Текст книги "Без права на ошибку (СИ)"
Автор книги: Ария Шерман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Он шёл, почти не оглядываясь, но она чувствовала – он помнит о ней с каждым своим шагом. Как помнят о самом ценном и самом хрупком грузе. И это, как ни парадоксально, заставляло её выпрямить спину и ступать твёрже. Она не была грузом. Она была частью его плана по выживанию. И это было лучше любой жалости.
Глава 8
Они двигались вниз по распадку, туда, где журчание воды становилось громче. Шерхан шёл первым, безошибочно находя проходы среди бурелома. Его движения были экономными, но Катя замечала, как он постоянно анализирует обстановку: взгляд скользит по коре деревьев (отметил глубокие царапины – возможно, медведь), на мгновение задерживается на клочке шерсти, зацепившемся за сук, прислушивается к пению птиц, которое внезапно стихло на пару секунд.
– Ты всё считываешь, как компьютер, – не выдержала она тишины, которая начинала давить сильнее сырых крон.
– Не компьютер, – не оборачиваясь, ответил он. – Метеостанция. Ветер, птицы, запах – всё показывает погоду. А погода в лесу – это настроение хозяев. Сейчас они настороже. Значит, и нам надо.
Он остановился перед неглубоким, но бурным ручьём, пересекавшим их путь. Вода неслась по камням с таким напором, что брызги летели на несколько метров.
– Переходить тут. Камни скользкие. – Он обернулся, оценивающе посмотрел на её походные ботинки. – Берцы держат?
– Держат.
– Отлично. Тогда снимай рюкзак и куртку.
Она уставилась на него.
– Что?
– Сними и отдай мне. А сама цепляйся за меня. Так надёжнее, чем если ты поскользнёшься и наберёшь в одежду воды. Гипотермия нам не нужна.
Он говорил так, будто предлагал самый очевидный в мире план. Катя, поколебавшись, послушно сняла рюкзак и куртку. Он взвалил её вещи поверх своего снаряжения, превратившись в некое подобие вьючного мула, и развернулся к ней спиной.
– Обхватывай за шею, ногами – за пояс. Не дави, но и не отпускай.
Она, чувствуя себя немного глупо, обвила его шею руками, а он, не дожидаясь, подхватил её под колени и поднял, будто ребёнка. Он был невероятно силён – её вес в полной экипировке, кажется, вообще не стал для него нагрузкой.
– Эх, знал бы я в баре, что придётся таксистом работать по горным маршрутам, – раздался его низкий голос у неё над ухом, и в нём явственно прозвучала усмешка. – Потребовал бы расписку об отсутствии страха высоты и любви к экстриму.
Неожиданная шутка в такой ситуации застала её врасплох. Она фыркнула, и часть напряжения ушла.
– А я бы соврала, – парировала она, цепляясь за его плечо. – Страх высоты у меня как раз есть. А вот насчёт экстрима… вы сами виноваты.
Он хрипло рассмеялся, и его руки, державшие её, на миг сжались чуть увереннее.
– Значит, обманщица. За это придётся ответить двойным тарифом.
Переход занял меньше минуты. Он двигался с грацией большого хищника, каждое его попадание на камень было точным и устойчивым. Она чувствовала, как работают мышцы его спины и плеч под её руками, как он балансирует, компенсируя её вес. Было страшно, но не за себя – за него. А он, кажется, вообще не думал о риске.
На том берегу он аккуратно поставил её на ноги, вернул вещи и, встретив её взгляд, вдруг спросил:
– Ну что, пассажирка, довольна поездкой? Без пробок, свежий воздух, живописные виды. Пять звёзд поставишь?
– За скорость – пять, – отозвалась она, отряхиваясь. – За комфорт – твёрдую тройку. Слишком жёстко сиденье.
Он хрипло рассмеялся – коротко, но искренне. Звук был неожиданно тёплым в этой холодной чаще.
– Жалобную книгу потом заполним. А сейчас – вперёд. Ищешь сухое место, защищённое от ветра, желательно с обзором на подходы.
Старая дорога вывела их к подножию скального массива, изрезанного чёрными щелями и промоинами. Ветер, пробивавшийся с перевала, звенел ледяными струнами, предвещая ночь, которая убьёт без укрытия.
– Дальше не рискну, – сказал Шерхан, его голос был хриплым от усталости и холодного воздуха. Он сканировал скалы взглядом, ища не путь вперёд, а убежище. – Нужна ночёвка. Иначе замёрзнем.
Его взгляд зацепился за тёмное пятно в каменной стене – не просто углубление, а вход. Подойдя ближе, он бросил внутрь камень, прислушался. Не было ни плеска воды, ни шороха живого. Была только густая, пахнущая сыростью и вековой пылью тишина.
– Пещера. Неглубокая, – вынес он вердикт, доставая фонарь. – Идём.
Внутри оказалось сухо и относительно просторно. Полусферический грот высотой в два человеческих роста, дно усыпано мелким песком и округлыми камнями, сбегавшими сюда веками. Это было не уютное логово, а каменный мешок, но он защищал от ветра. Это было главное.
Шерхан быстро осмотрел стены, потолок, заглянул в узкую расщелину в глубине – тупик. Убедившись, что они одни, он сбросил разгрузку у входа.
– Здесь ночуем. Сначала тепло.
Шерхан сбросил снаряжение и сразу принялся за дело. Ножом срезал несколько еловых лап с нижних веток.
– Это на подстилку. Сосновая смола и эфирные масла – антисептик и немного согреет. – Он указал ей на небольшую поляну рядом с пещерой. – Ты собирай сухой валежник. Только не толще пальца и не гнилой. Нам костёр, но маленький, бездымный. Если, конечно, у тебя в рюкзаке кроме блокнотов спички есть.
– Есть, – гордо сказала Катя, чувствуя, как возвращается чувство контроля. Она не была беспомощной. Она могла собрать хворост.
Пока она занималась этим, он из своего НАЗа достал складную печку-щепочницу и кусок сухого горючего.
– Разводим на этом. Дым будет минимальный. – Он ловко сложил щепки, поджёг таблетку, и через пару минут в гроте заплясали маленькие, жадные язычки пламени. Тепло было ничтожным, но психологически – бесценным.
Он сел у входа, спиной к камню, положив «Вепрь» рядом наготове, и достал флягу.
– По глотку. И давай сюда твой НЗ. Что там у переводчиков полагается?
Она открыла рюкзак, достала герметичный пакет с «бортовым пайком» – шоколад, орехи, галеты, пакетик сока.
– О, праздник, – беззлобно пошутил он, разглядывая скромные запасы. – У меня тушёнка и сухари. Объединяем капиталы? Ты – закуска, я – основное блюдо.
Они разделили еду пополам, сидя у крошечного костра. Впервые за много часов Катя позволила себе расслабиться – настолько, насколько это было возможно. Она наблюдала, как он ест – быстро, эффективно, не отрываясь от наблюдения за лесом, но без жадности. Всё у него было под контролем, даже приём пищи.
– Спасибо, – тихо сказала она, не уточняя, за что. За всё. За то, что не бросил. За то, что несёт. За то, что шутит, когда страшно.
– Да ладно, – он махнул рукой, отламывая кусок галеты. – В следующий раз водишь ты. Только маршрут попроще выбирай, а то у меня спина не железная.
Она улыбнулась в ответ, и в этот момент поймала его взгляд. Он смотрел на неё не как на подопечную или «актив». Смотрел с тем же скрытым любопытством, что и в баре, но теперь в его взгляде было что-то ещё… Признание. Признание того, что она не сломалась. Что держится. Что она – своя в этой безумной ситуации.
– Ты молодец, – вдруг сказал он, отводя глаза к темнеющей чаще. – Не всякий спец после такого в кучку не собьётся. А ты – держишься. Как скала.
От этих простых слов у неё внутри стало тепло, даже жарче, чем от костра. Это была лучшая похвала из всех возможных. От человека, который в похвалах не расточителен.
– Стараюсь, – выдохнула она.
– Так и дальше старайся, – он кивнул, и в его голосе снова зазвучала лёгкая, почти озорная нота. – Потому что если ты сдуешься, мне придётся тебя опять на руках таскать. А я, между прочим, не только таксист, но и гирька дорогая. Работаю за особую плату.
– Какую? – не удержалась она.
Он повернулся, и в его карих глазах, отражавших огонёк костра, вспыхнул тот самый, хищный и живой огонёк.
– А вот это, Катя Алиева, уже предмет отдельных переговоров. Когда выберемся.
Он сказал это так, что по её спине снова пробежали мурашки – но на этот раз не от страха. А от предвкушения. От осознания, что этот грубый, дикий, невероятно надёжный человек смотрит на неё именно как на женщину. И ему нравится то, что он видит.
Катя сидела, обхватив колени, и смотрела на него сквозь дрожащий воздух над костром. Грязь на его лице, тени под глазами, напряжение в плечах. И в то же время – невероятная, звериная собранность. Он до сих пор был настороже, даже здесь.
– Можно стоять на посту, – предложила она, больше чтобы разрядить тишину, чем всерьёз.
– Не нужно, – он покачал головой, не отрывая взгляда от входа. – Здесь один вход. Я его вижу. И слышу всё за километр. Спи. Ты на исходе.
Он говорил правду. Усталость накатывала волнами, тёплый воздух от огня расслаблял закоченевшие мышцы. Она постелила на песок его свитер и прилегла, повернувшись к огню. Он остался сидеть, положив автомат рядом, его фигура отбрасывала на стену неподвижную, стражевую тень.
Катя думала, что не уснёт, но сон настиг её быстро и безжалостно. Она проснулась от холода и тишины. Огонь почти погас, превратившись в кучу багровых углей. Шерхан больше не сидел у входа. Он лежал рядом с ней, на спине, одна рука под головой, другая – на груди. Он спал. Его лицо в угасающем свете казалось моложе, без привычной жёсткой маски. Но даже во сне его брови были слегка сведены, тело готово к мгновенному рывку.
Она лежала и смотрела на него. На густые ресницы, на резкую линию скулы, на шрам над бровью. И думала о том, что этот человек, способный на такую ярость и такую жестокую эффективность, сейчас выглядел… уязвимым. И именно это растрогало её до глубины души сильнее всего.
Она неловко приподнялась на локте, чтобы поправить тлеющие угли. И в этот момент его рука – та, что лежала на груди – мгновенно среагировала. Не резко, не агрессивно. Она просто легла ей на предплечье, мягко, но не позволяя двинуться дальше. Его глаза открылись. Не было ни секунды растерянности. Только мгновенная фокусировка – на ней, на её лице в сантиметре от его.
– Куда? – спросил он тихо, голос сонный, низкий.
– Огонь додуть, – так же тихо ответила она.
Он не убрал руку. Смотрел. В свете углей его глаза были тёмными безднами, в которых плясали красные искры.
– Замёрзнешь, – сказал он, но это не было запретом. Это было наблюдением.
Она не отводила взгляда. Воздух между ними стал густым, заряженным. Тишину нарушал только их прерывистый выдох и далёкий вой ветра снаружи.
– Шерхан, – прошептала она, сама не зная, что хочет сказать.
– Ммм, – он отозлся, и его пальцы на её руке чуть сжались.
И тогда она наклонилась. Медленно, давая ему время отстраниться. Он не отстранился. Он замер, наблюдая, как её лицо приближается, и в его взгляде не было удивления. Было ожидание. И та самая хищная, сосредоточенная готовность, с которой он делал всё.
Их губы встретились. Сначала неуверенно, почти случайно. Потом – сильнее. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было подтверждение. Взрыв тишины, накопившейся за все дни страха, близости, невысказанных слов. Его рука отпустила её предплечье и обвила её спину, притягивая ближе. Он отвечал ей с той же яростной, поглощающей концентрацией, с какой делал всё. В этом не было сантиментов. Была жажда. Признание. Голод по жизни, по теплу после холода, по чему-то настоящему после долгой игры в смерть.
Он перевернул её на спину, не разрывая поцелуя, и оказался над ней, опираясь на локоть, чтобы не давить весом. Его тело было твёрдым, горячим, реальным. Она запустила пальцы в его грязные, спутанные волосы, чувствуя, как дрожь бежит по его спине.
Он оторвался первым, тяжело дыша, его лоб упёрся в её лоб.
– Вот чёрт, – хрипло выдохнул он, и в его голосе прозвучала не досада, а что-то вроде поражённого изумления. – Вот так «переговоры»…
Она рассмеялась тихо, сдавленно, чувствуя, как по её щекам катятся слёзы – от усталости, от напряжения, от этого внезапного, невероятного облегчения.
– Предоплата, – прошептала она.
– Дорогая предоплата, – он усмехнулся, и его усмешка была мягкой, без привычной хищности. Он снова поцеловал её, уже медленнее, глубже, как будто изучая вкус, который теперь принадлежал ему.
Потом он снова лёг рядом, притянув её к себе, чтобы её спина прижалась к его груди, и накрыл их обоих своей курткой. Он не говорил больше ни слова. Он просто держал её, его дыхание выравнивалось, становясь глубже, но на сей раз – дыханием не часового, а человека, который нашёл то, что искал, даже не зная, что ищет.
А снаружи пещеры ветер выл в скалах, носясь над спящим лесом. Внутри же, у угасающих углей, впервые за долгое время было не просто выживание. Было тепло. Было убежище. И было начало чего-то, что сильнее страха и длиннее любой войны.
Глава 9
Рассвет застал их уже на ногах. Пещера хранила ночную тайну, запечатанную в запахе дыма, сырости и чего-то нового, острого, что висело в воздухе между ними. Они не говорили о том, что произошло. Слова были бы лишними, ненужным шумом, нарушающим хрупкое равновесие. Но всё было иначе. Когда он помогал ей надеть рюкзак, его руки задерживались на её плечах на секунду дольше необходимого. Когда она передавала ему флягу, их пальцы касались, и это касание прожигало кожу. Это был новый язык – язык взглядов, мимолётных прикосновений, тишины, которая говорила громче крика.
Они покинули пещеру, оставив в ней пепел костра и отпечатки их тел на песке. Выйдя на холодный утренний воздух, Шерхан не стал сразу вести её по дороге. Он остановился, вглядываясь в серую дымку, стелющуюся по долине. Его лицо снова стало маской концентрации, но теперь в его глазах, помимо боевой готовности, читалось что-то ещё – ответственность не за «актив», а за неё. За их общее, ещё не названное будущее, которое мог оборваться в любую секунду.
– Держись ближе, – сказал он просто, и в этих словах был весь его мир. Не «будь осторожна», а «держись ближе». Ко мне.
Шерхан шёл, не отпуская руки Кати.
Прикосновение его ладони, шершавой и твёрдой, было теперь не просто касанием – это был якорь в реальности, которая колебалась между усталостью, остатками страха и странной, новой близостью.
Он вдруг остановился, заставив её замереть. Его пальцы сжались вокруг её запястья чуть сильнее – сигнал «тихо». Он присел, всматриваясь в грязь на дороге.
– Смотри, – прошептал он, проводя пальцем рядом со свежим, чётким следом от протектора. – Грузовая резина. Не наша. Проехала не больше часа назад. И не одна.
Катя присмотрелась. Рядом с большим следом были другие, меньше, похожие на следы УАЗика или подобного внедорожника.
– Не наши? – так же тихо спросила она.
– Скорее всего. Патруль или разведка. Ищут слабые места. Или нас. – Он поднял взгляд, окинув взором редкий лес по сторонам дороги. – Дорогу бросаем. Уходим в лес, но параллельно. Будем их тенью.
Он принял решение мгновенно, и она безоговорочно последовала за ним, снова ныряя в зеленую, поглощающую звуки чащу. Они двигались теперь медленнее, скрытно, и Шерхан постоянно сверялся с компасом и картой в своей голове.
– Ты никогда не сомневаешься? – не выдержала она, нарушая тишину, которую он, казалось, предпочитал на марше.
– В чём? – он не обернулся.
– В своих решениях. Только что был путь, теперь его нет. Ты просто меняешь план.
– Сомнения – это остановка, – отозвался он, аккуратно раздвигая перед собой ветку папоротника. – А на остановке в моей работе обычно убивают. План – это не закон. Это инструмент. Им пользуешься, пока он работает. Сломался – чинишь или меняешь на ходу. Главное – не останавливать движение к цели.
Его слова были практичны и жестоки, как заточка. И снова она ловила себя на мысли, что эта жестокость к обстоятельствам, эта абсолютная гибкость – то, чего ей всегда не хватало в её чётком, но хрупком мире протоколов.
Через полчаса они снова услышали звук мотора – приглушённый, где-то справа, за стеной деревьев. Шерхан прижал её к стволу огромной сосны, сам встав перед ней, заслонив её собой. Его тело стало живым щитом. Она чувствовала напряжение в его спине, видела, как его рука лежит на пистолете у бедра. Моторы проревели мимо и стали затихать.
Он обернулся, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В его глазах не было страха. Была холодная, почти математическая ярость на ту угрозу, что только что промчалась мимо и могла её задеть.
– Всё, – выдохнул он, но не отодвинулся. – Пронесло.
Он смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: и оценка её поведения (она не пискнула, не дёрнулась), и остаточное адреналиновое напряжение, и что-то ещё… Глубокое, жгучее внимание. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на губах, на миг задержался, потом снова встретился с её глазами.
– Когда выберемся, – тихо сказал он, и его голос звучал хрипло, почти не для посторонних ушей, – у нас будет тот самый разговор. О плате за проезд и ночлег.
И прежде чем она успела что-то ответить, он уже развернулся и снова повёл её вперёд, но теперь его рука сжала её ладонь не как якорь, а как обещание.
Ещё час, и лес начал редеть. Пахнущий хвоей и сыростью воздух потянуло ветром, пахнущим пылью, дизельным дымом и… человеческим присутствием. И тогда они услышали новый звук – не мотор, а отдалённые, приглушённые голоса и лязг металла.
Шерхан снова остановился, поднял руку. Он прислушался, и по его лицу пробежала тень – не тревоги, а скорее острой концентрации.
– Наши, – наконец сказал он, и в голосе его прозвучало глухое облегчение. – Слышишь? Русскую речь. И голос Боцмана, он орет как разбуженный медведь.
Он не бросился вперёд с криками. Он, держа её за руку, вышел на край леса медленно, плавно, чтобы его не приняли за цель. Перед ними, на широкой площадке у подножия склона, кипела работа. Солдаты Альянса Наций разгружали контейнеры, дымила полевая кухня. И у самой кромки леса, окружённая своей группой, стояла знакомая коренастая фигура.
Батя что-то говорил Щупу, указывая на карту, но, кажется, шестым чувством почувствовал их появление. Он резко обернулся. Его взгляд упал сначала на Шерхана, потом на Катю, на их сплетённые руки, на облик – измазанных грязью, усталых, но целых. Ничего не изменилось в его каменном лице. Только самые глубокие морщины у глаз чуть разгладились.
Он не пошёл к ним. Он дал им пройти последние метры самим, своим молчанием оказывая высшую степень уважения – признавая, что они пришли сами.
Шерхан остановился перед ним в двух шагах, отпустив руку Кати только в последний момент. Он выпрямился, хотя каждое движение, должно быть, давалось ценой невероятных усилий.
– Группа «Гром». Боец Шерхан. Переводчик МЧС Алиева. Живы. Задание… – он запнулся, и в его голосе впервые зазвучала не железная уверенность, а человеческая усталость и что-то вроде растерянности перед неформальностью отчёта.
– Задание по выживанию и обеспечению безопасности вверенного лица выполнено, – ровным, как гранит, голосом закончил за него Батя. Его глаза, не мигая, смотрели на них обоих. – Потери?
– Нет, – чётко ответил Шерхан.
– Ранения?
– Поверхностные. Усталость.
Батя кивнул, и этот кивок был как печать. Затем он перевёл взгляд на Катю. – Тяжело было, переводчик?
Она встретила его взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки, но не от страха. От вызова. От необходимости доказать, что она выдержала не просто как «вверенное лицо».
– Справлялись, – сказала она, и её голос прозвучал низко, но без тени дрожи.
– Вижу, – произнёс Батя. И в этом одном слове было всё: одобрение, оценка, принятие её в свой круг – не как гостью, а как прошедшую проверку. Потом он снова посмотрел на Шерхана. – Отчёт письменный – через два часа после отдыха. Сейчас – оба к нашим медикам. На санобработку и проверку. Приказ.
Это был приказ, но отданный тоном, в котором звучала забота. «Наши медики». Не «медики АН», а наши. Батя уже включал её в систему.
Пока они шли к палатке с красным крестом, их обступили другие. Линза, сияя, хлопнул Шерхана по плечу: «Чуть седыми не стали, пока вас искали!». Боцман молча кивнул своё тяжеловесное «молодцы». Но главным было то, что происходило без слов. Взгляды бойцов «Грома», скользящие по ним, уже видели не просто спасённого переводчика и исполнившего долг товарища. Они видели пару. Связку. И в их взглядах не было ни насмешки, ни неодобрения. Было то же понимание, что и у Бати. Так бывает. На войне. На краю. И это – нормально. Это – правильно.
У входа в медпункт Шерхан снова обернулся. Он нашёл её взгляд в небольшой толчее. Не сказал ничего. Просто смотрел. И в его взгляде читалось то, о чём они не говорили в пещере, о чём не могли говорить сейчас. «Договорились. Я помню. Это только начало.»
А она, уже заходя внутрь, в стерильный запах антисептика, в последний раз обернулась и увидела, как он, уже отворачиваясь к Бати, всё же следил за ней краем глаза. Охранял. Как и обещал. До самого конца. И теперь – наверное, всегда.
Медпункт пахло хлоркой, йодом и стерильной безысходностью. Фельдшер «Грома», суровый мужик с руками травматолога, молча обработал Кате ссадины на руках, проверил, не сломаны ли рёбра от ударов при падении, и заставил выпить чего-то горячего и горького «для сугреву». Она покорно выполняла всё, но мысли были далеко. Сквозь приоткрытый полог палатки она видела, как к соседнему брезентовому «кабинету» подошёл Шерхан. Он коротко поговорил с тем же фельдшером, кивнул на свою разгрузку, видимо, отказываясь снять её для осмотра, и жестом показал, что всё в порядке. Потом его взгляд нашел её. Всего на секунду. Ни улыбки, ни кивка. Просто контакт. Убедиться. И этого было достаточно.
Когда она вышла, её уже ждал полковник Орлов. Его лицо выражало смесь искреннего облегчения и привычной служебной строгости.
– Алиева, жива-здорова, и на том спасибо. Доклад позже. Сейчас иди в свою палатку, отмойся, отдохни. Завтра с утра – к работе. Отчёты по инциденту, координация с АН.
– Есть, – автоматически ответила Катя.
Орлов кивнул и, уже отворачиваясь, бросил через плечо: – И передай своему… телохранителю. Спасибо. Молодец.
«Своему телохранителю». Эти слова прозвучали как официальное признание их новой, странной связи. Она шла к своей палатке, и на пути её снова настигли взгляды. Солдаты АН смотрели с любопытством. Бойцы «Грома» – с молчаливым, одобрительным уважением. Линза, проходя мимо с катушкой кабеля, не удержался и шикнул: «Кать, ты легенда! С Шерханом через ад пройти – это тебе не баран чихнул!». Она только покачала головой, но уголки губ дрогнули.
Её палатка казалась чужой. Уютной, но пустой. Она скинула грязную, пропахшую дымом и лесом форму, умылась ледяной водой из таза. Зеркальца не было, но она и так знала, что видит: лицо, опалённое ветром, синяк под глазом, но глаза… глаза горели каким-то новым, глубоким огнём. В них не было опустошения после пережитого ужаса. Была ясность. Та самая, что приходит после того, как отдашь долг смерти и она на время отступает.
Она надела чистое термобельё и уже собиралась лечь, как услышала снаружи знакомый низкий голос, говорящий с кем-то из часовых. Потом шаги. И тихий стук костяшками пальцев по растяжке у входа.
– Можно? – его голос был сдержанным, официальным.
– Входи.
Он отогнул полог и вошёл. Он был чистым, в свежем камуфляже, но без разгрузки. Волосы были мокрыми, лицо – выбритым, только синева под глазами и свежий шрам на скуле выдавали недавние события. Он казался другим. Более… цивилизованным. Но в его взгляде, когда он окинул её одним быстрым, всеохватывающим взглядом, читалась та же дикая, сосредоточенная интенсивность.
– Как ты? – спросил он просто, оставшись стоять у входа.
– Цела. А ты?
– В порядке. – Он помолчал, перекладывая вес с ноги на ногу. Неловкость была на него не похожа, но она была. – Батя дал отмашку. До завтра свободен. Если… если не против, я тут посижу. У входа. – Он кивнул на порог палатки. – Чтобы не беспокоили.
Он не спросил «можно ли остаться». Он заявил о намерении стоять на посту. Здесь. У её палатки. Это был его язык. Его способ заботы.
– Не против, – тихо сказала она. – Но… заходи. Холодно же.
Он колебался долю секунды, затем шагнул внутрь и опустил полог. Палатка мгновенно стала меньше, наполнилась его присутствием, его запахом – теперь это был запах простого мыла и свежего хлопка, но под ним всё равно угадывался тот самый, лесной, дымный шлейф. Он сел у входа, поджав ноги, приняв позу часового даже здесь.
Они молчали. Тишина была не неловкой, а насыщенной. Наполненной всем, что произошло в пещере, всем, что было не сказано.
– «Своего телохранителя», – вдруг, глядя на свои руки, произнесла Катя. – Так Орлов сказал.
Шерхан хмыкнул.
– Лучше, чем «тот дикий тип из бара».
Она рассмеялась, и смех прозвучал хрипло, непривычно. Он смотрел на неё, и в его глазах теплело.
– Ты… – начала она, но запнулась.
– Я что?
– Ты совсем другой, когда не воюешь.
– Я всегда воюю, – поправил он, но без прежней жесткости. – Просто фронт меняется. Сейчас мой фронт – вот эта палатка. И чтобы в неё никто не лез без спроса.
Она смотрела на него, на эту непробиваемую уверенность, и внутри всё сжималось от нежности и чего-то острого, жгучего.
– Спасибо, – сказала она снова, понимая, что этих слов никогда не будет достаточно.
– За что? – он нахмурился. – Я свою работу сделал.
– Не за работу. За… за то, что в пещере. За то, что не отпустил. Ни тогда, ни сейчас.
Он замолчал, его взгляд стал пристальным, изучающим. Потом он медленно встал, сделал два шага и опустился перед ней на колени. Его движение было не стремительным, а точным, как всё у него. Он взял её руку, его большие, шершавые пальцы закрыли её ладонь.
– Слушай, Алиева. Катя. – Его голос звучал низко, на грани шёпота. – Там, в пещере… это не было «спасибо». И не было случайностью. Я знал, что делаю. И я не жалею. Ни секунды. Поняла?
Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Глаза её наполнились влагой, но она не позволила себе заплакать.
– Я тоже, – выдохнула она.
Он сжал её пальцы, и в его глазах вспыхнуло что-то торжествующее и в то же время бесконечно серьёзное.
– Хорошо. Тогда запомни. Пока мы здесь, – он кивнул в сторону стен палатки, за которыми был весь лагерь, война, миссия, – ты под моей охраной. Официально. А когда всё это кончится… – Он сделал паузу, и впервые за всё время она увидела в его взгляде не просто решимость, а что-то вроде… неуверенности. Драгоценной, хрупкой человеческой неуверенности. – …тогда начнутся те самые переговоры. На чистоту. Без оружия. Но с предоплатой, которую ты уже внесла.
Он поднял её руку к своим губам и крепко, по-своему, по-шерхански, поцеловал её костяшки. Не нежный поцелуй. Это была печать. Клеймо. Залог.
Потом он отпустил её руку, вернулся на своё место у входа и снова стал тем самым непробиваемым часовым. Но всё было иначе. Между ними лежала не просто пропасть пережитого. Лежало обещание. И оно было крепче любой клятвы, потому что было выковано не в мире, а на его краю, в каменном чреве горы, под вой ветра и треск огня. И теперь, в тишине палатки, под его неусыпным взглядом, Катя впервые за долгие годы позволила себе по-настоящему расслабиться. Она была под защитой. Не системы. Не устава. А человека. Её человека. И это было всё, что имело значение. До завтра. До конца миссии. До тех самых «переговоров».
