Текст книги "Время проснуться дракону. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Морецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

После ночи проведенной в подобных снах девочка просыпалась в слезах и еще целый день после этого чувствовала себя усталой и расстроенной, а подкормившийся «жучок» бубнил не переставая всякие гадости.

Разговоров же с отцом, наполненных вопросами о том, почему мама уехала, оставив их одних, и увидятся ли они с нею снова, Эль давно уж не заводила, не желая слышать ненавистное: «Так надо!».

В размеренных заботах и небольших повседневных радостях прошли спокойные пять зим. Но настал день, когда та, давнишняя беда, в лице все того же «противного дядьки», настигла их снова.

Как-то однажды они с тетушкой Медвяной попали на улице в многолюдный затор, когда шли поутру с ближайшей рыночной площади, где покупали свежие овощи. На зажатой между домами мостовой никак не могли разойтись носилки с каким-то господином и настоятелем Первого городского храма.

Эль и тетка Медвяна вжались в глубокий дверной проем ближайшего дома, давая возможность носильщикам сделать лишний шаг для разворота. И вот в этот момент занавеска на носилках, что была как раз возле них, откинулась, и из нее выглянул раздраженный человек, которого девочка сразу и признала.

Это был все тот же «противный дядька». Но будучи сегодня старше и внимательней Эль смогла добавить к чертам ненавистного лица еще кое-что, более определенное и личностное. Впрочем, новые наблюдения ничего хорошего ему не прибавляли.

Резкими линиями, злым взглядом и острым дергающимся носом лицо этого человека, почему-то, напомнило ей мордочку старого больного лиса, виденного ею на поводке у уличного шарманщика. И так же как плешивая мордочка зверька, лицо этого человека выражало недовольство всем белым светом и злобу на каждую тварью, живущую в нем, в отдельности.

Выглянув из-за занавеси, он принялся сначала кричать на носильщиков, называя их глупыми баранами, совершенно не осознающими своего счастья, что носят столь святого человека. Затем он перекинулся на хозяина другого портшеза, обзывая того надутым индюком, который не чтит Светлого, а если б чтил, то пропустил бы Его представителя вперед. А потом его брань брызнула во все стороны, мерзко и грязно марая всех, кто окружал застрявшие носилки. Из его рта полились такие проклятия, что девочка зажмурилась и готова была уже зажать себе уши, но… все вдруг неожиданно смолкло.

Эль открыла глаза и встретилась с пораженным ненавидящим взглядом «противного дядьки». Случилось самое плохое, что могло вообще произойти – не только девочка узнала его, но и он вспомнил ее!

Оставив тетку Медвяну и корзины с овощами на крыльце того дома, к чьей двери они жались, Эль протиснулась между какими-то мужиками и бросилась домой.

«– Это все мои красные волосы! Он по ним меня узнал! Говорила тетушка надеть чепчик – так ведь нет, не послушалась! Что теперь будет?!» – корила она себя.

А залетев в лавку, принялась звать отца:

– Папа, папа! Ты где! – голосила она, носясь меж развешанных ковров и пугая покупателей.

Когда отец прибежал на ее зов и выслушал сумбурную речь, то только посмотрел на нее, как выдохнул, и тихо сказал:

– Будь готова дочь в любую минуту уехать из города.

Но они не успели. Отец хотел сделать все, как положено – продать, или сдать лавку и квартирку, расплатиться с поставщиками, выполнить срочные заказы. Именно об этом слышала Эль все последние дни, присутствуя при разговорах отца и приказчиков, пока помогала паковать вещи.

Но его благим намерениям не суждено было исполниться, и уехать из города тихо и без проблем они так и не смогли. На третий день после происшествия на улице, так же как и в тот первый раз, во время вечерней трапезы к ним ворвались.

Настоятель, теперь Первого храма Старого Эльмера, был уже не тем зачуханым служкой в мятой льняной рясе, а величавым полным достоинства служителем в переливающейся серебром белоснежной атласной мантии. И если бы не обстоятельства, поломавшие жизнь и Эль, и ее отцу, и запечатлевшие это лицо в памяти прочно, то его можно было бы и не узнать.

Да и сопровождали его сегодня не четверо пожилых солдат в потертых кожаных доспехах, а полтора десятка отборных воинов приписанных к ратуше одного из крупнейших городов королевства и снаряженных в лучшие стальные кирасы и шапели.

И все же подросшей Эль было непонятно – как он не побоялся придти к ним сегодня и снова начать угрожать? Она-то отчетливо помнила не только его лицо, но и тот ужас, который искажал его при взгляде на маминых змеек.

Но, буквально после первых фраз, в которых служитель в первую очередь превознес себя и свое сегодняшнее положение, он ответил и на этот незаданный вопрос:

– Ведьмы с вами больше нет! Так что в этот раз вы будете делать то, что скажу я! – вот и стало понятно, почему он не объявился сразу, как опасался отец, и тем самым дал надежду, что они смогут спокойно собраться и уехать.

Видимо, «противный дядька» не хуже Эль помнил об огненных змеях и разведывал обстановку. А теперь был в курсе, что их и защитить-то некому.

Поняв это, Эль в страхе посмотрела на отца, которого к этому моменту двое солдат успели выволочь из-за стола и теперь держали с заломленными назад руками. Девочка перевела взгляд на тетку Медвяну. Та так и продолжала сидеть, в растерянности машинально кроша пальцами хлеб. Сама Эль успела встать, но далеко от стола не ушла.

«– Куда? Бежать и прятаться среди тюков в лавке? Ну, уж нет!», – ей не четыре года нынче!

– Тебя, торговец коврами, бросят в тюрьму за неуважительное отношение к Светлому Господину нашему! – меж тем вещал настоятель: – А тебе, капитанская жена, я советую тотчас уйти и больше в дом, противный Храму, не возвращаться! – это он уже велел тетке Медвяне.

Та, не понимая ничего и хлопая глазами, стала подниматься со стула.

– А ведьмино отродье я спалю на костре прилюдно, чтоб неповадно было таким в нашем славном городе селиться! Хватайте девчонку! – приказал он солдатам.

Тетка, успевшая к этому моменту выбраться из-за стола, услышав такой приказ, кинулась к девочке и загородила ее собой:

– Побойтесь Светлого, Отец! Это ж ребенок! – закричала она и выставила ладони с растопыренными пальцами, не подпуская к Эль солдат.

Отец стал вырываться из державших его рук в стальных перчатках.

А для самой Эль время как бы остановилось.

Она в одно мгновение приметила слезы тетушки Медвяны и поняла, что та уж старенькая, чего за живостью и говорливостью той, девочка и не замечала раньше – значит и защитить ее не сумеет. И в этот же миг разглядела, как мышцы на плечах отца вздуваются с неимоверной силой, но все равно не могут совладать с железной хваткой солдатских рук. И торжествующую лисью рожу настоятеля увидела. И одновременно растерянные и решительные лица воинов, пораженных этим ужасным приказом, но все равно готовых выполнить его.

А поверх всего, выхваченного глазами за долю секунды, легло видение ленточки удерживаемой маминой рукой и стелющейся по морскому бризу. И сразу Эль почувствовала, что за окном бушует холодный осенний шторм и он тянется к ней и хочет помочь.

«– А вот он-то вполне может нас защитить! Я же тоже волшебница, как говорила мама!», – и она позвала осенний ветер в щелочку между створок окна, как когда-то в детстве обращалась к соленому бризу.

А он, отзываясь, приналег и одним махом и створки распахнул, и стекла разбил. Эль, чувствуя его всей душой, «ухватила» только ею видимый ветер руками, как собаку за поводок, и направила на настоятеля.

Тот не сразу поняв, что происходит, закричал:

– Кто посмел камнями в окна кидаться, когда я тут нахожусь?!

Но в следующий момент его подхватило и прижало к стене, припечатав сверху теми солдатами, что направлялись к Эль и оказались на пути у ветра. И завопили они все впятером в один голос! Тяжелые железные доспехи теперь не защищали, а давили их тела, впиваясь острыми краями.

Обойдя тетку Медвяну и встав перед ней, что бы и ее не зацепило, девочка лихорадочно соображала, что делать.

Направить часть потока на солдат, которые держали отца, она побаивалась. А на улице, под дверью, ожидало еще несколько воинов. А самое главное, она чувствовала, что ветру, лихому, порывистому и буйному, вся эта расправа очень даже нравиться и было неизвестно, как долго она сможет им управлять. Он, как плохо воспитанная собака, рвался с поводка и если саму хозяйку может и не покусает, то вот ее приказов, скорее всего, скоро слушаться перестанет.

Она вспомнила мать в такой же ситуации. Та что-то тогда говорила «противному дядьке», чего-то добивалась от него и только после его согласного кивка, отпустила.

«– Чего же она от него добивалась? Или – нет, лучше не так. Что нам сейчас нужно? А нам нужно, спокойно уехать из города!» – проносились в голове Эль вопросы и ответы на них.

Сообразуясь с ними и с тем полным достоинства и спокойствия образом матери, который стоял у нее перед глазами, она подошла к куче из рук, голов и кованого железа, что была сейчас припечатана к их стене, и заговорила, глядя в лицо настоятеля.

– Вы, господин настоятель, должны дать мне обещание, что мы с папой сможем спокойно уехать из города, а оставшаяся здесь дина Медвяна продолжит жить спокойно, – начала она, сразу выкладывая свои основные требования.

– Да как ты смеешь ставить мне условия, тварь малолетняя! – заверещал настоятель и тут же захрипел, синея лицом, а его люди сверху застонали, потому, что Эль чуть отпустила «повадок».

«– Все или ничего, а иначе не получится!» – уговаривала себя девочка.

С одной стороны ей было жалко ни в чем неповинных солдат, вся вина которых была в их присяге королевству, а значит и Храму. А с другой стороны, она прекрасно понимала, что если сейчас даст слабину, то все это закончится чем-то очень нехорошим для нее и близких.

Но была и третья сторона – Эль чувствовала, что если еще раз попустит того «дикого зверя», которого удерживала, то он просто сорвется с «поводка» и она уже не сможет им управлять.

Но, слава Создателю, этого больше делать не пришлось. Настоятель, бешено вращая налитыми кровью глазами, захрипел:

– Один день! Завтра же уберетесь из моего города!

– А дина Медвяна? – уточнила девочка.

– Она может оставаться. Ей не будут предъявлено никаких обвинений!

– Клянитесь Именем Светлого!

– Клянусь! Что б тебя! – бросил он из последних сил.

– Вы слышали? Вы свидетели клятвы настоятеля, – обратилась Эль к тем солдатам, что не были прижаты к стене ветром, а просто жались по углам комнаты в страхе.

– Да! Да! Мы согласны! Мы свидетели! – раздались нестройные подтверждения со всех сторон.

Эль напрягла все свои силы и потянула за «поводок», оттягивая от настоятеля своего «пса».

«Противный дядька» и солдаты, что оказались вместе с ним в ловушке, сначала повалились на пол, хватая ртами драгоценный воздух, а потом с помощью товарищей подались на выход. Как только с улицы перестали раздаваться топот копыт и бряцание доспехов, Эль опустилась на колени, потому что ноги ее не держали, и сил не было даже дойти до стула.

А надо было еще угомонить осеннего «зверя»!

Пока отец что-то впопыхах объяснял тетке Медвяне, девочка сосредоточилась и обратилась к ветру. А тот в этот момент от обиды, что ему не дали повеселиться вволю, нещадно трепал ее волосы и закручивал вокруг нее сорванные с мебели салфетки, крошки со стола, какие-то листы бумаги и пепел из очага.

Эльмери благодарила его, просила не буянить, а тем временем пыталась оборвать нить возникшей так внезапно связи. Она откуда-то знала, что стоит ее порвать, как шторм, прекратив питаться ее эмоциями, сразу превратиться из призванного зверя в самый обычный ветер.

Когда она все же это сделала, ветер в последнем упреке взметнул все кружащееся вокруг нее вверх, и тут же потеряв к ней интерес, вылетел через разбитое окно на улицу. А не успел поднятый им пепел улечься на пол, как к ней подбежали отец и тетка Медвяна. Папа, осторожно взяв ее на руки, понес в спальню, а тетка побежала мочить полотенце холодной водой, чтоб положить на ее разгоряченный лоб.

Эль устала так, что не могла даже сама подняться с постели – сил не осталось совсем. Поэтому о том, чтобы она приняла участие в спешных сборах никто и речи не вел. Это все дело как-то прошло стороной, то возникая каким-то шумом, то уплывая от нее, проваливающейся периодически толи в тревожный сон, толи в болезненное забытье. Девочка только осознала, что отец снова берет ее на руки и, закутав в меховое одеяло, куда-то несет. Как оказалось, прошло уже несколько часов и близилось утро, а значит скоро открывались ворота и они могли покинуть город.

В этот раз отец и Эль ехали не на телеге. Они навсегда оставляли эту местность, и отец более основательно подготовил их путешествие. Да и три последних дня, прошедших с момента встречи с «противным дядькой» на той перекрытой паланкинами улице, хоть и не позволили отцу уладить все задуманное, но и совсем-то даром не прошли. Так что теперь вещи были сложены в крытую большую повозку, а за ней в поводу шли верховая лошадь отца и лохматенький пони девочки, которых не успели продать, а оставлять просто так не хотелось.

Изнутри повозка была выложена коврами, и в ней было тепло и уютно, что и требовалось сейчас вымотанной донельзя юной волшебнице.

Начало этого путешествия, как и то в раннем детстве, Эльмери помнила плохо. Только-то и воспоминаний, что слезное прощание с тетушкой Медвяной, которая решила с ними доехать до фермы дочери, чтоб на время удалиться от храма. Да появление четырех воинов из гильдии Вольных охранников, которых нанял отец в каком-то проезжаемом ими городе. В каком именно Эль и не старалась запомнить, борясь уже который день со слабостью и жаром, которые не отпускали ее после магического перенапряжения.

Еще ее постоянно тревожил ветер, который переодически вдруг вспоминал о ней и их былой связи. Внезапно налетая и догоняя спешно ехавшую повозку, он пробирался сквозь плотные шторы и требовал продолжения так понравившейся ему игры. Опять напоминая этим плохо воспитанного пса, который специально и не хочет укусить хозяйку, но требуя внимания, пачкает ее одежду и оставляет следы от зубов на руках.

Конечно, от его «заигрываний» крови на теле Эль не выступало, но вот слабость и душный жар, и так терзавшие ее, каждый раз после такой встречи усиливались.

А еще, она боялась за отца и воинов, что ехали рядом с их повозкой. Ведь если ветер разойдется, требуя своего, то она в таком состоянии никак не сможет их защитить. А эти постоянные тревоги, накладываясь на слабость и жар, ее самочувствие только ухудшали.

И чем бы это закончилось – неизвестно, если бы отец, видно вспомнивший что-то из матеренных наставлений о не вполне человеческой природе дочери, не нашел для нее по пути бабку-знахарку.

Дело было уже под самым Золотым Эльмером, и к тому времени в пути они провели почти целую десятницу. И вот, в какой-то маленькой деревушке, оставив воинов в трактире обустраиваться на ночь, отец взял дочь на руки и понес куда-то на край села.

Бабулька, встретившая их на пороге своего дома, была уже старенькой и сгорбленной. Но, когда она уколов пальчик Эль иглой и слизнув выступившую капельку крови, пошамкала беззубым ртом, пробуя ее, то тут же, невзирая на свой возраст и больные кости, упала на колени перед ними. А девочку после этого только как госпожой больше никак и не называла.

Вот эту встречу на удивление, Эльмери помнила уже очень хорошо. Старушка та, хоть и была в преклонном возрасте, но оставалась еще при немалой силе и помогла им просто несказанно!

Во-первых, сплела амулет из трав и цветных нитей, чтобы скрыть Эльмери от «глаз» ветра. При этом Эль собственными глазами видела, что ниточки были не настоящими, теми, что на пяльцах вышивают да одежду шьют, а какими-то призрачными, вроде они есть, а вроде они только кажутся!

Позже узнала она, что безнадзорно привязав к себе ветер, она и Дар свой, притушенный матерью и дремавший в ней до поры до времени, пробудила одновременно с призывом. А ниточки те были просто заклинанием, вплетенным в амулет. Но это было потом, а тогда она во все глаза смотрела на руки знахарки, старческие – со вздутыми венами и опухшими суставами, и поражалась их ловкости и умелости.

Но главное, что сразу после того, как амулет был повешен ей на шею, она перестала чувствовать рыщущий вокруг ветер. Да и он, скорее всего, потерял ее из виду, так как более не тревожил.

Во-вторых, томительный жар старушка сняла сразу, напоив Эль какой-то настойкой. А со слабостью, сказала, нужно будет побороться несколько дней и капелек дала в помощь.

А потом, когда девочка была обихожена и защищена, вела с отцом странные, малопонятные, но жуть какие интересные разговоры:

– Ты, господин, – говорила она поучительно, – вези маленькую госпожу быстрей к ее родственницам в Долину. Не тяни. В пути нигде не останавливайся. А то, не ровен час, растреплется мой амулет и стихия опять привяжется – стара я уже, а госпожа-то хоть и молоденькая, но всяко сильнее меня будет, больно крепко тогда привлекла ее. А сама-то необучена совсем, горлица сизокрылая, так что без помощи опять не справится, – и жалостливо так погладила девочку по голове.

– Да знаю я дина Лесняна, знаю, что везти ее в Долину надо. Мы собственно туда и направляемся. Только вот не знаю я, как ее искать, Долину эту! Мы-то, с матерью ее, – он мотнул головой, в сторону сидевшей на стуле дочери, – договорились когда-то, что она сама за ней придет, годам к тринадцати. А вот обстоятельства вынудили нас гораздо раньше съехать с нажитого места. А вы, дина, не знаете как их – этих волшебниц, найти?

– О-ох! Милой мой господин! Трудно тебе придется – ведь никто пути незнающий в Долину-то не войдеть. Скажу только, что слышала. В горах Тенебриколя, там-то люди с эльфами помешаны и многие видеть могуть, примечали иногда деревеньку вдалеке. А как пытались дойти до нее, то, сколько не шли, а к ней приблизиться не могли. Думается мне, что это и есть Зачарованная Долина. Так что езжай туда – там у местных и проспрашай. Может, что и получится.

– Спасибо, дина Лесняна! Так и поступлю, – отвечал ей отец.

А старушка вдруг о другом заговорила:

– А звала тебя с собою госпожа в Долину-то жить? – и, дождавшись согласного кивка от мужчины, уже сама головой покачала, как качают на действия неразумных деток: – Что ж не захотел-то с ней идтить? Гордость мужская да самолюбие, чей поди, заели…

– Отчасти да… а вы дина знаете на каких условиях мужчины без Дара в Долине живут? – слегка возмущенно вопросом на вопрос ответил ей отец.

– Но сейчас-то ты, милой господин, это делаешь. Или просто госпожу к матери доставить хочешь? Нет? – она посмотрела как отец, уже без гонора, а покаянно, качает головой, только теперь отрицательно.

– А все почему? Да потому что и выбора-то нету – мужчина, познавший в любви волшебницу Дола, никогда ее уже не забудеть. Это ж вам не простая девка – это дочь самого Отца нашего – Темного! А вы еще и маленькую госпожу прижили, которая от рождения евойная наследница! Выбор-то в этом случае делаеть только сама госпожа, если по своей воле в Миру остается. А твоя-то, видно, не захотела… или не смогла…

– Она та, которая для Рода рождена. Да и пережила уже в Миру одного мужчину… давно… – совсем уж повесил голову отец, подтверждая слова старушки.

– Вота! А я что говорю! – довольная, что слова ее подтвердились, но с состраданием в голосе, ответила она.

В тот раз, ничего еще не зная и не понимая, Эль поражалась – как это дина Лесняна смеет ее самого хорошего и любимого папочку отчитывать?! А он, как напроказничавший мальчишка, еще соглашается да виниться. И, с присущим детям, стоящим на пороге взросления, образом мыслей, не разобравшись, но категорично, приписала эту свою обиду за отца, опять на счет матери. Которая мало того, что бросила их, но еще, как оказалось, и что-то там указывала папе! А «жучок», вдруг проснувшийся от многозимней спячки, с голодухи это заглотил и не подавился.

Это позже, когда узналось многое и Эль разобралась в смысле разговора, слышанного ею в домике старой Лесняны, пришло понимание, что далеко не каждый мужчина захочет менять свою насыщенную и бурную, но короткую жизнь в Мире, на многовековую, но проходящую в глуши. А во многих случая просто и не может, неся ответственность за людей и земли – как это сложилось когда-то у матери с ее первым возлюбленным, а теперь и у сестры, про существование которой пока Эль и знать не знала.

Опять же, пришла к ней и жалость к волшебницам, которые оставшись в Мире с любимыми, а потом пережив их, возвращались в Долину разрушенные и раздавленные горем, учась затем жить вновь, порой не одну сотню зим. И страх пришел, что, не дай Создатель и ей такое пережить – ведь, как говориться: «Пути Его неисповедимы…»

Но это будет позже… гораздо позже. А пока Эль злилась на старенькую дину Лесняну за то, что такой разговор завела, явно папе неприятный. На отца, что хотя ему и не нравилось, а разговор этот продолжает. На мать, которая причина всех их бед. Ну и на себя за одно – так, до кучи, что не как все люди нормальные уродилась!

Но тетушка Медвяна, которая не просто многому ее научила, но и душу вложила, могла бы гордиться своей воспитанницей – не стала девочка, ни в разговор взрослых влезать, ни недовольство свое показывать, и уж тем более замечаний старому человеку делать. А встала, да потихоньку вышла из комнаты.

А тут, сразу же в сенях, что за дверью комнатки, и случилась одна из важнейших встреч в ее жизни.

В углу на охапке соломы лежала кошка, обычная, трехцветная, каких много и в городских кварталах и в деревнях по дворам живут. Мордочка у нее была круглая, в «чумазых» пятнах, нос розовый, а уши маленькие. Глазки же кошечка жмурила, едва приоткрыв один, когда хлопнула дверь, а потом, увидев какую-то пришлую, но маленькую и неопасную, закрыла опять, продолжая демонстрировать довольство и спокойствие.

А, как известно, девочка – любая девочка, не только Эль, мимо кошечки пройти не может. Тем более когда она не одна, а с котятками!

Малыши те, не более двух десятниц от роду, сосали мать, наминая ее пестрый животик. Это четверо – упитанных, кругленьких и сильных. А вот один, самый меленький, как будто и разница-то у него с братьями и сестрами, не в минутах, а в нескольких днях, лазил по их головам и все никак не мог втиснуть свою мордочку.

Этот бедолага совался меж толстых бутусов, а те, не выпуская материну сиську и не открывая глаз, отпихивали его. Но он, упорный, опять взгромождался на них и норовил вклиниться. А сам-то крошечный, только-то и заметного, что розовые на просвет уши и дрожащий хвостик, тоньше мизинца Эль.

Видя эту картину, девочка, и так в расстроенных чувствах, чуть не разревелась. Она аккуратно взяла малыша в руки и прижала к себе. Котенок, даром что немощный, сразу почувствовав незанятое братьями-оглоедами доступное тепло, полез ей под плащ, а там свернулся клубочком и… замурчал, звонко, с присвистом!

Тут и отец с диной Лесняной вышли. Старушка сразу приметила, что один из котят уже на руках у девочки. Она осторожно раздвинула полы плаща и потрепала того за ушком, а потом обратилась к Эль:

– Раз так – забирай. Он уж без тебя теперь, госпожа, и не выживет. И даже имя его не поможеть…

– А у него уже имя есть? – удивилась Эль.

– А как же. Кошки ведь не простая домашняя живность, они собственной магией обладають. Так что каждый из них с именем сразу рождается. Ну, ничего, и ты скоро, госпожа, научишься их понимать, – ответила дина Лесняна, заинтересовав этим девочку неимоверно.

– И как же его зовут?!

– Да Гавром его кличуть. Как есть Гавром!

– Это его-то?! Быть не может! Он же малюсенький такой, слабенький – как мышонок. А имя гордое, звучное – боевому коню впору так зваться! – воскликнула недоуменно девочка.

– Э-эх, госпожа… имена-то не на первые дни от рождения даются, а на всю жизть. Ему-то на роду написано быть большим и сильным. Если б не ты, госпожа, он бы себе другую хозяйку присмотрел. Ты же не думаешь, что это ты его нашла? Пора бы уже знать, что с котами так не бываеть! Но вот теперь, раз он тебя выбрал, ему уж одному или с каким другим человеком рядом не выжить – как я и сказала… м-да.

Эль в это время стояла и котенка наглаживала, чувствуя под пальцами каждую тонкую косточку, каждую мелкую колючку хребетика.

– Не вериться как-то мне, что из него большой и сильный кот вырастит. Вон из тех – может, а из него… – не удержавшись, выдала она все-таки свои сомнения.

– Эти-то? – кивнула старушка на других котят, которые, не обращая внимания на возвышавшихся над ними людей, продолжали наяривать мать: – Эти наоборот – щас мамку свою высосуть подчистую, а как станет не хватать, так за мной ходить начнуть, молоко да сметанку клянча. Так и жизть у них пройдет – ночью за печкой полежать, днем на солнышке, а промеж этим еду попрошайничать. Из этого помета моей Кирьи только Гавр с судьбой в Мир и пришел, а остальные так – просто с жистью. Кличут-то их, знаешь как, госпожа? Вон того рыжего Мяшь, а пестренькую кошечку Няша. А оставшихся двоих до сих пор, как простых крольчат ощущаю – мяконькие да тепленькие – и все, – усмехнулась она.

От дины Лесняны Эль уходила хоть и с небольшой слабостью, но своими ногами, без жара и с котишкой запазухой. Ветер же слонялся рядом, но не псом, заглядывающим в глаза и требующим ласки, а обычным вольным сквознячищем. А отец был столь доволен ее явным выздоровлением, что и на кота без слов согласился, и на ветер, теперь нестрашный, внимания не обращал.

В Золотой Эльмер они заезжать не стали, а объехав его по предместьям, стали держаться западных дорог, одновременно забирая и на север.

Эль, уже вполне пришедшая в себя после затяжной болезни, приметила, что здесь, в этих местах, осень уже вполне вступила в свои права. Если у них, в Старом Эльмере, она хозяйничала все больше по ночам, как тогда в их последний вечер, налетая на город холодным шквалом, то эти земли были уже полностью в ее власти.

У них-то, когда уезжали, еще днем и плаща одевать не приходилось, и пирамидальные тополя с платанами в полной листве стояли. А здесь уже и стеганую поддевку одеть пришлось, и леса с садами, проплывающие мимо, золотились и краснели повсеместно. Ветер же, не ее «пес» привязчивый, а обычный – вольный, гнал под копыта лошадей и колеса повозки целые охапки листьев.

А на подъезде к Тенебриколю в одну из ночей случился и заморозок. И когда они вышли поутру из придорожного трактира, то увидели, как в лучах восходящего солнца искрятся от инея пашни, давно уж убранных под зиму полей.

Но к этому времени девочка совсем оправилась от болезни и принимала любую погоду с удовольствием. Днем она теперь много времени проводила в седле, труся рядом с повозкой на своем пони. Гавр же, ни в какую не желавший ее оставлять ни на минуту, ехал вместе с ней, примостившись на коленях и выставив ушастую голову в разрез подбитого мехом плаща. Если же дождь и сильный ветер не давали им проводить время на вольном воздухе, то они забирались в повозку и ехали в ней, устроившись удобно в гнездышке из ковров.

Котенок же рос, как на дрожжах и за последнюю десятницу их пути округлился и окреп. Полосатая спинка его теперь лоснилась, как масличком намазанная, а белые грудь и «носочки» стали яркими и заметными. Этим переменам девочка, конечно же, была очень рада, со страхом вспоминая первые проведенные вместе дни, когда, несмотря на предсказания дины Лесняны, постоянно боялась, что котеночек умрет у нее на руках.

Тогда, в их первую встречу, принеся того в комнату трактира, она с замиранием сердца разглядывала маленькое животное, и то что она видела сильно пугало ее. Он был не просто худым, а совсем истощенным! Видно прорваться к материнскому животу, полному питательного молочка, ему доводилось не часто, а старушка хозяйка, свято верившая в дарованную Судьбу, и не пыталась его подкармливать.

На осунувшейся мордочке выделялись только одни громадные зеленые глаза, а уши котенка, стоявшие торчком, смотрелись, как приставленные от взрослого котищи. На шейку, с реденькой короткой шерсткой, было страшно смотреть, такой она казалась слабенькой даже для его маленькой головы. Тонюсенький хвост всегда дрожал, а задние лапки от вечного недокорма были кривые и напомнили девочке ноги перегонщиков скота, что проводили большую часть своей жизни в седлах. Она встречала их, лихо щелкающих кнутом, возле загонов с бычками, на базарах в ярмарочный день. Ей тогда было весело наблюдать за ними, что как бы они ноги не поставили, а между коленями все равно собачонка проскочить могла. А вот теперь ей было не до смеха…

К тому же, как оказалось, котенок не мог еще есть сам. И Эль пришлось кормить его, макая палец в теплое молоко и подставляя ему, а малыш облизывал мокрый палец своим шершавым языком и пытался при этом сосать.

Но он оказался смышленым и уже через пару дней вполне самостоятельно научился сам лакать молоко из чашки. А дней через день и кушать начал, радуя безмерно этим Эль. Отец, и тот стал привязываться к маленькому доходяжке и теперь заказывал персонально ему паштетика, да желательно из курочки или печенки – чтоб, значит, понежнее был.

А как-то в одной деревеньке, в которой они остановились на ночлег, кот и имя свое гордое начал оправдывать.

Эль, разминая затекшие ноги, замешкалась у повозки, а отец с воинами успели к тому времени зайти в трактир. И тут, откуда-то из-за угла, звеня оборванной цепью, на нее вылетел здоровенный пес. Скалясь и лая, он наскакивал на девочку, выгоняя с подворья. А она, оробев в испуге, только пятилась и прижимала к себе своего немощного кота.

Но тот, не пожелав прятаться от злобной зверюги в складках плаща, вывернулся из держащих его рук, приземлившись при этом, как и положено кошке, на все четыре лапы, и кинулся в атаку! В то же мгновение, как его лапочки коснулись земли, вся его плохенькая шерстка поднялась дыбом, спина изогнулась колесом, а хвостик встал торчком. И мявк, который он издал, был звучным и грозным. А потом, с не менее громким шипением, Гаврюша подскочил к злобному псу, который в недоумении склонил к нему голову, и растопыренной лапой с выпущенными когтями наподдал по носу.

Тот, которому, вроде бы, этот кроха был на один ам, от неожиданности взвизгнул и остановился. А потом, виновато глянув девочке в глаза, поджал хвост и побренчал цепью к тому углу, из-за которого выскочил, только изредка оглядываясь на маленького, но такого грозного зверя, который продолжал шипеть ему вдогонку.

Так они и ехали. От Золотого Эльмера к Драконовым горам, а потом вдоль хребта и до Тенебриколя темных эльфов. До столицы не стали продвигаться, а почти сразу, как пересекли границу, начали забирать в горы.