Текст книги "Призраки Дарвина"

Автор книги: Ариэль Дорфман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Для начала, в качестве пробного шара, она обратилась к членам семьи. Все равно нужно было объяснить, почему я внезапно испарился со всех семейных фотографий, которые она время от времени им отправляла.

«Из-за этих головных болей, – писала она, отдавая предпочтение эпистолярному жанру, а не опасному обмену любезностями в телефонном разговоре, – Фицрой начал бояться камер. Каждый раз во время съемок его мучает ощущение, будто голова вот-вот взорвется. Поэтому, если приедете на День благодарения или Рождество, мы будем признательны, если вы воздержитесь от упоминания об этом травмирующем состоянии, и уж тем более не станете его фотографировать. Ему нужны тишина, покой и участие». В небрежном постскриптуме она словно бы выцарапывала запоздалую мысль: «Просто интересно, знаете ли вы о каких-либо подобных побочных реакциях в нашей семье. Может, даже сплетни».

В ответ родня единодушно сочувствовала, но их письма не могли пролить свет на существование еще кого-то в нашей семье, кто избегал бы фотоаппаратов. Бабушка со стороны матери едко добавила, что не может представить кого-нибудь из своих или дедушкиных предков, который вел бы себя как «один из тех дикарей из Африки, что боятся, будто камера может украсть душу». Бабушка со стороны отца выразилась менее резко, но и ее ответ был бесполезен: «Очень жаль бедняжку Роя. Эта фобия идет вразрез со всем, что мне доводилось слышать в семейных преданиях. По легенде, занятия фотографией были краеугольным камнем процветания многих поколений нашей семьи. Мне жаль, что я уделяла мало внимания бабушке и дедушке и не вслушивалась в обрывки разговоров, которые до меня долетали, когда навещала их во Франции».

Когда с прошлым родни не выгорело, у мамы осталась единственная улика – изображение самого захватчика. Этот парень был варваром, нецивилизованным животным; должно быть, его увековечили на снимке давным-давно, и, следовательно, его уже нет на свете. Неудивительно, что она начала свое расследование в библиотеке Гарварда, просматривая стопки книг о коренных народах со всех концов планеты, и спустя несколько месяцев ей пришлось признать поражение. В книгах не нашлось никого, кто выглядел бы как две капли воды как призрак, хотя его черты смутно напоминали лица коренных жителей Америки.

Она решила, что стоит проконсультироваться с каким-нибудь антропологом, специализирующимся в этой области, желательно с кем-то, кто проживает далеко от Бостона, чтобы держать на расстоянии, если он проявит чрезмерное любопытство. Для этого нужно было переслать изображение лица, отрезав мне шею и плечи, чтобы никто не мог связать фото с моей персоной. Это немедленно привело к очередной ссоре между родителями. Мой отец напомнил своей дорогой супруге, что они не договаривались показывать копию портрета ушлым ученым, которые вполне могли раскрыть его секрет. Папа уступил только после того, как взял с упрямой матери обещание быть максимально тактичной.

Мама заручилась помощью своего брата Карла Бейли, физика из Калифорнийского университета в Беркли, написав ему, что в последнее время частенько размышляет об изучении антропологии, возможно, о получении степени магистра. Наверное, он вспомнил, что в детстве мама мечтала стать ветеринаром, увы, это призвание стало для нее недостижимым, поскольку ей достался муж с аллергией на мех и жаркое дыхание хищных существ. «Ты же сам мне советовал, Карл, помнишь? Мол, если я не могу лечить животных, почему бы не изучить примитивных людей, которые сделали шаг на ступеньку вверх по эволюционной лестнице?» Проведя уйму времени с отцом и его коллегами, она задалась вопросом, не станут ли фотографии и племена аборигенов интригующей областью исследований. Нет ли среди его знакомых кого-то, кто мог бы ее проконсультировать?

Дядя Карл – единственный из ее родни, кто делал карьеру на научном поприще, – прислал в ответ адрес доктора Шеридана Бека, который в семидесятые годы помогал создавать Центр изучения коренных народов в Беркли, а теперь вышел на пенсию и обитал в Денвере, где читал курс об американских индейцах в Университете Колорадо в качестве почетного профессора.

К письму, которое мама тут же отправила в Колорадо, вместе с просьбой дать совет касательно будущих исследований, она приложила ксерокопию вырезанного лица, спрашивая, нет ли у профессора догадок относительно происхождения или племенной принадлежности, поскольку эта загадка кажется ей весьма интригующей.

Шли месяцы. Когда мама потеряла всякую надежду на ответ, пришло письмо. Доктор Бек был рад помочь родственнице профессора Бейли и перечислил несколько высших учебных заведений, в которых мама могла продолжить обучение. Что касается странной фотокопии, то у него имелись предварительные ответы на ее вопрос, несмотря на некоторые проблемы с памятью, свойственные его возрасту. На первый взгляд у человека на фото имелось отдаленное сходство с племенами из этнической группы кетов, их лица он фотографировал во время поездки в Сибирь двадцать лет назад. Однако более вероятными кандидатами кажутся представители племен куйкуро и калапало в Бразилии, эти племена не так давно переселили в резервации Шингу, чтобы спасти от исчезновения. Но вот она, загадка. Во время первой мимолетной встречи европейцев с куйкуро в 1884 году камер не было, и только в 1945 году его хорошие друзья, братья Виллас-Боас, установили первый контакт с калапало. Однако, учитывая зернистость снимка, он снят раньше – годах эдак в 1870-х – в какой-нибудь европейской стране или в Штатах, но уж точно не на Амазонке. Где же тогда миссис Фостер наткнулась на этот образчик, действительно загадочный, тем более что на фото отсутствует тело? В каком году сделан снимок? Если в середине девятнадцатого века проводилась экспедиция на Амазонку со сложным фотооборудованием, он был бы признателен за информацию, ведь это могло оказаться революционным открытием. Не возражает ли она, если они продолжат переписку?

– Ха! – воскликнул отец, дочитав письмо доктора Бека. – Видишь, видишь? Я же говорил не посылать его посторонним! В один прекрасный день этот тип возникнет у нас на пороге и заявит, что, по его предположениям, это лицо имеет отношение к нашей семье.

Мама успокоила его, потрясая в воздухе благодарственной запиской доктору Беку, в которой говорилось, что она не может вспомнить, кто прислал фотографию, и пошутила, что у нее в силу возраста случаются повалы в памяти. Она вспомнит, кто же это был, и тогда более полно ответит на его вопрос. Когда антрополог взволнованно настрочил ответное послание, умоляя ее приложить усилия, мама просто проигнорировала его мольбы, и от него прилетело несколько яростных писем.

Затем поток корреспонденции из Колорадо резко прервался. О причине дядя Карл мимоходом упомянул в телефонном разговоре: доктор Бек умер от сердечного приступа.

– Может, его прикончил парень с твоей фотки, мистер Обезьяна, – предположил мой брат Хью, а грубиян Вик ему вторил. Если этот дикарь смог проникнуть в мои фотографии, почему бы не совершить что-то более ужасное? Они начали плясать вокруг меня, словно одержимые духами обезьян.

Мама, в глубине души испытавшая облегчение, что нам не нужно волноваться по поводу доктора Бека, не стала гневаться на такое неподобающее поведение. Бедный старик. Она была с ним груба, тогда как он щедро предоставил настоящие подсказки относительно личности нашего захватчика. И следующие несколько лет она будет усердно искать отгадки.

Маргаретте Фостер пришлось бросить учебу в Бостонском колледже, чтобы стать опорой мужу, пока тот оканчивал Гарвардскую школу бизнеса. Теперь я дал матери повод вернуться к ее нереализованному призванию. Странные пируэты иногда делает судьба: чудовище разрушило мою жизнь, но зато придало новый смысл ее существованию. Мама с головой погрузилась в историю и географию, религиозные и культурные обычаи индейцев Амазонки, быстро вычеркнув из списка подозреваемых сибирских кетов, – решила, что это ложный след и пустая трата времени.

В течение первого года того, что мама, не осознавая иронии, именовала путешествием в мир открытий, она раз в неделю, а конкретно после очередной фотосессии, которую мне пришлось переживать снова и снова и которая неизменно заканчивалась появлением того же лица, приляпанного на мое тело, отчитывалась о своих находках. Однако постепенно ее рассказы, которые сначала звучали как отстраненные комментарии, нейтральные по голосу и тону, стали окрашиваться страстью, перекочевывая в разговоры за обедом, все чаще приправляясь фразами на португальском – языке, который она начала изучать с неистовым энтузиазмом.

И я понял, что она возобновила свой путь не только для моего спасения. Мама заодно спасала и себя саму, стирая необъяснимую вину, таившуюся внутри. Проходил еще один день, а я так и не излечивался, она все сильнее чувствовала – о, мама всегда принимала все слишком близко к сердцу, – что, должно быть, виновата в моем состоянии, сделала что-то не так и теперь наказана. Участие в этом исследовании приносило облегчение, даровало уверенность в том, что она сможет добраться до сути произошедшего.

– Ну должно же где-то быть изображение, – твердила мама после вылазки в библиотеку.

В девятнадцатом веке Амазонку исследовали вдоль и поперек многочисленные путешественники, и мама, казалось, изучала их самих, всех и каждого, с одинаковой решимостью. Она не собиралась сдаваться, какой бы непроглядной ни становилась чаща библиотечных ссылок. Когда среди очевидных вариантов, а именно рисунков Генри Бейтса и фотографий Луи Агассиса («Агассис мог сделать фото, он приехал из Бостона, взяв с собой жену Элизабет Кэри, – видите, женщины тоже исследовали реки!»), не нашлось никого, напоминавшего моего визитера, мама провела несколько недель, цепляясь за ниточку: а что, если коллекция Альфреда Рассела Уоллеса, натуралиста, еще до Дарвина предположившего эволюционное происхождение видов, на самом деле не утрачена и не сгорела вместе с его кораблем на обратном пути в Англию? Когда этот след, как и многие другие, завел в тупик, мама переключилась на двадцатый век, обращалась к Перси Фосетту и его поискам Эльдорадо, а затем к экспедициям Эуклидиса да Кунья, братьев Виллас-Боас и прочим, но казавшиеся бесконечными поиски так ни к чему и не привели.

– Может, надо сосредоточиться не на исследователях, – сказала мама, – а на мертвых.

Смысл этой загадочной фразы постепенно прояснился в течение следующих двух лет, когда она с головой ушла в изучение хищнической эксплуатации несчастных жителей Амазонки, того, как многие поколения конкистадоров, а затем и охотники за drogas do sertão (так называемых пряностей глубинки) лишили их земли и привычных условий существования. Знали ли мы, что индейцев заставляли добывать гвоздику, корицу, ваниль, какао, аралию и всевозможные семена на экспорт, а еще вывозили в промышленных масштабах орехи пекан и копайский бальзам. Индейцам приходилось вырубать деревья на земле, где жили, охотились, трудились их предки, потому что их женщин и детей держали в заложниках в грязных лагерях, порабощенных каучуковыми баронами, железорудными компаниями и алмазными магнатами, а также всяким мелким ворьем и миссионерами.

Миссионеры! У мамы чуть ли не пена изо рта начинала идти, когда она выплевывала это слово. Эти были хуже всех – разрушали культуру аборигенов под предлогом спасения душ. А индейцы в итоге становились жертвами эпидемий, оспы, кори, туберкулеза, гриппа, венерических заболеваний. Она рассказывала нам о все новых и новых ужасах. «Переселения», «выкупы» и «справедливые войны» стали для нас такими же привычными словами, как «кукурузные хлопья» и «картофель фри». «Черепашье масло!» – восклицала мама за ужином, передавая обычное сливочное масло, чтобы полить кукурузные початки на наших тарелках или добавить в макароны, сваренные альденте. Ее глаза блестели: индейцы вынуждены были делать масло из черепах, своих друзей-рептилий.

Но по-настоящему я осознал, насколько радикальными были перемены, когда мама перестала называть моего посетителя извергом, вурдалаком, дикарем, варваром, демоном. Он превратился в «того бедного мальчика».

Ее рассказы о притеснении вместо того, чтобы смягчить мое отношение к чужаку, вызвали у меня еще большее отторжение: он похитил мое лицо, а теперь отнимал и мать. Мне жаль, что его племя истребили, но я-то при чем? Разве я вторгся на территорию Амазонки, как он вторгся на мою? Почему он не выбрал потомка конкистадоров или, еще правильнее, современного черного лесоруба, который и так злодей; почему не остановился на ком-то, разоряющем тропический лес? Почему я? Я всегда возвращался к этому вопросу.

К нему прибавился еще один, уже сузившийся до пределов семьи. Почему не кто-то из моих братьев? Или не оба? Я с нетерпением ждал, когда Хью и Вик достигнут половой зрелости. Даже не просто ждал. Я подстрекал их мастурбировать, подначивал, подсовывая журналы «Плейбой» и порнографические фотографии, в ход шли грязные шутки и похабные намеки, все, что могло побудить моего посетителя наведаться к ним, как он пришел ко мне, пусть в них поселится тот же чужак или один из его братьев, если они у него были, – сгодится любой вариант. Они должны были скрасить мое одиночество, вступить в клуб, фактически превратить его в организацию, в которой пока состоял лишь один человек. Но вот им стукнуло тринадцать, а потом и четырнадцать, они предавались утехам, от которых я отказался, но при этом не проявляли никаких признаков заражения, ничего необычного, разве что у них появились банальные прыщи, ломающийся голос и понимающая ухмылка.

Итак, все ясно, проклятие поражает первенца. Мне придется нести эту ношу одному.

Нет, не совсем одному. Мама тоже приговорена. В меня мой посетитель вселился внезапно, но в ее случае стоило подготовиться к надвигающейся катастрофе. Признаки были очевидны, они проявились однажды вечером, сразу после того, как она подала каждому из нас привычно щедрую порцию десерта.

– Ванилин и корица, – она произнесла эти слова словно ругательства. – Вы вчетвером обожаете ванилин и корицу, как и я раньше, да?

Мы уставились на хлебный пудинг, такой же вкусный, как и всегда.

– Я приготовила его из «Чудо-хлеба», – сказала мама. – Но нет ничего чудесного в том, что эти люди бежали в леса вверх по течению. Нет ничего чудесного, – выдыхала она каждое слово, тыкая пальцем в хлебный пудинг, – что они захотели отомстить. Неудивительно, что они направили своего гонца в наш комфортный мирок, который жирует на их каучуке и кислороде, жует их орехи, поедает их мясо, посыпает свой десерт их ванилью и корицей. Нет в этом ни-че-го чудесного.

После этой тирады на несколько минут повисла тишина, а потом мой отец заговорил от имени четырех мужчин своего племени:

– Ты встаешь на его сторону. После всего, что он нам сделал.

А мама в ответ поделилась тем, что ее озадачило, причем таким тоном, будто отец не выдвинул никакого обвинения, а я не смотрел на нее с удивлением. Эти мародеры были голландцами и испанцами, бразильцами и португальцами, без какой-либо примеси французской или немецкой кровей, как у них с отцом, так почему же юноша выбрал именно их старшего сына, чтобы отомстить, почему Рой, почему наша семья? И только потом добавила:

– Да, я на его стороне. Но не против вас, а против мира, который вынудил его так поступить. Я на его стороне, потому что это единственный способ убедить его прекратить преследовать нашего мальчика. Или у тебя есть идеи получше?

– Вообще-то есть, – ответил папа. – У нас обоих.

Это план мы тайно вынашивали в течение прошлого года. Папа уволился из «Полароида» вскоре после ухода доктора Лэнда и перешел в лабораторию Негропонте в Массачусетском технологическом институте, помогая исследовать, как персональные компьютеры могут произвести революцию в СМИ. Однажды вечером он притащил с работы компьютер «Коммодор 64» и включил его.

– Это устройство или какая-то из моделей следующего поколения в один прекрасный день вылечит тебя, – сказал он, нежно поглаживая компьютер, словно это Венера Милосская. – По словам сотрудников лаборатории, скоро мы сможем обрабатывать изображения в цифровом виде, не нужно будет проявлять негативы, для обработки и воспроизведения лиц не понадобится даже свет. Только набор двоичных кодов внутри машины. И как только это произойдет, ублюдку конец. Кем бы он ни был или чем бы он ни был, он принадлежит прошлому. Он родился в мире фотографии, как и мы. Но человечество оставит его позади. Компьютерные снимки не дадут этой уродливой физиономии проявляться на твоих фотографиях. Его примитивная тактика и знания устареют и сгинут.

– И что, пап? Такое изобретение, сякое изобретение, пятая камера, десятая, последнее новомодное устройство и чертов сдвиг парадигмы. Я поверю, когда увижу своими глазами. Когда твое решение станет таким же реальным, как он. Так что давай поговорим, когда кому-то действительно удастся запечатлеть изображения через это цифровое дерьмо.

– Уже начали, – перебил отец, пропуская мимо ушей мои ругательства. – Военные и НАСА сканировали картины в свои компьютеры. Лишь вопрос времени, когда простые смертные смогут повторить что-то подобное у себя дома на персональных компьютерах; и для любого, кто будет в состоянии себе такое позволить, это станет обыденной задачей. С микрочипами и постепенным уменьшением размеров устройств, которое мы наблюдаем в последнее время… но не в этом суть. Просто не нужно пассивно ждать спасения с небес. От тебя зависит, как ускорить это развитие. Посмотри, чему ты сможешь научиться, Фиц. Эти книги и статьи, секретные инструкции по эксплуатации я позаимствовал в нашей лаборатории.

Я посмотрел на стопку, которую он вытащил из чемоданчика. Читать не перечитать.

– От меня зависит? – отрешенно спросил я.

– Ты умный, учителя всегда утверждали, что ты гений в математике, хвалили, говорили, что ты с машинами на «ты». Прочти все это и скажи, что тебе еще нужно, какое оборудование. Покажи ему, из какого ты теста, малыш. Эй, ты же американец, а не какой-то неудачник.

Я не знал точно, может, отец просто пытался вытащить меня из депрессии, но в его словах был смысл, что-то, бездействовавшее давным-давно, затрепетало у меня внутри. Возможно, поэтому я изумился, когда мама призналась, что действительно переметнулась на сторону противника. Она вроде как выпала из моего поля зрения на год или около того, когда я увлекся новым цифровым знанием и большую часть дня тратил на то, чтобы с помощью науки победить магию знахаря с Амазонки, навестившего меня. На самом деле всего за месяц до инцидента с хлебным пудингом я обнаружил способ кодировать изображения на «Мак», чтобы потом воссоздавать их на экране. Папа пришел в восторг и хотел показать коллегам в лаборатории МТИ, но только после того, как мы запатентуем мое изобретение под названием «Имидж-плюс».

– Мы разбогатеем, Фиц! Этот дикарь сослужил нам добрую службу, обеспечил тебя на всю жизнь!

Я не разделял отцовского энтузиазма, понимая, что это лишь первый скромный шаг, благодаря которому я убедился, что вскоре – может, через пару лет – я смогу отсканировать фотографию, снятую незадолго до четырнадцатого дня рождения, и обработать изображение, чтобы воспроизвести следы времени на моем настоящем лице.

Но маме мы пока ничего этого не говорили. Если иллюзорные поиски в далеких джунглях Амазонки избавили ее от уныния и чувства вины, зачем спускать ее на землю? Но после того выплеска эмоций за десертом ей нужно было знать, что есть и другое решение моей проблемы.

– Избавиться от проклятия поможет наука, не одна, так другая. Занимайся своим делом, Маргаретта Фостер. Ты не услышишь от меня ни слова упрека. Но это чудовище не победить добрыми намерениями. Нельзя вылечить чуму, приняв ее. – И он посвятил ее в детали нашего плана.

Мама не переменила своего мнения.

– Посмотрим, кто из нас прав. Вы хотите стереть поверхностный слой с этого кризиса, а такие люди, как я, те, кто понимает, что нужно копать глубже, к корням, к истокам, имеют дело с первопричиной.

Так более двух лет назад мы с мамой двинулись разными путями. Я возился с компьютером и погружался в создание цифровых изображений со свирепостью исследователя, пробирающегося сквозь лесную чащу, а она изучала зверства, словно ее предназначением в жизни было задокументировать их. Я изучал спектрографы, пиксели и бинарные формулы, а мама – местные обычаи, религиозные обряды и шаманские ритуалы, она все глубже увязала в прошлом, пока я путешествовал к тому, что, как мне казалось, олицетворяло будущее. Ее новый язык – португальский. Мой старый – математика. Образ нашей жизни тоже контрастировал: я окуклился в комнате, а мама дорвалась до огромного мира, присоединилась к «Сервайвл Интернешнл», организовала местное отделение в Бостоне, чтобы помочь коренным народам мира, особенно живущим на Амазонке, – своей неустанной преданностью она снискала доверие активистов и лидеров правозащитников.

Поэтому, когда она в очередной раз ошеломила нас новостью, ей уже не удалось застичь меня врасплох.

Мама заявила, и снова за ужином, когда подала десерт, что уезжает в Бразилию на неделю. По ее словам, отчасти цель поездки в том, чтобы противостоять черным лесорубам, загородить белыми телами от их машин и орудий девственные леса, которые они стремились уничтожить, вступив в сговор с правительством и транснациональными корпорациями.

Снова повисла мертвая тишина.

Ее в итоге нарушил дрожащий голос отца:

– Так вот как ты намерена остановить этого человека и не дать ему уничтожить твое собственное племя, наше племя, Маргаретта, а не его? Ради его спасения ты готова разрушить нашу семью?

– Я делаю это для всех нас. Я договорилась через Клаудио и Орландо Виллас-Боасов о встрече с вождями калапало и куйкуро и их шаманами. Я буду умолять их вмешаться, закрыть портал, открытый вторжением Запада в их культуру и разграблением их душ.

– Я запрещаю! Я запрещаю эту безумную поездку!

– Ты знаешь, как черные лесорубы решают, какую часть леса вырубить? А, Джерри? Делают фотографии с воздуха. Так они нанесли на карту леса Амазонки и Мату-Гросу. Ты в курсе, кто изобрел эти приборы, Джерри? Твой драгоценный Эдвин Лэнд и ваша божественная лаборатория. Ты не вправе ничего и никому запрещать. Ты и твои коллеги – соучастники геноцида. Просто порадуйся, когда я вернусь в этот дом. А когда я вернусь, наш Рой будет на свободе. Или эта ваша наука нашла решение, которое ты анонсировал два года назад?

– Это безумие.

– Безумие? Я покажу тебе, что такое настоящее безумие.

Она сходила в гостиную и вернулась с толстой папкой, откуда вытащила потускневшую черно-белую фотографию коренной семьи под соломенной крышей на поляне, предположительно в районе Амазонки: пожилой мужчина, женщина с обнаженной грудью, два мальчика, вступающих в подростковый возраст.

– Посмотри на него, – мама ткнула пальцем в одного из мальчиков. Он еле уловимо напоминал моего захватчика, но на лице лежали тени от листвы, поэтому трудно было установить сходство.

– Ну, может, он, а может, и нет, – пробурчал отец. – И что?

– Это фото и еще пятьдесят три других были сделаны немецким исследователем Альбертом Фришем в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году. Это первый снимок индейцев Амазонки. Навеки пленены камерой и выставлены на всеобщее обозрение ради услады чужих глаз. Тысяча восемьсот шестьдесят седьмой год. Альберт Фриш.

– И как это оправдывает твою поездку?

– Эту фотографию сделали ровно за сто лет до рождения Роя. А еще ты однажды упомянул, что среди твоих предков был некий Фрош, твоего дедушку звали Альберт, а отца – Берт…

– Фрош, не Фриш, на свете живут миллионы Альбертов или Бертов, а мой предок Фрош не немец, а эльзасец, да и фотография на самом деле не так уж сильно напоминает парня, постоянно появляющегося на снимках Роя и… Что толку туда переться? – Отец замолчал, а потом выдал еще один аргумент: – Разве этот твой доктор Бек не говорил, что племена, к которым ты собралась, не могли сфотографировать, потому что их открыли только в середине прошлого века?

– Доктор Бек старик, его подвела память!

– Да к черту доктора Бека! Меня бесит, что ты винишь моих предков за это злодеяние. А почему не своих?!

– Твои, мои, это не важно. Имеет значение только то, что на фотографии именно он. Бедный парень. Ты понимаешь, через что ему пришлось пройти, Рой? Мы не сможем освободить тебя, пока не избавим этого мальчишку от проклятия, которое давит на него всей тяжестью. Ты же понимаешь? Да?

Ее слова нанесли мне очередную травму. Как и Камилла, мама интересовалась чужаком больше, чем мной. Она предпочла какого-то дикого незнакомца, а не собственного сына. Я развернулся, выскочил из комнаты, не разговаривал с ней всю оставшуюся неделю. Но ночью перед отъездом мамы я нарочно оставил дверь своей комнаты незапертой, зная, что она придет. Она прокралась так тихо, что я даже не услышал, как она вошла и села на кровать. Она так делала, когда я был маленьким, и до сих пор иногда заглядывала, чтобы пожелать мне спокойной ночи и обнять на сон грядущий. Но я уже не маленький. Мне почти девятнадцать, и я мучаюсь вот уже несколько лет, а она, моя родная мать, предала меня. Я притворился спящим. Возможно, она знала, что это не так, или же ей было плевать. Ей нужно было выговориться, внимаю я или нет. Нужно было услышать собственный голос. Почувствовать, что она попыталась объясниться, чтобы я простил ее: все дело в любви, в любви к тебе, Рой, и к тем, кто страдал так же, как ты сейчас страдаешь. И я пойму, говорила она, что встреча с шаманами прошла успешно и она смогла убедить хотя бы одного из них снять заклятие, наложенное аж в 1867 году, потому что после этого акта экзорцизма в далекой Бразилии мое лицо очистится от любого вмешательства, я буду словно глядеть в зеркало или в озерную гладь, я буду таким, каким она видела меня сейчас глазами, полными сострадания. Когда мы в следующий раз встретимся, все уже будем свободны: они с папой, братья, я, ее дорогой и любимый Фицрой. Мама поцеловала меня, поднялась, и я услышал, как она на цыпочках пошла к двери. Потом замерла, чтобы в последний раз взглянуть на меня, и вернулась, и я почувствовал прикосновение ее руки. Пальцы перебирали мои волосы, унаследованные от мамы – тот же оттенок, те же непослушные пряди. Я так и не шелохнулся. А потом мама ушла. В глубине души брезжил огонек надежды, я хотел верить, что она добьется успеха и любовь победит. Еще через неделю нам позвонил консул США в Манаусе.