Текст книги "Демократия по-русски"

Автор книги: Антон Баков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Беловежская пуща.
Как разваливался СССР

8 декабря 1991 года российский президент Борис Ельцин, президент Украины Леонид Кравчук и председатель Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич подписали знаменитое (сегодня одни его называют роковым, а другие неизбежным) Беловежское соглашение. Соглашение гласило, что «Союз ССР, как субъект международного права и геополитическая реальность, прекращает своё существование».

Это решение было принято, несмотря на то, что 17 марта 1991 года на первом и последнем в истории СССР Всесоюзном референдуме 77% населения высказались за сохранение СССР как федерации равноправных суверенных республик.

Только два города – Киев и Екатеринбург – проголосовали за распад СССР. Все остальные выступили «против». Но на мнение большинства никто не обратил внимания, потому что оно никому не было интересно. Впрочем, это обычное дело для России. Ведь отстаивать своё мнение наши люди не умеют. Или не хотят. Или боятся. Не умеют проводить митинги, бастовать, издавать оппозиционную прессу. И то, что шахтёры научились стучать по асфальту касками, не приблизило нас к европейской демократии.

После того, как Советский Союз канул в небытие, многие «бывшие советские» граждане в течение долгих лет вообще не догадывались о том, что больше не живут в СССР. Во всяком случае, пока не начали получать новые паспорта с российскими вкладышами, а миллионы ни в чем не повинных русскоязычных граждан не обнаружили, что стали в республиках бывшего СССР людьми «второго сорта».

Но тогда не только ГКПЧисты, но и представители наивного советского большинства считали, что главная задача – убрать Горбачёва, в этом, казалось им, собственно, и «собака зарыта».

Впрочем, на руинах СССР было создано туманное образование – СНГ. СНГ, как это декларировалось, должно было развивать сотрудничество между входящими в его состав странами в политике, экономике и культуре. Однако, конечно, ничем подобным новоявленный союз не отличился.

Разумеется, «высокие договаривающиеся стороны» не могли сами придумать те документы, которые подписали. Эти бумаги круглые сутки лихорадочно писала и распечатывала целая команда молодых юристов под началом родившегося на Украине российского депутата Сергея Шахрая.

Сергей Шахрай: демиург или клерк?

Сергей Шахрай родился в 1956 году в Симферополе. Доктор юридических наук. В 1990—1992 гг. народный депутат РСФСР, в 1991 году – один из авторов Беловежского соглашения, с 1992 года – заместитель председателя Правительства РФ, председатель Государственного комитета Российской Федерации по национальной политике, с 1992-го по 1996-й год был членом Совета безопасности, официальным представителем президента РФ в Конституционной комиссии Съезда народных депутатов РФ. В 1993 году создал «Партию единства и согласия» (ПРЕС) и был избран в Госдуму. Был главой Государственного комитета РФ по делам федерации и национальностей, министром РФ по делам национальностей и региональной политики. В 1995 году возглавил список партии ПРЕС, а с 2000 года начал карьеру в Счётной палате РФ. Одно время возглавлял Национальную федерацию бадминтона России.

Сергею Шахраю нравилось по-детски трогательное прозвище Ёжик. Этот колючий зверёк настолько тронул и истерзал своими иголками сердце животнолюбивого Сергея Михайловича, что тот предложил сделать символом Партии российского единства и согласия именно ежа. Однако сие было, пожалуй, его первым и последним экстравагантным поступком.

Вообще Шахрай – очень аккуратный и осторожный юрист. Настолько осторожный, что исхитрился сделать неплохую карьеру в последнем советском (он же первый перестроечный) парламенте России. И эта карьера опиралась на главный и безусловный талант Шахрая – писать бумаги и разного рода полезные для общества документы.

По большому счёту, в те времена, как, впрочем, и в нынешние, не было принято, чтобы депутаты хоть в чем-нибудь по-настоящему разбирались, да ещё и сами придумывали законы. Чаще всего они были замечательными краснощёкими доярками, большими начальниками или разудалыми комсомольскими активистами, которые с пеной у рта транслировали волю партии и правительства, но уж точно никак не свободомыслящими парламентариями в классическом смысле.

По-настоящему грамотными депутатами являлись, по сути, только юристы. Впрочем, и таких законотворцев прозорливый и циничный народ не уважал, балагуря про закон, который что дышло, которое как повернёшь, так и вышло. Так что вроде как «зачем нам юрист»? Это было, в общем-то, справедливо, но не очень конструктивно, ведь в течение более 70 лет советские судьи принимали лишь те решения, которые им разрешалось принимать, руководствуясь при этом исключительно своей сознательностью, проще говоря, сервильностью, а не скучной, но точной «буквой закона». Так что не удивительно, что законы, выходившие в то время из-под пера наших парламентариев, поражали своей неуклюжестью и малограмотностью. Порой они чрезвычайно напоминали нелепые постановления, выпущенные в маленьких городках тех же Штатов, в одном из которых якобы на полном серьёзе запрещается ходить топлесс после 16 часов дня.

Да и зачем было прописывать всё в законах, когда по любому поводу и без повода выходили разного рода «разъяснения» и указания партийных и прочих органов, которые популярно «разжёвывали» нижестоящим товарищам, что делать можно, а что нельзя? Пресловутая «сознательность» же нередко помогала чиновникам принимать совершенно противозаконные судебные решения.

Например, когда «самый человечный на земле человек» Хрущёв узнал, что вертевшим огромными суммами валютным спекулянтам светит всего лишь маленькая «пятёрочка», то есть каких-то пять лет колонии, он, ничтоже сумняшеся, велел их расстрелять, а Уголовный кодекс исправить… задним числом! Так что Шахрай был одним из первых настоящих юристов, сделавших политическую карьеру в России после 1917 года.

Вообще в 1917 году изворотливые большевики решительно заменили понятие «законность» на словосочетание «революционная законность», что подразумевало некую особенную законность. Законность с исключениями из правил, законность, которая была бы выше «обыкновенной» и общепринятой, по сути, стояла над законом в принципе.

Вообще бросается в глаза, что в политическом русском языке прилагательное, добавленное к термину, зачастую означает его отрицание. В результате происходит подмена целого ряда понятий. Судите сами: «революционная законность» эквивалентна незаконности, «народный депутат» – не депутат, а обыкновенный чиновник, приученный голосовать вместе со всеми оптом и «под копирку», а «народный избранник» – человек, которого никто не избирал.

Также оказалось размытым понятие «демократии», которая при большевиках именовалась «социалистической демократией» либо «народной демократией». Например, просоветские диктаторские режимы Восточной Европы назывались «странами народной демократии», при этом, собственно, к демократии они никакого отношения не имели.

Точно так же современные российские политические партии не являются партиями и не занимаются реальной политикой, а политический строй, который гордо именует себя «суверенной демократией», не слишком-то «суверенный» и уж абсолютно точно не демократический.

Так вот Шахрай сделал политическую карьеру именно как юрист. Да, формально юристами по образованию были и последние партийные коммунистические бонзы Горбачёв и Лукьянов, и успешный питерский карьерист Собчак, и даже Путин с Медведевым. Вот только написание законов сделал квинтэссенцией своей карьеры именно Шахрай, а писал он их мастерски. Многие из тех законов, которые были приняты в ельцинской России, придуманы им и его сподвижниками.

Конечно, сегодня, если провести на улице опрос, а кто же такой Сергей Шахрай, то почти никто его толком и не вспомнит. А тогда в глазах народа он был символом коварства, являясь чуть ли не главным виновником Беловежского сговора, будучи соавтором судьбоносного соглашения, которое положило конец эпохи Советской Империи и фактически «похоронило» Советский Союз. Осторожные граждане, которые боялись выражать свои претензии Ельцину, с облегчением «вешали всех собак» на безответного Шахрая.

По легенде, которую я слышал много раз, не считая постоянных переложений этой басни в СМИ, именно мифологический Шахрай стал «могильщиком» не только Советского Союза, но и Конституции молодой Уральской республики, которую он якобы разнёс в пух и прах.

На самом деле это не послушный и исполнительный «винтик» Шахрай, а самолюбивый Ельцин, которого раздражала «самостийность» амбициозного свердловского губернатора Эдуарда Росселя, был против того, чтобы наш регион поднял свой статус до республиканского. Впрочем, сам спор Ельцина и Росселя был крайне нелеп, поскольку новая свежеиспечённая федеральная Конституция 1993 года и так декларировала равенство областей и республик. В результате один буквально ломился в открытую дверь, а другой как будто грозно кричал: не ломись, дверь же открыта!

Опытному Росселю чутье подсказывало, что обвинять в запрете Уральской республики и своей отставке Ельцина – значит, плевать против политического ветра. И так родился миф о коварном Шахрае, который, может, Конституцию Уральской республики и не читал, но всю «песню испортил». При этом Шахрай о поруганной «песне» и слыхом не слыхивал. Наши тихие и заунывные уральские песни вообще плохо слышны в Москве, а уж тогда и вовсе были заглушены танковыми залпами по парламенту 4 октября 1993 года. Так что не будь Ельцин уральцем, неравнодушно относящимся к родному краю, жили бы мы, скорее всего, в Уральской республике. Правда, не очень понятно, какой бы она была.

Яркий эпизод в этом изрядно мифологизированном противостоянии Самсона и льва уральской истории – семейный ужин, который состоялся в моей старой квартире, в доме, построенном аж в 1929 году на тихой улице Тургенева в Екатеринбурге, тогда Свердловске.

Насколько я помню, уходил в историю 1995 год, шёл снег, и ко мне «на огонёк» заглянул лидер партии ПРЕС, в которой я состоял, «целый» вице-премьер Российской Федерации Сергей Михайлович Шахрай.

Шахрай прилетел в Екатеринбург с официальным визитом, был скован протоколом, но предпочёл ужин с моей семьёй официальной трапезе с тогдашним губернатором Свердловской области Алексеем Страховым. В это же время «на огонёк», точнее, на уральские пельмени ко мне «совершенно случайно» заглянули и опальный Россель с супругой Аидой.

Как я теперь понимаю, Россель тогда крайне нуждался в контактах с москвичами. Благодаря таким встречам, как ужин с Шахраем, он как бы доказывал нашему провинциальному бомонду, что и опала его вроде как не принципиальная. Я же по молодости простодушно хотел сгладить те недоразумения, которые, как мне тогда казалось, возникли между Росселем и Москвой из-за Уральской республики. И… убедился в их отсутствии. Впрочем, посидели мы тогда хорошо, что называется, «по полной программе» и точно не «на сухую», так что одного из участников того памятного вечера мне пришлось выносить с «поля боя» на себе…

Тогда я был молодым депутатом нашего областного парламента от шахраевской партии ПРЕС и председателем комитета по законодательству, Россель же являлся нашим спикером. Дружба с Шахраем и его протеже Русланом Ореховым помогла мне согласовать принимавшийся «через не могу» Устав Свердловской области с Главным правовым управлением президента России, что команда нашего оппонента – назначенного Ельциным губернатора Страхова – не без оснований восприняла как предательство Москвы.

Так что в затверждении автономных прав Урала Шахрай сыграл роль, прямо противоположную той, которая ему приписывается.

Как же я познакомился с Шахраем? Случайно. Немного, около года, в 1993—94 гг., я прокорпел у него в Министерстве по делам национальностей, научился там работать с документами, а также ненароком вступил в свою первую партию – это был шахраевский ПРЕС. Вообще, партий и тогда уже было много, но некий общественный консенсус ещё существовал. И олицетворяли его не Шахрай или Гайдар, а Ельцин. А потому не удивительно, что я и пополнил в конце 1993 года ряды именно одной из проельцинских партий.

Кстати, в 1993 году обе партии – и Гайдара, и Шахрая – прошли в Думу! Причём ПРЕСу удалось сделать это практически без предвыборной кампании. Просто тогда уставшие от исторических встрясок россияне тосковали по единству и согласию. Кстати, это иррациональное чувство весьма эффективно «попользовал» в 1999 году Борис Березовский, создавая «чисто конкретно запутинскую» партию «Единство»…

Но это будет позже, а с ПРЕС-а в 1993 году начались мои политические «американские горки». Вообще, так вышло, что в своей жизни я сменил много партий – и всегда это происходило если не по любви, то, во всяком случае, по дружбе.

Из-за симпатий к Сергею Шахраю я втянулся в партстроительство и в 1993—1995 гг. создал и возглавил областное отделение «Партии российского единства и согласия». Во время дружбы с Эдуардом Росселем в 1995—1998 гг. я руководил екатеринбургским отделением «Преображения Урала». Для своего друга Малика Гайсина в 1998-м я создал областной «Промышленный союз». Для Александра Буркова в 1999—2002 гг. – «Май». Потом, в 2002—2004 гг., стал первым лицом областного отделения «Партии Возрождения России», потому что дружил со спикером Госдумы Геннадием Селезнёвым. Кстати, общаться с ним мы начали ещё в 2000 году, когда он зазвал меня вместе с «Маем» в своё общероссийское движение «Россия». В 2004—2008 гг. в моей жизни, благодаря дружбе с Чубайсом, Немцовым, Гозманом и Белых, появился «Союз правых сил». В 2010—2012 гг. я состоял в «Партии Дела», которую помогал создавать моему другу Константину Бабкину. И только в 2013 году я решил реализовать индивидуальный проект, партию для себя любимого – Монархическую.

И это моя девятая партия! Даже у Ивана Грозного было меньше жён. Как правило, для поддержания собственной самостоятельности я обычно возглавлял свердловскую региональную организацию и переходил в новую федеральную партию уже вместе со сложившейся командой единомышленников. Все эти федеральные партии обычно были очень недолговечными, но идеологически близкими нам.

Когда эти организации рано или поздно «увядали», мне приходилось искать новых московских партнёров. Расставание с бывшими единомышленниками всегда происходило бесконфликтно, исключением стал только разрыв с Росселем, но и эта ссора произошла уже после заката «Преображения Урала».

Идеологией большей части моей жизни оставалась социал-демократия, приправленная федерализмом. Исключение, конечно, составляет моя «младшенькая» – Монархическая партия. Но давайте зададим риторический вопрос: должны же были мои взгляды эволюционировать за 20 лет?

Кроме того, во всех партиях я являлся одним из лидеров. К слову, в большинстве российских партий вообще никто, кроме их лидеров, не состоит, а актив привлекается обычно исключительно на период предвыборных кампаний – либо по найму, либо за счёт использования административного ресурса… Впрочем, это ведь уже проблема не партий, а устройства социума, не так ли?

Однако давайте завершим поучительную историю Шахрая. В 1995 году ПРЕС совершенно заслуженно с треском провалился на очередных федеральных выборах. После этого Шахрай продолжил свою работу в структурах федеральной исполнительной власти в Москве, а я – в Свердловской областной думе в Екатеринбурге. И, конечно, мы остались друзьями.

Увы, и на старуху бывает проруха: Шахрай, довольно долго продержавшийся во властной обойме, в 1999 году всё же допустил серьёзную стратегическую ошибку, поддержав амбициозного мэра Москвы Юрия Лужкова, который тогда рвался в президенты России.

Лужков впоследствии умело выкрутился, присягнув на верность начинающему большую карьеру и нуждающемуся в соратниках Владимиру Путину, а вот Шахрай… Шахрай, что называется, «попал» по полной в соответствии с известной поговоркой «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат».

За грех «лужкизма» он оказался в опале, и «задвинули его в бухгалтерию», то бишь, в аппарат Счётной палаты, прямо как активистку Шурочку из бессмертного «Служебного романа». А потом и вовсе с чьей-то лёгкой руки поехал Шахрай в Шанхай создавать китайский филиал МГУ.

Вообще, если бы Сергей Михайлович в 1999 году не засуетился, а съездил бы в «политический отпуск» на какое-нибудь синее море, то всё бы в его карьере сложилось хорошо. Но, с другой стороны, ведь не о себе беспокоился человек, а о России. Я, кстати, в этом абсолютно уверен!

Неопределённые перспективы будущего волновали тогда всех патриотов, а уж Шахрай вообще неистово радел о Российской Федерации, как о собственном детище. Увы, Россия оказалась неблагодарным ребёнком. А я вот до сих пор храню парадный фотопортрет Шахрая с его автографом и надеюсь, что этот совсем ещё не старый политик сможет возродиться. И не как безобидный ёжик, а, скорее, как китайский феникс.

В общем, так уж вышло, что из-за трёх подписей, поставленных под Беловежским соглашением, Борис Ельцин встал у руля России, огромной новой страны, отягощённой многочисленными старыми проблемами. Примечательно, что эти подписи поставили никем не уполномоченные люди. При этом казалось, что все политические проблемы уже решены, и предстоит только навести порядок в экономике. Легко сказать, но в той ситуации спасти Россию мог только волшебник, этакий Гарри Поттер. Его и отыскали – в читальном зале. И, можно сказать, за руку привели к Ельцину. Это был Егор Гайдар.

Егор Гайдар: «маг» из хорошей семьи

Егор Гайдар (1956—2009). Экономист, доктор наук. Коренной москвич, внук известных писателей Павла Бажова и Аркадия Гайдара. Основатель и директор Института экономической политики. В 1992 году был и.о. председателя Правительства РФ, участвовал в подготовке Беловежского соглашения. Основатель и один из руководителей «Демократического выбора России» и «Союза правых сил». Идеолог либеральных реформ в России, в том числе «шоковой терапии».

Егор Гайдар и Анатолий Чубайс пришли в политику одновременно, но у них не было политического бэк-граунда и ловкости Бурбулиса, а потому они, подобно прямолинейным гардемаринам, сразу нажили себе множество врагов, причём на ровном месте, что, в общем-то, тоже талант. Зато, в отличие от Бурбулиса, это были люди с яркими политическими убеждениями.

С той же неистовостью, с которой им когда-то внушали с трибун марксистско-ленинское учение, они восприняли и начали энергично ретранслировать монетаризм Милтона Фридмана.

Причём в том виде, в котором этот «ветер перемен» с Запада был занесён в Россию, у нас он был не слишком «попутным». Ведь, в отличие от России, Запад менялся не «галопом по европам», а медленно, но верно, и прошёл в XX веке длительный период кейнсианского развития.

К тому времени, когда мы узнали, что такое монетаризм, на прагматичном Западе азбука рынка уже полстолетия как «от зубов отскакивала». Там все прекрасно понимали, что нужно повышать покупательную способность населения, в результате чего начнёт расти и экономика. Разумеется, бездумная «накачка» экономики деньгами – тоже не панацея. Рост потребления коррелирует с ростом реальной экономики только до определённого предела, предвосхитить и нащупать который – основная задача правительств.

Реформы «фридмановцев» типа Рейгана сводились к тому, чтобы обуздать избыточную кейнсианскую «накачку» потребительского рынка кредитами, дотациями, пособиями, постоянным повышением зарплат и т.п., что являлось обратным колебанием маятника в поисках равновесия. Разумеется, в отсутствие монетаристов с этой задачей неплохо справлялась инфляция, «рейганисты» же пришли к власти, выступая не против зарплат и пенсий, а именно против неё.

Что до России, то она, спасибо коммунистам, была богатой страной нищего народа, так что урезать в ней было особенно нечего. Монетаризм был преждевременен, а «первый жирок» у людей, как мы уже писали, начал появляться только при Путине в «нулевые годы». Впрочем, и кейнсианство Путина продлилось лишь до кризиса 2008 года, после чего он переключился на Олимпиаду и прочие помпезные проекты. Природа же тогдашней гиперинфляции в России была принципиально иной – она была связана с отсутствием действенных механизмов рыночного ценообразования.

Идеология борьбы с инфляцией Гайдара очень напоминала культ «карго», в котором без понимания сути явлений производится попытка имитировать внешнее сходство. Впрочем, Фрэзер называет это «симпатической магией» или «магией подобия» и утверждает, что такого рода заблуждения свойственны многим примитивным умам.

Запад тогда тоже не предложил России какие-либо альтернативные варианты, кроме шоковых экспресс-методов Лешека Бальцеровича, организатора и идеолога реформ в Польше, принёсших, по моему мнению, России больше вреда, чем пользы.

Напомню, что шокотерапевт Бальцерович хотел повысить розничные цены, сократить бюджетные дотации, ограничить денежные доходы, а для предприятий ввести частичную внутреннюю обратимость злотого и установить его единый курс.

Однако обратимся к нашим героям. Егор Гайдар, в отличие от Геннадия Бурбулиса, плохо говорил. Он был типичным увлечённым научным сотрудником, кабинетным человеком, который никогда ничем не руководил. Зато он происходил из элитной советской семьи контр-адмирала и был внуком канонизированных советских писателей Аркадия Гайдара и Павла Бажова.

Отец Егора Тимуровича прославился благодаря тому, что его дедушка, суперпопулярный детский писатель Аркадий Гайдар, сделал любимого сына Тимура главным героем культового советского произведения «Тимур и его команда». Конечно, по сравнению с Бурбулисом из Первоуральска и Ельциным из посёлка Бутка «столичная штучка» Егор Гайдар был белой костью, аристократом и своего рода «вишнёвым садом» советской эпохи.

Вообще аристократия складывается в любой стране и при любом строе. Это когда люди передают следующим поколениям не только деньги, но и капитал связей, взглядов и, по большому счету, своего имени.

Обычным же гражданам, которые не являлись «советскими аристократами» и не превратились в подпольных миллионеров и цеховиков, в ту пору оставалось лишь худо-бедно встраиваться в Систему, наживая непосильным трудом квартиры, машины и дачи.

Когда меня познакомили с Егором Гайдаром, его одним из первых реформаторов назначили в кабинет министров, возглавляемый Ельциным. При этом, разумеется, они оба, и Ельцин, и Гайдар, как, впрочем, и все вокруг, толком не понимали, что, собственно, происходит в стране. И тогда Гайдар якобы не придумал ничего лучшего, как махнуть на всё рукой и просто отпустить экономические тормоза.

В итоге родились два мифа. Точнее, два больших обмана.

Первый касался ответственности Гайдара за происходящее: вопреки пропаганде наших реформаторов, «как бы спасших» страну от войны и голода, высшая власть в России на практике им никогда не принадлежала, так что какие из них могли получиться спасители? Тогда вся власть была сконцентрирована исключительно в руках Ельцина. И ложь вторая – никакого выбора у реформаторов не было. А для проведения эффективной альтернативной политики им не хватало трёх основных составляющих – стратегии, денег и кадров.

Впрочем, Гайдар сделал как минимум одно доброе дело: подписал документ, который был необходим мне для печатания уральских франков, после чего наш взаимный интерес подугас: я поехал в Пермь на Гознак печатать франки, а он продолжал пытаться руководить экономикой России.

После этого я не видел его лет 15 – до тех пор, пока в 2006 году не стал электоральным менеджером и руководителем СПС по выборам. И тогда я лучше узнал его. Это был человек из книжного мира его дедушек. Главный тезис пелевинского «Generation «П» об окончании вечности, якобы гарантированной нам затхлым мирком СССР, нашёл в Гайдаре деятельного оппонента.

Возможно, причиной было его магическое архаичное мышление: он свято верил в силу печатного слова. Всю свою длинную жизнь после короткого взлёта, который продлился всего год, безутешный Гайдар пытался доказать, что именно он спас Россию ото всех напастей. Также для него было чрезвычайно важно выпустить книгу и обосновать в ней, почему распался Советский Союз. Ибо Гайдару недостаточно было слыть спасителем России – ему хотелось освободиться от ярлыка «могильщика СССР». Мне это всегда несколько напоминало бурю в стакане воды, но «навеки» вписанные в историю России предки неумолимо тащили за собой бедного Егора Тимуровича вспять.

При этом, как и многим советским людям, ему остро не хватало знаний, что компенсировалось «марксистским методом познания», то есть высасыванием информации из пальца и подгонкой фактов под теорию. В итоге Гайдар создал очередную лжетеорию о падении СССР из-за очередного обрушения цен на нефть. Мол, якобы если б не этот досадный фактор, то всё бы и дальше в стране было «на мази» и вообще шло хорошо.

Надо сказать, эту теорию явно не придумал бы рядовой советский гражданин, который, к примеру, жил бы, как я, в Свердловске, среди пустых прилавков и разваливающихся заводов. Эта версия могла прийти на ум только человеку, который родился и вырос в Москве, в благополучной семье, и при этом часто выезжал за границу. Человеку, у которого был определённый уровень жизни, покачнувшийся при падении советской власти. В сущности, при распаде СССР пострадала только эта, очень узкая, советская аристократическая прослойка – остальным было просто почти нечего терять.

Итак, в теории Гайдара были два ключевых тезиса: первый – что СССР рухнул из-за падения цен на нефть, второй – что именно он, Гайдар, лично спас страну от голода. И первое, и второе было иллюзией.

Первый, он же последний, год правления Гайдара как заместителя Ельцина был омрачён гиперинфляцией. Чтобы проводить осмысленную политику, у правительства не было ни власти, ни ресурсов, ни соответствующих рычагов, ни управляющей машины. В сущности, не было и понимания происходящего. И во всём этом не было ни вины, ни заслуги Егора Тимуровича.

В итоге всё оказалось банально. Ельцин использовал Гайдара в качестве громоотвода, а затем принёс в ритуальную жертву как козла отпущения. Так несостоявшийся горе-реформатор был сметён кипящими от негодования депутатами, не рискнувшими пойти супротив самого Ельцина.

Когда Ельцин поменял малоопытного Гайдара на матёрого номенклатурного начальника Виктора Черномырдина, который умел внушать массам, что всё хорошо, а завтра будет ещё лучше, то ситуация несколько стабилизировалась. Делал Черномырдин ровно столько же, сколько Гайдар, – ничего. Но зато он прекрасно осознавал своё бессилие и не изводил чиновников гамлетовскими метаниями, бессмысленными в условиях отсутствия у правительства ресурсов.

А через некоторое время жизнь начала налаживаться сама по себе. У правительства появились деньги, и примерно с 1996 года оно начало понемногу регулировать экономику. Напомню, что «шокотерапевта» Гайдара «списали со счетов» ещё в 1992-м, так что шансов продержаться в правительстве до 1996-го у него практически не было.

Вообще, в те годы в депутаты можно было пройти, просто выпучив глаза и прокричав страшным голосом: «Братцы, всё пропало!». И это было не удивительно: в стране было «шаром покати».

Магазины были пусты, но зато у запасливых граждан ломились кладовки. Я в тот период снимал в Москве квартиру у работницы Госплана СССР, вышедшей на пенсию. Так у нее вся жилплощадь была заставлена банками с тушёнкой, даже под кроватью стояли ящики с припасами – можно сказать, была «готовность №1» перед ядерной войной. Мне казалось, что я живу на продуктовом складе.

Что до Гайдара, который попытался стать прижизненным памятником самому себе, то и для него нашлась общественно-полезная ниша. Он стал символом для людей, которые до последнего пытались придерживаться демократических взглядов. В 1993 году Гайдар даже на три месяца вернулся в российское правительство – но его снова превратили в громоотвод.

Кстати, это именно он, а не Ельцин публично призывал расстрелять парламент, пока Ельцин ещё взывал к миру. Это он возглавил «Выбор России» – «затонувший» в Госдуме между 1993 и 1995 годами «Ноев ковчег» демократов. И именно Гайдара снова извлекли из «кладовки истории» в 1999-м со слоганом «СПС в Думу – Путина в президенты!».

Дела власти шли всё лучше, а Егору Тимуровичу становилось всё хуже. У него появилось много свободного времени для написания книг. А потом он умер. И те, кто воспользовались им «по полной» при жизни, «отработали» его похороны в качестве эффектного информационного повода.

Был ли у этого странного, но по-своему обаятельного человека иной вариант жизненного пути? Или прожитая им жизнь и была пределом его мечтаний? Ведь, по большому счёту, он «утёр нос» своим дедам, заняв почти первый пост в государстве. Пусть даже ненадолго и понарошку… Наверное, альтернативный вариант был, как и у всех. Жаль, что у самого Гайдара уже об этом не спросить.