Текст книги "Матросы"

Автор книги: Аркадий Первенцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Вот видишь, какое мне попалось сокровище! Неуч, кривляка, ничтожество… Изволь лебезить перед ним, восторгаться… – Ирина широкими шагами прошлась из угла в угол. – Вот так и живем. – Она нервно покусала губы. – А кто-то завидует… сплетничает… А я по-прежнему одинока, одна… одна…

Ирина уткнулась в стенку, плечи ее вздрогнули.

Григорий Олегович оглянулся, приблизился к ней.

– Нельзя падать духом. Нужно временно чем-то поступиться. Многое уляжется. Я приеду к вам…

Она судорожно всхлипнула.

– Вообще жизнь нелегкая штука. – Григорий Олегович прикоснулся к ее волосам. – Не только нам трудно… Успокойся, девочка…

…Ну, как будто ничего особенного не случилось. Свозил офицера в Саки, прикатил обратно в Севастополь без всяких происшествий. Путевка в порядке, бензин в норме, разрешен даже суточный отдых. Можно попариться в бане, настегать тело веником, попросить приятеля потереть спину, чтобы горела, как ошпаренная. Если уж на то пошло, можно отправиться в кино, полюбоваться девицами, щебечущими и на экране, и в погруженном в темноту зале. Но почему, несмотря на полное благополучие, тревожится сердце, ворошатся какие-то глупые мысли? Петр пытался разобраться в своем состоянии, разложить все факты по полочкам, отыскать причины… Ясно одно: не по его характеру работать «легковиком», открывать дверцы, бегать за папиросами, выслушивать упреки и понукания. Хорошо бы от старшего начальника, от офицера – на то и служба, терпи, матрос, адмиралом будешь. А то – от супруги. Стоило ему поколебаться, везти ли обратно в Симферополь этого московского старикана, – и готово. Дамочка взбеленилась, и Черкашин разгневался, накричал. За всю дорогу до Симферополя старик по-прежнему не проронил ни слова, а когда приехали, заставил тащить чемодан к поезду и попытался сунуть Петру в карман шинели четвертной. Пришлось вступить в пререкания, силком вернуть чаевые. До самой столицы Черноморского флота Петр придумывал обидчику самые пакостные казни.

И не только это удивило Петра. Вскоре после возвращения в город, после двух ездок в Балаклаву и Ялту, его вызвал к себе в конторку начальник автобазы, земляк, из Ставрополья, и попросил дать письменное объяснение по поводу рейса в Саки.

– Зачем? – спросил Петр с недоумением.

– Чтобы все было в порядке, – уклончиво ответил начальник автобазы, смотря куда-то вбок и избегая взгляда старшины.

– Путевой лист подписан от и до… – пробовал отговориться Петр, учуя недоброе в таком любопытстве. Прежде всего неприятности касались Черкашина, а его, исполнителя, только косвенно. Но все же осторожность подсказывала спустить это дело под горку на тормозах. – Видите ли, товарищ начальник, если вас интересуют немаршрутные поездки в Симферополь, так и тут есть оправдание. Машина была полностью предоставлена в распоряжение капитана первого ранга…

Начальник автобазы остановил Петра красноречивейшим взмахом руки и движением своих выразительных бровей.

– Никто ни в чем не сомневается, товарищ старшина. Твоя честь тем более не затрагивается. Только прошу, не задерживай, надо мной тоже есть начальство. Напиши все обстоятельства. Могу дать позывные: какого-то ты человека привозил в Саки.

– Из Москвы приезжал. Старикан с чемоданом… Думаете, чаевые? Я же его так отбрил за невежество в отношении флотских правил…

– Знаем, знаем. Вот напиши про этого пассажира. Подошьют к рейсовому отчету, и лады… Понятно? Давай, давай, ты же писарь неплохой, старшина.

Увез рапорт начальник, и все как в воду кануло. Видимо, и в самом деле какой-то отъявленный бюрократ обожал подкалывать бумажки. Все же после этого случая Петр твердо решил уйти с непривычной работы, ущемлявшей его достоинство.

– Разрешите мне снова перейти на грузовую технику, – попросил Петр начальника автобазы. – Дайте мне что угодно, какой хотите трухлявый автомобиль, хоть бочки от кваса возить из Дома офицеров, хоть строительный мусор…

Не стал допытываться начальник автобазы, деликатно не полез в душу. Может быть, и сам догадался. И вновь крепкие руки Архипенко легли на будто из чугуна литую баранку самосвала. Вздохнул полной грудью старшина, мгновенно вернулось к нему прежнее настроение. А тут еще присватали его к ударной сверхплановой стройке, начатой эскадрой по почину истоминцев.

Теперь самосвал возил не цемент-портланд для новых фортов, не боевые припасы и орудийные стволы, а камень и песок, рамы и двери для будущих жилых домов. Казалось Петру, что, строя дома, он строит свою собственную жизнь, приблизилась она к нему раньше срока, населила его голову реальными мечтами. Скоро, скоро застучат колеса пассажирского поезда, пахнёт в ноздри сухопутным дымком паровоза, покатятся вагоны по Таврии, Украине, Донщине и достигнут Краснодарского края. А там чемодан в руку – и прямым ходом к своим акациям, к выкрашенной суриком крыше; из трубы поднимается дымок, знакомый с детства, и будто пропитан он запахами пышек и куриной лапши. Эх, и превосходные же это штуки, изделия материнских рук!

Короче комариного носа показалась суровая, не по климату, зима. Наступила весна. Сечевая степь давно уже пахала и сеяла, а тут – море и свой извечно устоявшийся быт. Уходили сиреневые корабли в сверкающие ворота бухты, мимо сторожевых утесов, снижались усталые чайки на опустевшие швартовые бочки, доглатывали там рыбешек или куски выловленного хлеба.

Тянуло Петра к Минной стенке, куда приходили барказы с кораблей. На пирсе Минной звонче стучали ладони друзей при встрече, ласковей светились глаза, веселей представлялся мир.

– Ничего, Петр, не волнуйся, – успокаивал Карпухин своего приятеля, – флот не только на воде. Без берега флот – отрезанный ломоть. Попробуй не подвези мазут или пресную воду для моего хозяйства, что окажется на поверку? Водоплавающая бесполезная шкатулка, не боевой корабль…

– Тянет все же, черт забери, туда, к вам, Карпухин. И до чего же страшная отрава в этой соленой воде! Ночами снится сигнальный мостик, флаги и наша функциональная газетка «Зоркий глаз», в которой ты соблаговолил помещать некоторые свои карикатуры. Ведут ли сигнальщики на вашем «Истомине» свою газету? Не замечал? Даже туда не поднимаешься? Эх ты, изменник флагу! Как держит корабль Сагайдачный?

Помнил Петр, как с весной всегда зорче становился боцманский наметанный глаз. Стоило только взойти солнцу и отыграть ритуал, связанный с подъемом флага, как требовательными трелями рассыпались боцманские дудки. Тут небрежными взмахами кисти не отделаться – солнце изобличит любые погрешности. Надо скоблить, пемзовать, шпаклевать на совесть. Незначительная прозелень у медяшек люков видна как под лупой. Просыхала набухшая за зиму наружная древесина, трескалась, темнела, требовала стеклышка и наждачной бумаги. Некрашеные детали шлюпочного хозяйства доводились до светло-кремоватых оттенков. Заменялись поизносившиеся от зимней штормовой нагрузки тросы, блоки, снасти, критическим оком проверялись краны, стрелы, перетряхивалась и просушивалась парусина, прибирались с особой тщательностью каюты и кубрики, проветривались и подкрашивались.

В сторону отошли эти заботы, руки исполняли другую работенку, а мысли возвращались на корабль, где прошли трудные и яркие годы службы.

– Сегодня боевое задание… – так ежедневно начинал старший над этой, казалось бы, обычной шоферней; но обойдись без нее, без шоферни, без этой многорукой, всевластной силы.

«Боевое задание» – это строить дома, подвозить материалы. На помощь себе город требовал матросов. Десятки тысяч строителей, сотни лязгающих, гудящих, режущих и сверлящих механизмов все же с трудом управлялись в сроки. С барказов сгружались ребята в парусиновых робах и таких же штанах, с запасом рукавиц, инструментов и харчей. Могучая и дружная моряцкая сила совершала чудеса.

Матросы охотно отправлялись на помощь строителям. И не потому, что берег есть берег, можно перекинуться словами с зазнобушкой, да и охота почувствовать под ногами твердую землю. А тут еще с Южного берега навезли первых, недавно распустившихся роз. В корзинах продавщиц смешались пряные запахи мимоз (их ветви будто усыпаны ароматной желтой пудрой) и запахи белых, розовых и кремовых роз. «Ать-два, ать-два!» Матросы подчинялись команде, а грудь распирало от этих весенних чудесных запахов. Лица просветлялись. Грубые башмаки стучали по асфальту: «ать-два», «правой, левой», колыхались плечи с кирками и лопатами, вились ленточки бескозырок; свежим напоминанием моря, весны, молодости, сплоченного корабельного братства казались стиранные-перестиранные матросские воротники.

На расчищенных террасах лязгали и пыхтели экскаваторы с их перекрещенными, как андреевский стяг, линиями выносных механизмов. Гусеничные бульдозеры, будто похрюкивая, подгоняли стальными плоскими рылами мусор к экскаваторным ковшам. Автокран цеплял контейнеры с блоками, переправлял их на верх террасы. Там проложат рельсы для башенных кранов.

И все же в помощь машинам требовался человек: разбирать стены, очищать камни от старой накипи растворов, закладывать их в контейнеры, разгружать. Не везде справлялся и бульдозер. Кое-где поскрипит, поскрипит, поерзает широким лемехом – и назад. Там нужны были кайло и обычная совковая лопата.

Колонны остановились. Прорабы здоровались с лейтенантами и веселыми голосами отдавали распоряжения.

Без особого труда Петр и на этот раз добился участка, где работали «истоминцы». Тут, в балке, ютились когда-то Чумаковы. Как не глянуть, чувствуя стеснение в сердце? Как не воскресить в памяти картины недавнего прошлого, хотя теперь уже кажется, что до него тысяча миль?

Вот тут были развалины. Когда-то они торчали, как огромные зубья с выщербленными краями, а дальше – напоминали петушиный гребешок; вон там, в оконных проемах, виднелись рухнувшие перекрытия, по форме похожие на барказ. Теперь все изменилось. Просторней раскинулись горизонты. Лебеды не увидишь. Тропку съели бульдозеры. Возле уцелевшей маклюры трещала и скрипела камнедробилка, над ковшом поднимался дымок известковой пыли.

Отделению истоминцев достался урок – доломать спекшийся от пожарища прифундаментный слой. Карпухин натянул рукавицы и принялся кромсать стену. Дубовая тяжелая ручка помогала до конца использовать стальной клюв кирки. Только изредка, при косом, неверном взмахе пучком вылетали искры. Резко отдавало в плечо. Позади хрустела, жевала камнедробилка.

Архипенко спустился сверху, с улицы, уставленной башенными кранами с ажурными стрелами. Поздоровались кивком головы. Пока друзья разговаривали, умостившись в затишке, киркой яростно стучал неизвестный Архипенко машинист-турбинист, накоротке представленный Карпухиным.

– Скоро домой, Петр. Осталось у тебя что-нибудь от той самой радости увольнения? – осторожно и не по-карпухински серьезно спросил его приятель.

– Нелегко ответить. Предстоят большие труды в станице… Какие-то там все невзгоды. То буран пройдет, то суховей припожалует. Пишут мне: опять с кормами плохо… Шут его знает, почему это наша колхозная корова такая прожорливая оказалась. Вечно ей не то что сена, соломы не хватает. Раньше, бывало, выкаблучивалась веснами, ошалело вытанцовывала на зеленке, а теперь, пишут, за хвост ее приглашают выйти на весеннее пастбище. Есть и такие, что не поднимаются, важничают. А чуть упустил, глядишь, ноги вытянет, бери ножик, сдирай шкуру для краснодарского кожзавода…

Вздыбленная, развороченная матросами балка, казалось, кипела у их ног, текла к морю, где в сверкании солнца играли волны, похожие на каких-то бесенят с рожками и хвостиками. Вот так же резвились в море бесенята и в давным-давно исчезнувшие времена, так встречали они галеры генуэзцев и всадников Золотой орды, воинов Владимира, пришедших под стены Херсонеса-Таврического, и пышный кортеж Екатерины. А балка, где недавно в разваленной хатке жили Чумаковы, может быть, служила приютом спешившейся коннице киевского князя, и там, где ныне взмывают столбы бурого аммоналового дыма, горели костры верхоконных латников. Тут совсем недавно рушились и умирали дома, чтобы воскреснуть под руками всемогущего человека. Этот бессмертный человек сумел еще раз возродить крепость, заложенную не кем иным, как самим Александром Суворовым.

Фронтально развернулись работы. Расчищали площадки, закладывали фундаменты целой серии зданий. На смену кирке и лому, экскаваторному ковшу и бульдозеру приходил труд кладчиков камня, бетонщиков, арматурщиков, штукатуров. Мраморовидный известняк Инкермана был податлив в руках опытных строителей: из него вырезали самые сложные архитектурные детали для украшения фасадов. Техника, сочетаясь с умением человека, помогала строить и прочнее, и быстрее, и дешевле.

Вверху энергично поворачивался башенный кран бригады Чумакова, и в будке мелькали то круглое личико, то коленка, то локоток румяной, как яблочко, стропальщицы. Вот контейнер с камнями сменила зачаленная тросами бетонная плита и, как гигантская удочка, стрела понесла добычу к коробке здания, где сверкали кельмы.

– Задумал – уходи, не возвращайся, – сурово советовал Карпухин, по-своему понимая молчаливую озабоченность друга, – флот без тебя не утонет, а деревня ой как нуждается в людях!.. И чего тянет тебя сюда, в эту балку?

Петр молчал, покусывал сухую травинку. На сердце щемило. Увидит ли он когда-нибудь Севастополь, с которым так трудно расставаться? Приснится ли ему в тревожном сне вот эта самая маклюра с плодами-ежиками, или красный буек Хрусталки, или черные глазницы амбразур старинного форта, или остовы загубленных войной кораблей?

Чайки крикливо приветствовали свою птичью бездумную весну и улетали к морю, изумляя человека своими перламутровыми перьями.

Что же с этим поделаешь, если повсюду рассеянные примеры связались в неразрывную цепь в твоем сердце! Маклюра стоит, а развалка исчезла, на ее месте гремит камнедробилка. А где калитка из куска дюраля «Юнкерса-88»? Обретет ли счастье Катюша после того, как в последний раз прошла она мимо алюминиевого гофрированного листа к порогу своего нового дома?

Петр думал о беспощадном движении времени. Бывают счастливые дни – задержать бы их, остановить. А время идет и идет, стучит часовой механизм, отлетают листочки календаря с отметками движения планет, восходов и заходов… Стучит стрелка, идет по кругу, ничем ее не остановишь. И прошедшая минута любого часа, любого дня никогда больше не повторится, как ни мани, как ни зови ее обратно… Поэтому, хочешь не хочешь, надо идти вперед и никто не разрешит задерживаться на достигнутых рубежах. Плохо тебе или хорошо, а иди вперед, в неизвестность, именуемую  б у д у щ и м.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Через Ростов и Украину Василия Архипенко везли к Перекопу. На пути к Сивашу романтические воспоминания о двух войнах переплетались с мечтами о морских просторах. Севастополь! Шуточки… Новобранцы давно оборвали козырьки кепчонок. Походка вразвалку, штормовая. Вагонные приступки – это уже будто трап. Зашмыганный пол – палуба.

В Синельникове встретил мелкий дождик. Хорошо бы надеть зюйдвестку. Ладно. Перетерпим. Обойдемся пока колхозным брезентовиком, или, как его называют на Кубани, винцератом.

Девушки-ремонтницы с треском раскусывали яблоки, плутовато подмигивали, затягивая промазученными кушаками свои тонкие талии.

– Куда, хлопцы? Мабуть, на Каховку? Вербованные?

Что им ответить, недогадливым? Василий указал на свою изуродованную кепку – жест абсолютно непонятный для простодушных представительниц прекрасного пола.

– Ишь, не отвечает, чокнутый! Небось аванс отхватил?.. Пока! Дывись, шоб тебя жареный петух за мякоть не клюнул!

Мимо бежали мокрые поля, телеграфные столбы с натянутыми проводами, унизанными мелкой перелетной птицей.

Вагоны старые, классные, без кипятильников и зеркальных стекол. И за то спасибо – могли в телячьи затолкать.

Ребята друг другу пока чужие. Ни одного земляка, все дальние. Флот разослал капитан-лейтенантов собирать этих ребят по военкоматам от Кавказского хребта и Терека до устья Волги и Черных земель. Сейчас ребята приглядываются, знакомятся, будто ненароком. Одни крайне непринужденные, им на весь мир наплевать, другие – степенные и сосредоточенные, третьи – услужливые не в меру, словоохотливые, по всякому пустяку могут затеять дискуссию на целый перегон.

Рядом с Василием по-хозяйски устроился Костя Одновалов. Выбрит, опрятен. Сапоги на нем с голенищами, прихваченными у подколенного сгиба ремешками с медными пряжками. Под темно-синей сатиновой рубахой угадываются сильные грудные мышцы. Руки крепкие, с широким запястьем и тяжеловесной кистью. Взгляд спокойный и доверчивый. Ему наверняка все ясно впереди. Движения размеренные, разговор неторопливый, сон крепкий.

Знакомство состоялось вскоре после Ростова.

– Откуда ты?

– С Каспия, – ответил Одновалов Василию, – из рыболовецкого колхоза. Рыбак.

– Значит, тебе к морю не привыкать?

– У нас море из окна видно. На берегу жили. А ты?

– Комбайнер. С Кубани.

– С Кубани? Кубань – место!

– А у вас?

– Природа неважная. Пески, камыши, чакан, ерики. И по всей суше – степь.

– У нас тоже степь.

– Сравнил нашу и свою! У нас степь только весной расцветает, зеленеет, а потом – сиво. А на Кубани степи только по названию. Распаханные?

– Конечно.

– Чего же равнять? Какая же она степь! Смотри, Украину тоже степью называют, а земли – что масло. А нашей степью можно картошку подсаливать.

– Ты сколько закончил?

– Восемь классов. Все. Рыба не ждет. Рыбачить подался. А ты?

– Недалеко от тебя ушел.

– На флоте образование – первое дело. Если на комиссии задачку не решишь, в пехоту.

– Все же в морскую.

– Какая разница? Пехота есть пехота… Комбайнером крепко зарабатывал?

– Приходилось.

– Родные есть?

– А как же! Отца нет, на фронте убит. Мать осталась. Брат со службы вернулся. Еще братишка и сестренка.

– Молодая?

– Шестнадцати.

– У меня родители живы, – сказал Одновалов, – отец бакенщиком на канале.

– На каком?

– На небольшом канале. Ты о нем не слыхал. В газетах не пишут – мал. Канал прорыт в Каспийск, по-старому – Лагань. Кроме меня, в семье еще пять человек. Семья не так уж велика, но рыбы много съедаем. Право слово, корзинами.

К разговору стал прислушиваться Столяров, парень с женственным лицом. Держался он особняком – не то по гордости, не то по застенчивости.

Одновалов сразу же развязал сумку с харчами, угостил всех. Расправились быстро. Вытряхнул сумку, пошутил:

– Сегодня мое, а завтра – каждый свое.

Столяров тоже попробовал предложить товарищам домашнюю снедь. И – странное дело! – никто ничего не взял из завернутых в бумажечки и салфеточки продуктов. Столяров сказал: «Кушайте», и это слово было неприятно так же, как завернутые в салфеточки пирожки и курятина.

Говорили о флоте под мерный перестук колес.

– Выше канлодки я не видел военного корабля, – заявил Одновалов, – только на картинке или в кино… Какая у рыбаков снасть? Самая небольшая посудина, кулас…

– Может быть, кунгас? – вежливо переспросил Столяров.

– У нас называют кулас, не знаю, как где. – Одновалов даже не поглядел на Столярова. – Побольше – бударка, четыре весла, парус. Еще побольше – реюшка. В реюшке можно жить. А еще побольше – подчалок, уже два паруса. Большая посуда. На подчалке целая бригада. Может ходить по всему морю. А самое большое – рыбница. На ней не рыбачат, а только принимают улов. Рыбница ходит по рыбакам, набивает трюмы. Там, в трюмах, рыбу и солят, а потом сдают на завод. Ну есть, кроме рыбницы, шаланды, плаврыбзаводы – широкие, двух– и трехэтажные… Еще имеются стойки: те все лето стоят с основными неводами в море.

– А какая рыба? – спросил Василий.

– Самая разная. Сазан, судак, окунь, осетр, севрюга, белорыбица, мелочь – тарань, селедка. Хватит?

Одновалов залез на верхнюю полку. Василий последовал его примеру и скоро заснул.

…Из плещущих волн поднялась броневая стена, куда ни протяни руку только мокрая, осклизлая броня, заклепки и волны. Корабль мчится, а он – у бортовой стали. Его качает и колотит, и всюду заклепки, заклепки…

Василий проснулся. Вспотевшие пальцы ощущали круглые головки шурупов на полированном дереве полки. Вагон бросало из стороны в сторону. На стеклах кипел дождь.

Из другого отделения тянуло табаком.

– …В Майне я родился, – слышался чей-то голос, – там все – Матвеевы. Оттуда перебрались на станцию Юдино, семилетку кончил. Куда дальше? В железнодорожное училище. Заканчиваю. Почетная грамота на стенке. Специальность – слесарь-автоматчик, по автотормозам. Потом направляют учиться на мастера в Казань, в техшколу и – на производство. Пришло время, приказ расклеили. Обязан подержать винтовку вместо гаечного ключа. Матери плачут, девушки…

Шепот. Хохот.

Одновалов сладко спал, подложив ладонь под щеку. Василий подумал: «Верный бы оказался друг – тогда и служба легче…»

Туман. Мутно в окошках, как ни три их кепчонкой.

– Появился уже героический или нет?

– Не видно ничего.

– Вроде море.

– Какое там море? Туман.

Люди толклись возле своих пожитков. Состав тормозил на крутизне. Из открытой двери влетал сырой воздух с запахами кузнечного дыма.

В проходе, с мешком за спиной, Одновалов допивал из горлышка лимонад.

Перронные лампы желтели во мгле. Вспыхивали карманные фонарики, и тогда возникали люди в бушлатах.

В тамбуре кто-то командовал хрипло, спросонок:

– Не забивать проход! Так! По одному!

Духовой оркестр встретил маршем.

– Держись, Василий, – сказал Одновалов, – на новом месте основное – не споткнуться.

Полковник в армейской шинели принимал рапорт сопровождавшего призывников капитан-лейтенанта. Под глазом полковника будто капнули смолой – родинка. Ладошка капитан-лейтенанта – у фуражки, заломленной на затылок. Трубы перешли на «Раскинулось море широко».

– Ах, дьявол! Натянуло туману, – сказал полковник, выслушав рапорт, – и молодых не разглядишь.

– Лозунги хорошие вывесили, – сказал второй моряк, – Кипарисовых веток привезли с Южного берега – и на́ тебе… Такая наша участь… Шишкарев, подстраивайте, начнем!

Старшина зычно отдал команду, подхваченную по всему перрону. На лице полковника скрестились лучи фонариков, и он, жмурясь от света, произнес речь, неожиданно дошедшую до сердца утомленной длинной дорогой молодежи, – была она краткая и задушевная.

– Поздравляю вас с прибытием на службу в столицу Черноморского флота!..

Фонарики погасли.

Тронулись с вокзала куда-то в гору.

Головной моряк с красным фонарем на палке тенором завел «Летят перелетные птицы». Песню недружно подхватили в колонне.

По правую сторону кривой и узкой улочки поднимались каменные стены. Слева – обрыв, ниже – мутные точки огней. Снова стена, сырые камни.

 
Не нужен мне берег турецкий,
Чужая земля не нужна…
 

Песню допели. Вторая не возникла.

Подъем окончился у железных ворот. Скрип щебня прекратился. Караульный с автоматом на груди засвистел, ворота раскрылись. Снова подъем по булыжнику, к зданию, сложенному из крупных пиленых камней, – казарма, похожая на бастион.

Внутри пахло керосином и хлоркой. Шаркая подошвами, люди втягивались в казарму, к самому дальнему углу, где заспанный, недовольный старшина бросал матрацы до тех пор, пока куча их не растаяла.

– Остальные до побудки как-нибудь перебьетесь, – старшина отряхнул руки. – Ишь сколько вас подвалило. Лагун у дверей! Гальюн по коридору!

Пока не многие знали, что это за штуки.

Легли на трехъярусные нары молчком, тесно. Кто на матрацы, кто на голые доски.

– А подушки? – спросил Столяров.

– Сейчас. Подожди, – буркнул Одновалов и, свернувшись калачом, захрапел.

– Попить бы, – сказал Столяров.

– Мне самому зверски пить хочется, – отозвался Василий. – Сейчас узнаю.

Он обнаружил лагун с теплой водой, пахнувшей жестью. Забравшись на нары, сказал:

– Лагун у дверей.

– Лагун? – переспросил Столяров.

– Бачок. Понял?

– Ясно. А уборная где?

– Не уборная, а гальюн.

– Гальюн так гальюн. Где же он? Как старшина сказал: направо или налево?

– Поищи сам, Столяров. Ты еще попросишь Василия ширинку тебе застегнуть, – упрекнул его Матвеев, до этого не вмешивавшийся в беседу.

– Грубо. Не по-товарищески…

– Ишь ты какой!