Текст книги "Матросы"

Автор книги: Аркадий Первенцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

XVI

Пока Черкашин рассказывал, стремясь как можно сильней ранить себя, а через себя и ее, женщину, принесшую ему так много несчастий, Ирина не выпускала из рук Чу-финя. Потрескивание вишневого дракона, как бы оживавшего в ее руках, не могло не раздражать Черкашина; она безошибочно отмечала каждую мелочь. Психологические тонкости переживаний не трогали ее. Подумаешь, обычная корабельная вечеринка, складчинка разнесчастная – был бы повод. Подарки, объятия, слезы, стихи, застольные песни среди скучающей матросни. Чему тут умиляться, завидовать, и зачем отказываться от борьбы? Если муж потеряет стимул, предоставит себя размеренному движению жизни, все пропало. Не видать ему ни корабля, ни адмиральских курсов, будет трубить до пенсии с покорностью и равнодушием жвачного животного. Чу-финь нагрелся в ладонях Ирины, и потрескивание дерева звучало все явственней.

– Брось ты эту гадость! – вспылил Черкашин.

Она вгляделась в него, не моргая, ни один мускул не дрогнул на ее лице, и спокойно посоветовала:

– Ты должен серьезно полечиться. У тебя неважно с желчью.

– Да, я должен полечиться… Заснуть и долго не просыпаться, а проснувшись…

Она не дослушала его, сознательно перебила:

– Хочешь, я поговорю с адмиралом? Нам следует поехать в Евпаторию, а лучше всего в Саки.

Чу-финь молчал, притаился, наблюдал. Ирина, встав на стул, поправила портьеру, спрыгнула и сунула в туфельки босые ноги с яркими пятнышками лака на ногтях.

– Как ты осунулся, Павел. У тебя катастрофически седеют виски. Лучше их подстричь, милый. Машинкой. Вот так, вот так, – ее пальцы шевелились в его волосах. Потом он ощутил ее поцелуй на шее.

Со двора долетали приглушенные голоса детей, а через стену – голос знаменитого московского тенора, прославлявший вечно юную Матильду.

Зажурчал телефонный звонок. Ирина взяла трубку брезгливо растопыренными пальцами, в ее голосе появились многообещающие, скрытно сексуальные интонации, к которым она прибегала в разговорах с интересующими ее мужчинами.

Потом положила трубку на рычажки аппарата.

– Павел, – сказала Ирина. – Он так любезен. Подавай рапорт, и мы едем в Саки. Зимой там очаровательно, снежно, напомнит тебе Подмосковье. Кстати, в Саки не будет утомительных знакомых. Мы будем жить в отдельном домике, а не в санатории. Я предусмотрела все. Нам снимут комнату. Только подай рапорт…

Она не требовала ответа, знала – другого решения, кроме принятого ею, быть не может. Слово «рапорт» она произносила, подражая морякам, с ударением на букве «о».

Незавидная, казалось бы, доля выпала Петру Архипенко в последние месяцы службы. Кубань – край сплошной механизации – ждала и от флота подготовленных кадров. Памятная беседа о радости труда в каюте замполита практически обернулась в конце концов работой на флотской автобазе. Сыграла роль анкета и соответствующий пункт о профессии. Вначале Петру казалось, что эта работа придумана в наказание злопамятными нестроевиками. Но постепенно он понял: сигнальная вахта могла обойтись и без него, а прибывшие в город машины требовали опытных рук. Пришлось покрутить баранку на «ЗИСе» и самосвале, поскрежетать надежной техникой в балках, вытаскивая сверхплановые кубы инкермана; а теперь начальник автохозяйства, бывший заместитель директора МТС в Ставрополье, устраивал земляку легковые рейсы с целью ближайшего ознакомления с Крымом. Проинформированный Петром Камышев разразился длинным посланием – хоть на торжественном собрании оглашай его. За своей и Латышева подписью председатель колхоза приветствовал будущего демобилизованного воина, крепко овладевающего крайне необходимой для передового колхоза профессией,

«требующей постоянного усовершенствования в связи с бурным ростом разнообразной техники, внедряемой в социалистическое земледелие».

И вот «газик»-вездеход при штурвальном старшине второй статьи Архипенко резво, бежит среди горбатых и пустынных степей Северокрымья. Позади о чем-то шепчутся молодожены, как назвал их начальник, выписывая путевой лист; ветер уносит обрывки фраз, словно конфетные бумажки, а степь наводит на сердце моряка полное уныние.

– Нельзя ли ехать осторожнее, товарищ старшина? – требовательно просит женщина, о которой старшины наслышаны еще больше, чем адмиралы.

Осторожнее так осторожнее. Можно не торопиться, если вы не спешите. Мерзлые колеи, конечно, у кого угодно вытрясут селезенки, тем более на «козле», как иронически именуется «газик», или «Иван-Виллис». У Петра при таких дальних маршрутах вполне хватало времени для раздумий. Вот что такое военная служба! Бери под козырек, имени почти не существует, только погоны – и посему любая вихробойка, вроде той, что сидит позади, может обращаться с ним вот так, как эта. Вообще-то флот, ясно, штука недурная. Попаришься на флотской службе, как в вагранке, – и все несуразное в тебе выгорит, необходимое тебе добавят, закалят характер, испробуют на прессе и молоте, проверят на жаропрочность и морозоустойчивость. Словом, отличная мастерская.

– Старшина, когда же мы доедем? – слышится из-за спины в самую неудачную минуту: попали на обледенелый мостик, узкий, как журавлиный нос, и скользкий, как обмылок на морозе.

Проехали благополучно, а из глубины фанерного возка раздалось порицание самого начальства:

– Надо отвечать, когда вас спрашивают, товарищ старшина.

Хорошо хотя бы то, что назвал товарищем. Петр промолчал и только невольно сравнил Михаила Ступнина с Павлом Черкашиным. Тот чего бы не порассказал в дороге, пошутил, расспросил бы о жизни и мечтах, назвал бы по имени-отчеству, а то по-отцовски – Петей, сменил бы за рулем, дав передохнуть водителю!

– Саки, – сообщил Петр не оборачиваясь.

После степи с ее однообразным зимним пейзажем даже неказистый городок показался благодатным оазисом. Они подъехали к домику, добротно крытому татарской черепицей. Пожилая высокая женщина в вязаной кофте, с орденом «Материнская слава», встретила приезжих, извинилась:

– Поздно сообщили, не успели еще печи нагреться. Вначале чуточку померзнете. Заходите. В вашей комнате и телефон поставили. Линию подвели.

Низкие просторные комнаты. Тепло. Ирина быстро разделась, потерла щеки возле зеркальца, утыканного искусственными цветами.

– Ты как решил с машиной, Павел?

– Не знаю. Может быть, подписать ему путевой, пусть возвращается восвояси?

– А здесь найдем? Пожалуй, лучше оставить. Мне будет нужна машина.

– Тебе? Зачем?

– Пусть это останется моей маленькой тайной, – нехотя ответила Ирина. – Да… обстановка примитивная.

– Нет Богдана Хмельницкого и Психеи, – подтрунил Черкашин.

– Дались они тебе, милый, – лениво протянула Ирина и распустила волосы. – У хозяйки, ты заметил, этот самый, как его, значок за многодетство. Не будут ли младенцы беспокоить?

– Не нравится здесь, можно перейти в санаторий.

– Чтобы дать пищу сплетницам, можно перейти. Послушай, Павел, может быть, тебе лучше попроситься на другой флот? Ну хотя бы на Тихий океан. Нас там никто не знает. Мы приедем законной семейной парой. Прекратятся сплетни. Появятся новые знакомые. От твоей семьи будем за тысячи километров…

– У меня дети. Де-ти. Я люблю их. Ты же не хочешь иметь детей. У меня уже тот возраст, когда хорошо понимаешь, что такое дети…

Ирина передернула плечами и молча принялась разбирать чемодан. Вытаскивала платья и развешивала их где попало.

В низеньких оконцах мутнел дневной свет.

Бесшумно вошедшая хозяйка повернула выключатель. Ирина вздрогнула от неожиданности:

– Я очень прошу, дорогая хозяюшка… Давайте условимся: когда вам нужно войти к нам, постучите…

В комнате постепенно теплело, но Черкашина знобило, и он не мог согреться. Поужинав куском холодного мяса, он первым забрался в постель.

Архипенко поставил машину в сарай и устроился в небольшой клетушке, примыкавшей к кухне. Ему удалось, как он и мечтал, поесть борща.

Дети хозяйки давно разлетелись из-под ее крыши. Петр рассказал женщине о своем решении вернуться к матери, успокоить ее старость, жениться на любимой девчине и зажить возле земли. Хозяйка сразу прониклась к Петру сочувствием.

Он уснул довольный, сытый, разомлевший в тепле. Самодельная перина и железная кровать с набалдашником напомнили ему родной дом. А скромный ночлег в Саки казался ему после кубрика верхом блаженства.

XVII

Как и положено по рангу, Архипенко вскочил со своего мягкого ложа раньше всех, помог хозяйке натаскать воды из колодца, растопить печи донбасским антрацитом. Зато ему достались первые лепешки, испеченные в духовке и сдобренные густой домашней сметаной.

– Я еще не знаю, мамаша, на каких правах буду тут санаторничать, – заранее предупредил Петр, – кто будет харчить, где… С собой я захватил только полсотни.

– Ну ничего, Петя, – сказала хозяйка. Ей нравился услужливый и симпатичный постоялец, напомнивший ей одного из сыновей, который третий год служил на подводной лодке на Тихом океане.

– Правильно ваш сын угадал, – утешал ее Архипенко. – Подводный флот теперь все больше и больше будет входить в моду. Тихо под водой, спокойно, вполне безопасно…

– А если воздуха не хватит?

– Поднимается лодка, и люди дышат.

– Случаи бывают с подводными лодками… Смотрела кино: задыхались люди, подняться не могли.

– В кино актеры же снимаются. Они преувеличивают. Страх нагоняют. Не выдам вам военной тайны, если скажу: у нас на флоте ни одной аварии не произошло с подводными лодками.

– Так в Черном море вода теплее.

– Какое же значение имеет для лодки температура воды? Лодка может подо льдом идти, и ей нипочем.

– Разве? – женщина благодарно улыбалась. – Кушай, Петя, кушай еще. Дай я тебе чаю налью. Бери варенье, Петя.

Начальство еще спало. «Иван-Виллис» переночевал в сарае хорошо. Радиатор, залитый антифризом, свободно перенес тринадцатиградусный мороз, отмеченный наружным термометром.

Петр натянул на себя теплый полушубок, старшинскую ушанку, подпоясался ремнем с латунной бляхой и вышел на прогулку.

Городишко не особенно серьезный, это еще вчера сумел определить опытный глаз сигнальщика. Их квартира находилась почти на окраине. Может быть, в центре что и есть? Все же Петр повернул к степи. Морозный ветерок пощипывал щеки, хватал за нос. На выгоне позванивали обледенелые, подернутые инеем бурьяны. Криво лежала разукрашенная застывшими колеями вчерашняя дорога на Сарабуз. Вдалеке поднималась какая-то гора с плоской вершиной. Или это облако? Неужели это плоская и длинная вершина Чатыр-Дага? Растительность бедная, обычная. Не видно кипарисов. У дворов акации и тополя, и сквозь их голые ветви, как сквозь сеть, белеют домики. Ничего интересного, не на чем взгляда остановить. Весной тут, вероятно, сильно расцветет степь. Однажды, возвращаясь из отпуска, Петр поразился обилию маков и еще каких-то цветов, украшавших плоские степи, бежавшие за окнами вагона. Но зима есть зима, омертвила все, и точка.

На часах около семи. Петр повернул к городу и, пройдя несколько кварталов, неожиданно увидел море и корабль. Нетрудно было определить по отличнейшей контурной проекции класс корабля – крейсер. Какой? Уже много однотипных крейсеров вступило в строй. А этот? Недаром Архипенко считался лучшим старшиной сигнальной вахты. Красный флаг! Государственный флаг мог быть только у одного крейсера – у «Истомина». На горизонте шел «Истомин», и не знал тот же Карпухин, орудующий у гудящих топок, что на берегу, затерявшийся, как песчинка в океане, стоит его бесславно низведенный друг, водитель «Ивана-Виллиса» Петька Архипенко.

Вскоре Петр раскусил капитана первого ранга Черкашина. Вначале он крайне равнодушно ответил на бравое и четкое приветствие Архипенко. Но стоило ему доложить об «Истомине», как Черкашин изменился в лице и рассердился не на шутку:

– Я советую вам, старшина, перед тем как сказать, хотя бы немного подумать.

– Я думал и видел, товарищ капитан первого ранга! – с достоинством ответил Архипенко, не понимая причин, которые заставили этого офицера так плохо держать себя с ним. Петр заметил возбуждение Черкашина, тоже пока непонятное, какую-то встревоженность и решил помочь ему.

– Хотите, я подвезу вас поближе к морю. Отсюда не разглядеть, товарищ капитан первого ранга.

– Да, конечно, прошу…

Архипенко затормозил почти у самого моря и глазами указал направление, где почти у самой кромки горизонта в дымных испарениях моря шел курсом на Евпаторию двухтрубный «Истомин» с его приметными линиями, с характерной посадкой на корму.

– Поехали в Евпаторию, – нервно приказал Черкашин, – скорее.

Петр круто, как на турели пулемета, развернулся и поехал по бесформенно закованной морозом грунтовке. Только за городом дорога исправилась, сблизившись с песчаным плоским берегом. Море парило, будто его подогревали снизу. С тоскливыми криками летали оставшиеся зимовать в лиманах дикие утки. У берега стоял покрытый ледяной коркой разбитый тральщик, некогда боевой корабль. Приближалась Евпатория. На сером небе обозначились темные контуры домов.

– Вы слишком медленно едете.

– Машину заносит, – ответил Петр. – Поспешишь, людей насмешишь.

Это могло показаться дерзостью, и Архипенко ждал взрыва. Но Черкашин смолчал. Въехали в город. Машина шаталась и подпрыгивала на мерзлых колдобинах.

– Куда ехать, товарищ капитан первого ранга?

– Ах да… Что же ты не спросил раньше? – И он назвал улицу и номер дома отдыха военных летчиков. Это было недалеко.

По сигналу машины на крыльце появился человек в кожаном реглане и меховых унтах.

– Ступнин? Эй, морской бродяга, вылезай! Ждем! – Летчик направился к машине, мягко и неуклюже ступая по сухому снегу подшитыми войлоком подошвами. – Черкашин? Какими ветрами? А мы ждем Михаила. По радио с ним снеслись через старшего морского начальника. Обещал, что будет. Заходи, Павел. Ты знаешь, мы день рождения Ступнина еще не отмечали. А ты, парень, подгребай вон туда, в затишек. Машину поставишь, заходи в те двери, откуда пар. Там похарчат. Пошли, Черкашин!

В комнате поджидали Ступнина человек десять авиаторов, знакомых и незнакомых Черкашину.

– Отдыхаем! Выполняем заповедь Конституции. Садись за молочный кисель, Павел.

Все было здесь просто, радушно, весело, а Черкашин никак не мог попасть в общий тон. Рыжий летчик, подполковник в морском кителе, увешанном орденами, рассказывал об известных летчиках Василии Лобозове, Дегтяреве, Либермане. Кто-то вспомнил Полозова, назвал его Сашей, Петра Попка, Морковкина, Корзунова, Губрия… Имена знакомые, славные; одни погибли, другие живы. Говорили наперебой, горячо, вспоминали бои на Черном море, эпизоды почти неправдоподобные.

– Так вот, Вася Лобозов погиб по глупому случаю. Возвращался из Адлера. За мандаринами летал. И захватила его муть…

– А Дегтярев! Старый воздушный волк, на бомбежки с грелкой летал. С Либерманом погиб в одной машине. В учебном полете.

Кто-то перебил:

– Сержантов Ищенко и Валкижирьянца тоже притрусили скупой землицей в крымском городке Саки.

Летчик, встречавший Черкашина, сказал ему:

– У ветеранов так заведено: как собрались, начинаются катафалочные воспоминания. Живых хвалить неудобно, расхваливают мертвых.

– Вот возьмем, ребята, того же Лобозова, – не унимался рыжий подполковник. – Чего он только не пережил! Формировался в Испании. Летал туда стрелком-радистом с Остряковым. Оба живы вернулись. Ничего не могла с ними хунта сделать. В Финляндии Лобозов дрался, на Черном. И – глупая штука – свалился с мандаринами. А Остряков? Случайная бомба накрыла такого героя! Какая-то галиматья, несправедливость, жертва случайности…

– А может, и неосторожности, беспечности? – спокойно возразил пожилой полковник, закусывая соленым огурцом, который он выудил двумя пальцами из стеклянной банки.

– Вчера завернул я в Саки, в парк, – не ответив на реплику полковника, продолжал подполковник и покачал головой. – Ветер, снег, оградочка. Лежат наши хлопцы… Снял шапку, вспомнил все наши приключения с Васей, а потом поднял голову и вижу: над деревьями два сокола. Честное слово, не вру… Два сокола! Я засвистел, а они – крылья на изломе под ветром, не уходят… не уходят…

И все задумались по-хорошему, чисто, с проясненными доброй печалью глазами.

– Ступнин приехал!

– Наконец-то, чудовище!

Его вышли встречать. Вернулись шумной, мгновенно повеселевшей гурьбой. В гомоне голосов рокотал густой, спокойный говорок командира «Истомина». Ступнина ждали, ему искренне обрадовались. В комнату заглядывали шоферы.

– Павел, а ты какими судьбами здесь?

– Приехал подлечиться в Саки, вижу – «Истомин». Сердце и тоска привели, Михаил.

– Раздевайся, – требовали летчики, – удели нам внимание, корсар!

Черкашина без всякого умысла оттиснули в сторону, и все обратились к Ступнину с несколько бравурными, но неподдельными по искренности проявлениями чувств.

– Молодец, внял зову. – Полковник в унтах полуобнял Ступнина и прикоснулся щекой к его щеке. – «Нас мало осталось, но верные мы, хоть шпаги ржавеют в ножнах».

Холодно попрощавшись, Черкашин надел шинель и вышел. Архипенко круто тронул машину.

«Вот вам и безупречный, – зло подумал Черкашин. – Организует у себя на корабле чествование собственной личности, бросает якоря, чтобы покуролесить с дружками…»

От ядовитых мыслей, как известно, легче не бывает.

– Орлы собрались там, товарищ капитан первого ранга! – сказал Архипенко. – Ребята подсчитали – шестьдесят три боевых у них… Две звездочки! Меня товарищ Ступнин узнал, вопросы задал.

– Когда это он успел? – недовольно буркнул Черкашин.

– Мы же его у крыльца встретили. Раньше полковника. Со всеми поздоровался…

Машину занесло на гололедке.

Черкашин оборвал разговорившегося водителя:

– Лучше за дорогой следите, товарищ старшина.

Доехали до города, не обмолвившись ни единым словом. Над оголенными деревьями, шелестящими стручками, в парке, где были погребены пилоты-моряки, в полную мощь ревел репродуктор «Цыганочкой».

«Нет, что ни сверши, хоть головой в печку сунься, все равно тебя затмят «Цыганочка», банка с огурцами, бессмертные пол-литра». Раздраженные, несправедливые мысли преследовали Черкашина до самого дома, крытого татарской черепицей.

Его поджидала медицинская сестра из санатория с запиской от главврача, приглашающего на прием.

– Вы могли бы оставить записку и не затруднять себя, – сказал Черкашин.

– Военный санаторий. Я не имела права отдавать никому постороннему, – вспыхнув ярким чудесным румянцем, ответила девушка.

– Здесь же была моя жена.

– Я не знала. Меня послали к вам…

Девушка ушла гордо, оскорбленная и крайне независимая.

Ирина читала в кровати, накрывшись клетчатым пледом. Розовая пижама невыгодно оттеняла бледное, вымытое перед сном лицо. Несколько окурков в пепельнице и дым столбом свидетельствовали, что она не выходила на прогулку.

– Читаю Данилевского. О том, как Петр посылал в Париж волонтеров-недорослей для «доброхотного И с принуждением изучения солдатского артикула, компаса, метания бомб, морского хождения и рисования мачтапов и карт». А ты зачеркиваешь влияние Запада. Неблагодарные мы люди, русские… Где ты был?

– В Евпатории.

– Ой-ой, несет от тебя.

– Видел Ступнина.

– Интересно, одного или со своей Танечкой?

– «Истомин» бросил якоря на внешнем рейде. Какая там Танечка!

– А погода позволяет встать на якоря?

– Свежо, но, очевидно, не на пределе. Ступнин встал на якоря и съехал на берег.

Ирина отложила книгу, потянулась.

– Переоденься, а потом расскажешь. Дорогу не замело?

– Нет, – Черкашин надел пижаму. – И гололедицы нет?

– Заносит понемногу, но ехать можно.

Ирина нащупала меховые туфли, сунула в них ноги, сбросила плед, поежилась, сведя худые лопатки, и вышла. Вскоре из кухни послышались голоса, пробилось слово «Симферополь», хлопнула наружная дверь, заурчал мотор. Кажется, она куда-то послала Петра. «Вероятно, в аптеку. Женщины вечно штурмуют аптеки».

Черкашин решил подождать возвращения машины и проехать в санаторий, поскольку главный врач принимает в нем такое трогательное участие.

Лежа на кровати с заложенными на затылок руками, можно наблюдать за Ириной. Она сидит к нему спиной, у зеркала, трет щеки ладонями. Краска на лицо не возвращается. Приходится взять румяна. Тонкий слой какой-то парижской косметики возвращает коже ее естественный цвет. О нет, конечно, не естественный! Вот девушка из санатория может похвалиться природной свежестью. Розовая, яркая, здоровая. Такую бы жену! К чертям собачьим все флакончики и баночки, склянки и тюбики! Ему бы полнотелую хохотушку, блондинку, с тугими щеками, с нежной без всяких пупырышек кожей, молодую женщину, которой не нужны растирания и массажи, пемза и побрякушки, откованные перуанскими древними кустарями.

– Ты куда послала старшину?

– Разве тебе не все равно, Павлик? – Ирина не изменила позы у зеркала, любуясь собой, только по-мужски сложила на груди руки.

– Мне нужно в санаторий.

– Подождут.

– Все же имею я право узнать, куда ты отправила военнослужащего? – полушутливо переспросил Черкашин.

– В Симферополь.

– В Симферополь? – Черкашин привстал. – Это еще что за фокусы?

Она присела на краешек кровати, поправила халат, чтобы прикрыть острые коленки – не во вкусе мужа.

– Разреши мне сделать тебе, Павел, сюрприз!

– Ненавижу сюрпризы. Даже слово это – «сюрприз» – вызывает у меня тошноту…

Ирина уставилась на него мгновенно заледеневшими глазами.

– Тогда я скажу точней. Я решила исполнить одно твое желание.

– Какое?

– Узнаешь после.

Буран заметно усиливался. По степи неслись растерзанные бурьяны и поднятый яростной низовкой слежалый снег с сугробистых заструг. Как в Сечевой степи на Кубани. Ветру полная воля; лесных посадок нет, плоско, как в калмыцкой полупустыне. В одиночестве над черной баранкой руля можно сполна отдаться своим думам. Сладким представлялся Петру родной дом, теплый, добротный, под шестифунтовым железом, крытым стойким суриком. Рубль и тот к месту. В станице морской бушлат имеет крупное значение, звание старшины окружено уважением и почетом. Маруся! Поглядела бы на нее эта черкашинская любовница, от зависти еще больше пожелтела бы. Щечки у Маруси как яблочки, ресницы будто бабочки, фигурка ладная, мурашки бегут по спине при одном воспоминании. В колхозе старшину сажают в президиум, а тут это слово звучит как что-то низкое. На корабле другое дело, там старшина, матрос – сила, главное звено, «двигатель». А на сухопутье, да еще в лакейской сущности, на дрянном легковике – ноль без палочки. На грузовой шофер – представитель многочисленного рабочего класса, на легковой – официант с салфеткой. Особенно когда попадешь в услужение офицерской любовнице. Послала в эдакую вьюгу за каким-то пожилым человеком с воротником камчатского бобра. Что это за зверь, бобер с полуострова Камчатка? Пришлось кивнуть – узнаю, мол, раз уж не имеется у пассажира более выразительных примет. В общем, Петя Архипенко, поскорее завершай свой последний рейс с живым грузом и возвращайся к настоящему делу, на самосвал. На нем куется гордость и сознание своего человеческого достоинства, а тут что? Ищи камчатского бобра…

На поверку задача оказалась не такой уж трудной. Бобер сам пошел на охотника. Действительно, с поезда, опоздавшего на два часа сорок минут, сошел пожилой человек с неласковыми глазами и прямой походкой, в пальто с пышным воротником, похожим на мех цигейки. Руки не подал, буркнул свое имя и отчество и, не поблагодарив озябшего водителя, забрался на заднее сиденье. Рядом с собой он поставил чемодан и кожаную сумку.

Поехали в Саки. Ветер усилился до штормового. Кое-где свалились телефонные столбы, завивалась и распевала порванная проволока. Человек, сидевший сзади, будто умер. Петр не любил угрюмых людей, считал их подозрительными. Честному язык не страшен.

В городе ни души. Гудело и тарахтело железо: где-то ветром срывало крышу. Даже доски заборов скрипели. На пронзительный сигнал машины вышел во двор сам капитан первого ранга. Резко захлопнулась дверь. Черкашин подошел к машине, наклонился, помог достать чемодан и повел гостя в дом. Почему-то они не поздоровались.

– Какие будут дальнейшие указания? – спросил Петр, приоткрывая тугую, на пружине, наружную дверь.

Черкашин будто впервые его заметил, остановился, пропуская гостя, и спросил, до крика повысив голос:

– Кто тебе разрешил раскатывать туда-сюда?

У Архипенко был достаточный опыт общения с разным начальством, и он сразу же уяснил, что таким тоном говорят только бессильные. Любые оправдания здесь будут отнесены в разряд пререканий. Самое лучшее – на время поглупеть.

– Виноват, товарищ капитан первого ранга! – рука в шерстяной варежке взлетела к барашковому треуху.

– Как ты смел, черт тебя… – Черкашин понял свою оплошность и сразу обмяк. – Иди, отдыхай. Привез – и хорошо. Понадобилось срочно съездить в санаторий, а ты… Другой раз докладывай.

– Есть, другой раз докладывать!

Приезжий стоял спиной к печке и, склонив лысую голову, с полузакрытыми глазами слушал Ирину. При появлении Черкашина Ирина умолкла, а гость, видимо обладавший недюжинной выдержкой, сделал несколько шагов к Черкашину и, не сгибая спины, протянул ему руку:

– Я давно не видел дочь, Павел Григорьевич. Веселков. Григорий Олегович.

Буран порвал провода, электричество не горело. При свете керосиновой лампы Веселков пытливо всматривался в Черкашина сквозь стекла очков, неприятно увеличивавших его глаза.

– Вы не должны бранить ее за эту невинную проделку, – продолжал он, – мне очень хотелось увидеть Ирину. А вы знаете, въезд в Севастополь связан с известными формальностями…

– Не хватало еще, чтобы меня в чем-нибудь подозревали, – сказала Ирина.

Первая встреча с отцом Ирины не предвещала в дальнейшем ничего хорошего. Как держаться с ним? Можно ли выбросить из памяти ялтинскую ночь или мерзкую сделку в гостинице столицы с браслетом инков? Тогда он толком и не рассмотрел старика. Этот человек мог теперь предъявить к нему известные права. Глухо стучало сердце, ломило поясницу, боль отдавалась в левой икре. Но разве сейчас до «чекушек» и «кочерыжек» Савелия Самсоновича! Ирина и ее отец нетерпеливо ждали, что Черкашин скажет. Ему не отделаться междометиями.

Выручила хозяйка, позвавшая его из-за дверей. После выговора она демонстративно в комнату не входила.

Оказывается, Черкашина ждал водитель, этот молодой упрямый старшина, безнадежно развращенный панибратским обращением своего бывшего командира, пресловутого Ступнина.

– Что вам еще надо? – еле сдерживаясь, спросил Черкашин и пожалел о своей резкости, заметив враждебный, более того, презрительный взгляд Архипенко.

– Надо подписать путевку, товарищ капитан первого ранга. – Он протянул бумажку. – Я был в гараже, замерили бак, нужно указать, куда ездил.

Черкашин растерянно теребил путевой лист:

– Евпаторийский рейс?

– Евпатория отмечена… Симферополь.

– Понятно, – Черкашин не глядя подписался в двух местах, вернул бумажку. – В другой раз будешь ездить только туда, куда я посылаю.

Петр неторопливо свернул бумажку вчетверо:

– Мне было приказано от вашего имени, товарищ капитан первого ранга.

– Идите, отдыхайте!

Черкашин вернулся в комнату.

– Напрасно ты вступил с ним в лишние препирательства. Было похоже, что ты чувствуешь себя перед ним виноватым, – сказала Ирина поучительно.

– Ты слышала?

– Еще бы.

Вмешался Григорий Олегович:

– Это я виноват. Надо было мне догадаться и дать ему на чай. Тогда он не пришел бы оформлять бумаги. Помню… – Григорий Олегович, не торопясь и плавно жестикулируя, привел несколько случаев из своей практики, подтверждающих могучую силу подачек. Говорил он гладко, продумывая заранее даже самые безобидные фразы, иногда прикасался к подбородку ладонью. Уловить выражение его глаз, деформированных стеклами очков, было невозможно. Курил он много, одну сигарету за другой, глубоко затягивался и покашливал. Судя по его прерывистому дыханию, он страдал астмой.

– Ирина поделилась со мной вашими планами, Павел Григорьевич…

– Чем же именно? – Черкашину не хотелось называть его не только отцом, что было бы глупо, но даже по имени и отчеству.

– Вам, как я понял, предстоит назначение. Вы направляетесь на новый корабль…

– И что же? – Черкашин инстинктивно сжался.

– Лично я – поклонник надежной старины, – непринужденно продолжал гость, – но в некоторых случаях предпочитаю новые вещи…

– А я предпочитаю не вмешивать посторонних в свои служебные дела.

Ни одним движением, ни одной гримасой не выдал отец Ирины своей оскорбленности. Несомненно, он обладал сильной волей и умел себя держать.

А Ирина заметно волновалась. Еще бы! Сегодня она сводила двух совершенно разных людей, а атмосфера первого знакомства была так накалена.

Григорий Олегович мастерски справился с зловещей заминкой. Его голос не дрогнул, дикция по-прежнему отчетлива:

– Бог насмешки и злословия Мом издевался и насмехался над богом огня Гефесом, сотворившим человека, за то, что в груди человека не устроено дверцы… Мом считал, что если бы такая дверца была, то, открывая ее, можно было бы узнавать, чего хочет человек, что он замышляет, лжет или говорит правду… – Григорий Олегович взглядом подбодрил Ирину. – Так вот, Павел Григорьевич, жалко, что Гефес оказался таким непредусмотрительным творцом. Будь у меня в груди окошечко, вы могли бы заглянуть в мое сердце и поверили бы в самые искренние и благожелательные мои к вам чувства.

Вмешалась Ирина.

– Я рассказала отцу о невыносимой обстановке, Павел, сложившейся вокруг нас. О моральной пытке. Жить под перекрестным огнем кумушек, под ненавидящими взглядами твоих сослуживцев… Мне думалось, тебе лучше попроситься на другой флот. Но он… отец не советует.

– Почему? – Черкашин опустил глаза.

Григорий Олегович только чуть-чуть пошевелил пальцами, блеснули два перстня: один платиновый, другой с бриллиантом.

– Нездоровое любопытство к вам скоро утихнет. Появятся другие объекты, другие события, – тщательно продумывая и взвешивая слова, отвечал Григорий Олегович. – А на другом флоте ваша история явится свежей новостью, и все начнется сначала.

– Павел, – умоляюще попросила Ирина, – давайте успокоимся, обдумаем, найдем лучший выход. Если тебе не хочется уезжать, останемся. В штабе так в штабе, на корабле так на корабле. Может быть, есть смысл перейти на пээл, сейчас на них мода…

– Что такое «пээл»? – спросил Григорий Олегович.

– Подводные лодки, – разъяснила Ирина. – Теперь крутой крен в сторону развития подводного флота…

Черкашин не дал ей закончить, вспылил:

– Перестань! Это отвратительно! Или ты издеваешься над тем, что мне свято, или превращаешься в чеховскую душечку! Выбрось из своего арсенала святые слова! Слышишь? Не твое дело! Я могу многое снести, могу угождать тебе, но олухом не стану…

Он схватил в руки кухлянку и выскочил из комнаты. Подождав, пока хлопнет наружная дверь, Ирина сказала: