он.

Баштовой свернул кальки, где были начертаны пути движения десантных судов, места выгрузки, направления ударов каждого взвода, и спрятал их в полевую сумку.

Снаружи раздались громкие голоса, без стука распахнулась дверь, в комнату вошел Мещеряков, вслед за ним – Шагаев и высокий адъютант, пригнувшийся в дверях.

– Вот где они, заговорщики! А накурили, а надышали! Моряки, а не любят озона.

Адмирал снял перчатки и поздоровался со всеми.

Здороваясь, весело, но испытующе он смотрел каждому в глаза, и все заметили, что под внешней беспечностью адмирала скрыты и отеческое беспокойство, и тревога старшего начальника за успех операции.

– Шалунов, получил корабль, теперь смотри держись!

– Есть держаться, товарищ адмирал!

Шалунов просто светился от радости: с ним первым заговорил адмирал.

Мещеряков говорил с Букреевым:

– Командующий лично исправил ошибку ваших хозяйственников. Догадались выдать десантникам консервы в больших банках. Вот таких! – Он показал руками. – Звенягин, вы не помните, сколько весит вот такая банка свиной тушенки?

– Банка свиной тушенки?.. – Вопрос Мещерякова застал Звенягина врасплох. – Разные бывают, товарищ адмирал…

– Сразу видно, никогда сами не имели дела с провиантом. Конечно, у вас такими делами занимается кок.

– Нет… почему кок?

– Большие банки не годятся, – сказал Мещеряков, – вскроет парень, сразу не съест, куда ее девать? Там хранить негде – выбросит, а потом зубы на полку… Баштовой, это ваше упущение.

– Я говорил лейтенанту Стрельцу, предупреждал его, товарищ адмирал. Просил обменять на маленькие банки. Разрешите исправить.

– Все уже сделано – обменяли, выдали. Командующий распорядился.

Букреев понял, почему адмирал с ходу, как говорится, затеял разговор о таких мелочах. Мещеряков старался рассеять их дурные мысли.

Пока Шагаев занимался с Батраковым и Линником, адмирал бегло проверил обстановку: число подведенных плавсредств и кораблей поддержки, связь с армейскими частями, как доведена задача до каждого…

На прощание Мещеряков сказал:

– Сообщите морякам, что наши войска, наступающие на Крым между Днепром и побережьем Сиваша, продолжают преследовать отступающего противника. Сейчас маршал по прямому проводу говорил с командующим Четвертым Украинским фронтом. Войска генерала армии Толбухина атакуют Турецкий вал и завязали бои у Армянска. Сегодня ночью Крымский полуостров будет совершенно отрезан, и немецко-румынская группировка в Крыму будет изолирована. Вы начинаете атаку Крыма с востока. Высадиться, вцепиться и держаться! Держаться во что бы то ни стало!.. Понятно, Букреев?

– Понятно, товарищ адмирал.

– Звенягин?..

– Понятно, товарищ адмирал.

– Надеюсь на вас, товарищи. Сегодня к вам обещал приехать сам командующий…