Текст книги "Время проснуться дракону. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Анна Морецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

Строились сии жилища когда-то для легендарных Странниц, почитающимися теперь в шести королевствах за Святых. Вернее, когда эти женщины еще и Странницами-то не стали, а были всего лишь семью простыми человеческими девушками взятыми Темным в жены, чтоб обучить их магии и породить с ними первых человеческих волшебников.

Так что дома эти и по сей день, построенные божественной волей, возвышались крепкими уверенными стенами. Вот только камень чуть-чуть потемнел… Но спустя тысячезимия эти хоромы, рассчитанные на большую семью, стояли все больше полупустыми. Потому что обитали в них, как правило, только Главы Рода с незамужними и неженатыми родственниками. А все остальные, кто не ушел в Мир, а остался в Долине, давно уж предпочитали жить своими домами, растянув деревню вширь аж на четыре улицы, расходящиеся лучами от той самой площади, что теперь была ее центром.

Вот и у них в родовом жилище кроме бабушки Норы жила Рива да еще сама Эль, в последние два года переселившаяся сюда от родителей.

А бабушка их уже ожидала. Она сидела в кресле возле незажженного по летнему времени камина и выжидательно смотрела на смущенно топчущихся в дверях девушек. А возле нее на приставном столике стояло блюдо с водой, так что было понятно – она в курсе всех их пчелиных перипетий и неудач с магией.

Вот! И что они могли ей сказать, зная это? Только стоять с покаянно опущенной головой и молча ждать неминуемого приговора.

– Значит так, – начала свою грозную отповедь бабушка, – я так понимаю – сказать вам в свое оправдание нечего. Вот и хорошо – похоже, не все мозги растеряли, ютясь по пчелам. А раз так, наказание ваше будет не столь жестким. Во-первых, хлев вы вручную все-таки вычистите. И не далее, как завтра. Во-вторых, магией вам запрещаю пользоваться две десятницы. Только если под моим или материным надзором, чтоб уроков не прерывать. И не хитрить мне – узнаю, строже накажу! А то, что я все равно проведаю, вы прекрасно и так знаете.

– А если… – не выдержала более эмоциональная Рива, попытавшись вклиниться в бабушкин выговор.

Но та прервала ее на полуслове, прекрасно поняв, в чем причина возражений:

– А если свадебный кортеж прибудет раньше этого срока, то значит и венчание пройдет своим чередом, без вашего присутствия. Вот и посмотрим – судьба вам на нем побывать или нет. А теперь кушать и в постель до самого утра. Живо! – прикрикнула она на них.

В общем-то, при последнем высказывании в глазах ее появилась затаенная улыбка, как давеча и у ее дочери, когда та ругала девушек под сенью древнего дуба, но подружки ее не заметили, расстроено переживая сказанное. Вот уж наказала бабушка, так наказала – тут и коровник рядом не стоял!

А на утро, надев на себя самые старые рубахи и юбки, а ножки вдев в крестьянские башмаки на деревянной подошве, девушки отправились в хлев.

В общем-то, им немного повезло, если конечно в таком деле вообще свезти может – на дворе стояло жаркое лето. А это значило, что большинство животных целый день находилось на выгоне, а то, что успевало накопиться за ночь, быстро высыхало. Только одна свинка с поздними поросятами портила им эту менее вонючую и более легкую задачу, возясь вместе со своим выводком в углу хлева.

Девушки оглядели предстоящее поле деятельности, вернее большой сарай, и приуныли.

Как было бы хорошо, чтоб вилы сами подцепляли навоз и нагружали корзину! А потом, когда корзины уже наполнены, то они – корзины эти, опять же сами, рядочком, поплыли бы к яме, что выкопана на конце огорода! А ты только стоишь где-нибудь в теньке на ветерочке, чтоб не сильно навозным духом несло, и слегка так это все дело направляешь. Главное-то, что для такой работы и магии-то много не надо – так, самую чуточку.

Но даже если бы на сегодня у девушек эта самая «чуточка» и насобиралась, то воспользоваться они бы ею не смогли. И пришлось им подтыкать юбки, покрепче ухватывать вилы и как самым что ни на есть простым селянкам браться за дело вручную.

Эль направилась в овечий загон.

Через какое-то время она поняла, что процесс перекладывания содержимого загона в корзину не идет – круглые сухие какахи сыпятся меж зубьев вил, как горох, и складироваться упорно не желают. Так что пришлось ей идти и брать лопату.

А когда она вернулась, посреди хлева стоял отец и с веселой улыбкой обозревал не вполне заметные результаты их труда.

– Что, девоньки мои, трудно вам без магии-то? Но иногда для разнообразия надо попробовать и без нее пожить. Большинство людей как то же справляется? А чтоб нескучно было, я пришел вам помочь, – и после этих слов, подхватив оставленные Эль вилы, направился к загону с маткой и поросятами.

– Альен, а тебя потом бабульки не заругают?!! – воскликнула Рива.

– А когда меня твои бабульки ругали?! – задорно ответил он, и подмигнул девушкам.

«– Конечно, кто ж отца ругать будет? Мама, чей поди, пожурит слегка, что пожалел их – дурех, не дал прочувствовать всю тяжесть безмагической жизни. А бабушка, так та, как обычно, вообще рукой махнет на доброту зятеву».

А отец тем временем аккуратно перенес похрюкивающих поросяток в соседний загон и переманил туда же и маму-свинку. А взявшись за дело, запел.

Сколько Эль себя помнила, он всегда себя так вел – делал то, что считал нужным, не оглядываясь на других, и всегда с веселой песней.

Нудных баллад про старые времена, битвы разные и героев с их подвигами он не любил. А пел все больше задорные и легкие песенки. Про веселого башмачника, который умел делать такие башмаки, которые кто не оденет, так в пляс в них пускается. Про жадного стражника, что стоя на городских воротах брал лишнюю деньгу со всех. А потом, не признав собственного графа, взял и с него, конечно же, поплатившись сразу за свою жадность. И как погнали того по улицам города по указу графа, а горожане, у кого он лишнюю монетку взял, норовили кинуть в него – кто гнилым помидором, кто тухлым яйцом, а кто и камнем.

Вот и сегодня отец затянул песенку про глупую, но добрую цветочницу:

 
Милая дева продавала цветы
На площади у фонтана
«– Купите! Купите!» – просила она:
«– Я утром их собирала!»
Предложила служке пару,
А он и говорит – дай мне даром,
Я спалю его на огонечке и вымолю тебе дружочка!
Ля-ля-ля, глупа она была и цветочки отдала!
 
 
Милая дева продавала цветы
На площади у фонтана
«– Купите! Купите!» – просила она:
«– Я утром их собирала!»
Предложила тетке пару,
А она и говорит – дай мне даром,
Я схожу на могилку к сыну, помяну его красиво!
Ля-ля-ля, добра она была и цветочки отдала!
 
 
Милая дева продавала цветы
На площади у фонтана
«– Купите! Купите!» – просила она:
«– Я утром их собирала!»
Предложила торговцу пару,
А он и говорит – дай мне даром,
Я посля приду и ленту тебе подарю!
Ля-ля-ля, глупа она была и цветочки отдала!
 
 
Милая дева продавала цветы
На площади у фонтана
«– Купите! Купите!» – просила она:
«– Я утром их собирала!»
Предложила парню пару,
А он и говорит – дай мне даром,
У меня подружка есть, ухажеров у ней не счесть!
Ля-ля-ля, добра она была и цветочки отдала!
 

Уже на втором куплете Эль и Рива подхватили легкий мотивчик и стали подпевать. А как отец и говорил – с песней дело и легче и быстрее делается.

А незамысловатая песенка была длинной и в каждой местности ее пели по-разному. Теперь же они вспоминали все когда-то слышанные куплеты да еще парочку придумали сами – по ходу. Собственно, с такими песенками всегда так и случается – кто-то что-то вспоминает, а подзабыв, придумывает свое.

Главное это запев про то, что цветочница отдает разным людям цветы даром, то по доброте своей, то по глупости. И всегда одинаковое окончание, что за ней в это время наблюдает бравый солдат, который сначала хочет взять пригожую девицу замуж, но увидев, как она все раздает, решает, что расточительная жена ему не нужна.

На последнем куплете они все дружно смеялись, не замечая усталости, а вот дело было сделано!

«– С папой так всегда – легко и весело!», – думала Эль, наблюдая как он, возвращая поросяток в родной загон, приговаривает что-то добрым голосом и чешет каждому между ушек.

Она очень любила отца. И если послушать тихий голосок, маленьким «жучком» живущий в ее душе, который она, конечно же, не слушала, то любила она его покрепче матери.

Мама была для нее – ясным солнышком, к которому стремишься и о котором мечтаешь. Но, к сожалению, в жизни Эль был период в котором, как и настоящее солнце, мама была далека и недоступна.

После, когда подросла, взрослым разумом девушка приняла и поняла причины заставившие мать покинуть их с отцом, но тот маленький и гадкий жучок в ее душе, который поселился там в день материного ухода, помимо воли самой Эль, норовил периодически вылезти и напомнить о себе тихим голоском.

А тот день, перевернувший все с ног на голову в ее жизни, Эль не забудет никогда.

Они – мама, папа и она, их маленькая дочь, жили в тихом приморском городке, в часе неспешной езды от Старого Эльмера. Да, еще с ними жил тогда кот. Обычный такой, рыжий – летом облезлый, зимой пушистый и толстый, в общем, какой в каждом доме на их улице имелся. И звали его Барс.

Их маленький городок когда-то образовался рядом с древним еще эльфийским поместьем, и даже свое название взял от нее – Литас, что на староэльфийском языке значило – взморье.

И состоял тот городишка из небольшой площади, где кроме храма Светлого, пожарной вышки и почтовой станции, высились еще с десяток вполне городских особнячков, а вот все остальные дома, вдоль разбегающихся в разные стороны улиц, как только обычными деревенскими коттеджами назвать было и нельзя.

Вот и их домик, в котором они тогда жили, был таким же – небольшим и скромным. Всего-то кухня и общая комната внизу да под самой крышей две спальни – ее и родительская. Но зато вокруг него был чудесный садик с самыми красивыми цветами в округе!

Само древнее поместье легкими воздушными строениями раскинулось чуть в стороне от городка на высоком обрывистом берегу и давно уж принадлежало кому-то из человеческой знати. Кому? Эль, в ее четыре зимы, было совершенно не интересно. А вот то, что недалеко от него располагалась вытесанная прямо в камне обрыва лестница, спускающаяся к самой кромке прибоя – очень даже! Они с мамой часто ходили туда гулять.

Их жизнь в этом тихом сонном городишке была спокойна и упорядочена. Но сказать или подумать так мог только взрослый человек, а для ребенка, которой другой и не знал, она была просто привычной – текущей изо дня в день по накатанной дорожке.

Отец обычно сразу после утренней трапезы уезжал в Эльмер, где, как знала Эль, у него была своя лавка. А они с мамой оставались хозяйничать дома.

Сразу после еды отец шел седлать лошадку, а они с мамочкой выходили на крыльцо его провожать. Папа никогда не уезжал без того чтоб не одарить своих любимых девочек, как он их называл, прощальными поцелуями. Маме доставался поцелуй в губы, а ей, Эльмери, целых два – в обе щечки.

А потом они стояли и махали ему рукой, пока он не скрывался за поворотом, и возвращались в дом к своим «женским» делам. Мама, спросив маленькую Эль какой танец она сегодня предпочитает – сарабанду или павану, отправляла по дому веник «танцевать» в предложенном ритме, а сама бралась за приготовление вечерней трапезы. Малышка же, по мере сил и умений ей помогала. Ну, а Бася, к тому времени напившись молочка, уходил заниматься уже своими делами – кошачьими.

Мамочка у Эльмери была волшебницей, и малышка очень этим гордилась. Но ей почему-то строго-настрого запрещалось об этом говорить с друзьями и подружками. Девочка очень сожалела, но наказ родителей выполняла.

И вот, когда в доме уже было прибрано, а еда на вечер приготовлена, они с мамой отправлялись гулять. Иногда они ходили в поля и луга, раскинувшиеся за городом. Иногда в лес к ручью. А иногда и к морю.

Везде, где бы они ни гуляли, мама собирала и показывала малышке разные травы и растения, говоря, что и ей, когда она вырастит, знания о них пригодятся.

Эльмери было конечно интересно и, как всегда бывает в детстве, очень мечталось побыстрее вырасти и стать такой же, как мама волшебницей. Но короткие детские мыслишки быстро уставали запоминать приметы и различия травок и девочка вскоре начинала утомляться.

Поэтому-то она и любила больше всего гулять у моря. Там растений почти никаких не росло, и мамино внимание принадлежало исключительно дочери. А собирали они только ракушки и красивые камешки, что было уже игрой, а не учебой.

К воде они спускались по той самой древней эльфийской лестнице. Берег в этих местах состоял из гладких обтесанных водой камешков, размером с пол кулачка Эль, и идти по такому пляжу в мелкой шуршащей волне было приятно. А под ногами всегда можно было найти что-нибудь очень интересное и нужное! По крайней мере, по разуменью малышки.

Но в некоторых местах, где высокий берег подступал особенно близко к морю, выдвинув из себя скошенные уступчатые плиты, характер его менялся, и под ногами оказывались не мелкие камешки, а те же самые ребристые пласты, только не острые, как на стене, а сглаженные и обмытые волнами.

Вот в таких местах обычно происходило много интересного! В скошенных ступенях плит часто попадались разные вещи, заброшенные сюда особо резвой волной и застрявшие между камнями. Только обувки разномастной они находили несчетное число! Здесь попадались и деревянные сабо, и заскорузлые кожаные башмаки, и даже, однажды, они нашли очень красивую парчовую дамскую туфельку. А уж посуды деревянной и не счесть! Разной – и самой простой, и резной, и с остатками красочных рисунков. И даже как-то нашли хрустальную заткнутую пробкой бутылку, в которой еще плескалось с полстакана какой-то красненькой водички.

А еще в каменных канавках, как правило, лежали уже не только мелкие голышики, а и вполне увесистые камни – и с два папиных кулака, и с лошадиную голову. И если такой камень можно было приподнять, то они так и делали. А потом заглядывали под него и искали крабов. Эти быстрые тварьки всегда пытались сбежать от них, смешно перебирая ножками, которые торчали выше их головы… или тельца. Малышка все никак не могла уразуметь, как это может быть одним и тем же.

Когда они ловили одного такого, то держа аккуратненько его за голову… то есть за тельце, подсовывали ему в клешню то палочку, то веточку водоросли, а то и прядь волос с маминой косы. А потом, наигравшись, отпускали. Потому что крабики на самом деле были маленькие и жалкие, а уж улепетывали от них, как от страшных чудовищ. И Эль тогда очень веселилась – это как же она, такая крохотная, может кому-то чудовищем казаться!

А после игры с крабами они усаживались на заветный камень, на который еще маме, подобрав юбку, нужно было перенести Эль, и сидя на нем, съедали хлеб с сыром, захваченные из дому, следя за тем, как вокруг них резвятся маленькие рыбки. Эта игра тоже очень нравилась Эльмери. Было весело и интересно смотреть, как рыбки серебристым веером разлетались от них, если она вдруг опускала ножку в воду. И наоборот, «сбегались» в неимоверном количестве, если она кидала туда крошки от хлебушка.

Когда хлебушек был съеден, ими и рыбками, они с мамой принимались рассматривать плывущие мимо кораблики и гадать, откуда те плывут и какой груз везут.

А еще, на том камне мама всегда предлагала поиграть с ветерком. Она вынимала из косы ленту и, взяв ее двумя пальцами за кончик, пускала стелиться по морскому бризу. А Эль должна была, подставив ладошки и прося ветерок послушаться, направлять ленточку или в другую сторону, или закрутиться в спираль, или обвиснуть так, как если бы к ней был привязан камешек.

Уже гораздо позже, много зим спустя, девушка поняла, что таким образом мама знакомила ее, малышку Эльмери, с доставшейся ей стихией.

В тот злосчастный день они тоже ходили к морю. И все было как обычно – и поиск сокровищ, и ловля крабов, и посиделки с серебряными рыбками. Эти последние часы, проведенные с мамой, девушка помнила очень хорошо. Ведь на протяжении многих последующих зим они всплывали в ее сознании снова и снова, доводя до слез. А «добыча» от той прогулки и по сей день в мельчайших деталях стояла перед глазами! Тонкие мамины пальцы перебирают на ладонях Эль розоватую, полупрозрачную, чуть ребристую ракушку, шероховатый зеленый камешек с белыми прожилками и немного попорченную морской водой костяную пробку для бутыли, вырезанную в виде птицы.

А тогда, еще не ведая о грядущем расставании, они веселые возвращались с берега домой. Им и нужно-то было пройти вдоль ограды старого поместья по улице, прилегающей к нему и выходящей на площадь, и оттуда уже свернуть на свою.

На площади они решили зайти в храм, поджечь на жертвенном огне во Славу Создателя тот цветущий тимьян, что мама насобирала на косогоре.

Но, когда они только стали подниматься по широким ступеням, к ним навстречу вышел настоятель и встал у них на пути.

Описать его, в свои четыре зимы, маленькая Эльмери не смогла бы. Все, что приходило тогда ей в голову при взгляде на него – это определение «противный дядька».

А сам «противный дядька» в это время, растопырив руки, загораживал им проход в храм и кричал на маму:

– Не пущу! Не позволю ведьме присутствием своим пачкать благость Дома Светлого! Уходи отсюда! И отродье свое забирай с собой!

Не особо понимая, что происходит, но слыша, как любимую мамочку обзывают ведьмой, Эль, сжав кулачки, выскочила вперед:

– Мама не ведьма – мама волшебница! – прокричала она, набрасываясь на того.

Недолго думая, служитель размахнулся и ударил девочку по щеке. В голове малышки все зазвенело, и она упала, ударившись спинкой еще и о камень крыльца.

Что потом сделала мама, Эль не видела сквозь выступившие слезы, но «противный дядька» заверещал дурным голосом и унесся вглубь храма, не забыв захлопнуть за собой дверь. Мамочка же подняла ее на руки и, приговаривая ласковые слова, понесла домой.

А вечером, когда они все втроем сидели за вечерней трапезой, не постучав, как положено в дверь, и не спросившись, к ним в дом ворвались тот самый «противный дядька» и несколько солдат.

Солдаты встали вокруг стола, а дядька начал что-то кричать матери и отцу, постоянно упоминая ведьм и колдовство. Папа, недолго думая, подхватил ее, Эль, и унес на второй этаж в спальню. И наказал сидеть тихо и к взрослым не выходить.

Эльмери и сидела… сколько-то, и слушала вопли дядьки и тихие спокойные возражения родителей, ничего, собственно, не понимая. А потом, решив, что она уже насиделась, тихонечко направилась к лестнице.

Подкравшись к самым ступеням, малышка осторожно сквозь балясины перил окинула взглядом нижнюю комнату.

А там кое-что изменилось. Солдаты сбились в кучу, вжавшись в простенок между окнами. А «противный дядька», который оказался в этой куче крайним, таращил глаза на что-то, что находилось над ним и молча, раскрывал и закрывал рот, как рыбка, вытащенная из воды.

Эль немножко переместилась и заглянула меж других опор.

Теперь ей стало видно, что дядька таращится на трех огненных змеев, которые изгибая тела, через всю комнату тянулись к нему и солдатам из камина. А из открытых пастей тех змей струились раздвоенные языки. Лившийся с них жар шевелил воздух и делал его похожим на водичку.

А мама стояла перед ним и что-то тихо говорила.

А когда дядька качнул согласно головой, она повела руками и отослала двух змей обратно в камин, а третью, самую здоровенную заставила отодвинуться. Солдаты и дядька кинулись вон из дома.

Эльмери знала, что мама умеет управлять огнем, но что бы вот так, такими красивыми и сильными змейками – ни в жизнь бы не догадалась! Малышка кубарем скатилась с лестницы и кинулась к ней, восторженно рассказывая о своей радости за ее такие дивные умения! Но родители почему-то счастья дочери не разделяли, а были сумрачны и молчаливы. А мама нагрела ей молока, накапала туда каких-то капелек и заставила выпить.

Что происходило потом, девочка уже помнила смутно – ей вдруг сильно захотелось спать, и не огненные змейки, ни «противный дядька», ни солдаты с пиками, ее больше не волновали.

И последнее, что запомнила Эль из того плохого дня – это склонившееся над ней, уже лежащей в постели, лицо матери. Мама плакала и что-то ей говорила. Но вот что? Малышка так и не распознала, потому что глазки ее закрывались, а мыслишки уплывали по мерным волнам на кораблике сна.

А утром или вернее ночью, потому что за окошком еще было темно, ее разбудил отец.

Осознать то, что он осунулся, глаза его запали и обведены темным, а волосы и светлая, обычно аккуратная бородка всклочены, малышка, конечно, не могла. Но то, что отец как-то не так выглядит и вид его ужасен – это она поняла сразу. И то, что случилось что-то плохое и непоправимое – тоже.

– Мама! Где моя мамочка?! – закричала Эль, каким-то чутьем поняв, что той не только нет рядом, но и нигде в доме.

– Папа, миленький, любименький, где моя мамочка?! – голосила она, вырываясь из отцовских объятий. – Ее забрал противный дядька?! Почему красивые змейки не спасли ее? Почему ты не защитил ее?!

– Элюшка, доченька, мама просто уехала. Ее никто не забирал! – отвечал отец, сам чуть не плача.

– Почему она уехала без нас?! Она что, больше нас не любит?!

– Любит, солнышко, любит. Потому и уехала. Так надо! – говорил отец, прижимая ее к себе и не давая вырваться и бежать на улицу, догонять мать.

Эту фразу: «Так надо!» Эль ненавидела до сих пор. Кому надо? Зачем надо? Этого она порой не могла понять и взрослым-то умом, а что уж говорить о девочке, которой всего четыре зимы?

А тогда, в объятиях отца, просто почувствовала, как вокруг нее сгустились черные тени, которые и отгородили ее светлую и радостную сегодняшнюю жизнь непроглядной стеной от будущего.

Потом, после того как они кое-как потрапезничали холодной простоквашей и вчерашним хлебом, она стояла у порога возле груженой доверху телеги и ждала пока отец закончит заколачивать досками двери и окна их дома.

Поняв, что они уезжают из их домика, малышка было кинулась искать кота, но папа остановил ее, сказав, что тот ушел с мамой. Это дополнительное предательство тогда тоже больно ударило по девочке, усугубив обиду на мать.

К тому моменту уже рассвело, и за забором стал собираться народ. Люди, которые еще вчера были к ним доброжелательны и по-соседски внимательны, теперь выкрикивали в их сторону злые слова и бросали недобрые взгляды через ограду. А когда они выехали за ворота, мальчишки и девчонки, еще вчера бывшие малышке друзьями, вдруг принялись кидать камни в сидевшую поверх вещей на телеге Эль, выкрикивая при этом:

– Ведьмино отродье! Поганка вонючая! Уезжай отсюда к своей мамочке-отравительнице!

А еще за спинами соседских теток Эльмери разглядела «противного дядьку», тот стоял и ухмылялся – гадко и довольно.

Большего она разглядеть не успела, отец развернулся и накинул на нее одеяла, укрыв от сыпавшихся со всех сторон камней. А сам, понукая лошадь, погнал к дороге на Старый Эльмер. Что их окружало в пути, девочка не помнила – те черные тени, что окружили ее еще с утра да горькие слезы ничего толком ей разглядеть и не дали.

Поселились они на одной из торговых улиц Эльмера, в комнатах над лавкой отца. Как он пытался объяснить дочери, место это, в старой, еще эльфийской части города, считалось очень хорошим. Но малышке, привыкшей к просторам сельской местности, это «хорошее место» казалось тесным, темным и грязным.

Улица, зажатая между домами древней постройки, виделась ей узкой, по сравнению с той на которой она привыкла играть в мяч и догонялки. Сновавший по ней туда-сюда народ, и пеший, и конный, и на повозках, не позволил бы, не то что в мяч поиграть, а и просто пройтись без сопровождения четырехгодовалой малышке. А солнышко было теперь уж совсем редким гостем у них. На второй и третий этаж их нового жилья оно еще заглядывало на часик с утра, а вот на нижний, в лавку, и не пыталось.

Жизнь Эль тоже сильно изменилась. Если раньше она большую часть дня проводила с мамой, то теперь, когда та уехала от них, а отец, как и прежде, целый день проводил в лавке, девочке пришлось привыкать к новой воспитательнице. Для присмотра за маленькой дочерью и домом отец нанял одинокую соседку – тетку Медвяну.

Женщина эта, нося такое имя, что даже у маленькой Эльмери возникал образ большой, мягкой и светловолосой тети, на самом деле была невысокой, щупленькой и темненькой, и своим видом напоминала скорее юркого мышонка, чем текучий мед.

Да и одинокой она, в общем-то, не была, а имела и мужа, и сыновей, и дочь. Просто мужчины ее были моряками и почти все месяцы в году проводили в море. А взрослая дочь, выйдя замуж, уж несколько зим как перебралась из родительского дома на собственную ферму.

И жила тетка Медвяна неплохо и небедно – в своем особнячке и в достатке, так как муж ее был капитаном торговой галеи и в деньгах они особой нужды никогда не испытывали. Но вот многомесячное одиночество женщину тяготило очень. Потому и приняла она предложение вдового соседа стать воспитательницей его дочери и экономкой в доме.

К маленькой сиротке, каковой она считала Эль, за неимением возможности часто видится с внуками, тетка быстро привязалась и была с ней добра и заботлива.

Малышке было сложней – слишком много чужого и незнакомого теперь ее окружало. Да и болезненный опыт, полученный от предательства соседских ребят, даром не прошел. Она теперь остерегалась всего неизвестного и на контакт с новыми людьми шла плохо, побаиваясь изменчивости их настроения.

Да еще, где-то через десятницу, когда их жизнь вошла в более-менее привычную колею, случилось первое пробуждение того поганого «жучка-червячка», что посилился в ее душе в утро ухода матери.

В тот день она вдруг обнаружила, что отец сильно изменился. До этого за своими переживаниями, частыми слезами и вынужденным общением с тетушкой Медвяной она как-то этого не замечала.

Но, как было сказано выше, прошло время и события дня стали занимать положенные им привычные «полочки», оставляя минуты и часы на раздумья.

И вот, как-то за вечерней трапезой Эль вдруг приметила, что отец больше не смеется, не балагурит и не напевает, как бывало раньше. А просто сидит и мерно отправляет в рот ложку за ложкой, даже, кажется, не чувствуя вкуса еды. И взгляд его замерших на одной точке глаз при этом был равнодушным и «неживым». Малышка была поражена своим открытием. И со свойственной ребенку простотой и бескомпромиссностью записала это новое горе на счет бросившей их матери. А «жучок-червячок» получил свою первую пищу.

А вскоре он получил и новую порцию, когда она поняла, что тетка Медвяна, к которой Эль стала к тому времени привыкать, ее жалеет, считая, что мама у малышки умерла. И сказать-то на это было ничего нельзя, так как отец строго-настрого запретил ей кому-либо рассказывать правду.

И только спустя пару месяцев ситуация стала меняться.

А толчком к этому послужил пирог, который хоть и под присмотром тетушки, но был испечен Эль собственными руками. С того момента, как подала девочка свое кособокенькое творение к столу, все и сдвинулось с мертвой точки. Отец как проснулся! И весь вечер, что они втроем просидели за трапезой, он откусывал по кусочку и улыбался. А еще не переставал нахваливать сей шедевр и шутить:

– Ох! Что за доченька у меня! Просто умница! Хозяюшкой растет – папе на радость! Может при такой мастерице мне ковровую лавку в булушную переделать, а?! – и они все вместе смеялись, чего уж давно не делали. Только на месте мамы сидела тетка Медвяна, довольно поглядывавшая на воспитанницу и хозяина.

И с того дня стал отец, как прежде – веселым и легким на подъем. И песенки опять начал петь, смеша и задоря дочь. Только изредка теперь ловила Эль тот неприятный остановившийся взгляд – как будто уходил отец, не двигаясь с места, в какие-то глубокие и темные пещеры, где обитали мерзкие и страшные твари.

Но и эти взгляды со временем ушли в небытие, и потекла их жизнь дальше. По-новому привычная, она, как и та – старая, имела и свои трудности, и свои радости.

Из трудностей было то, что отец, заняв под жилье верхние комнаты, не мог теперь держать в лавке столько же продавцов и приказчиков, и сам был вынужден много работать, не позволяя себе даже редкого выходного. Приходилось ему, и уезжать на несколько дней в другие города, чего раньше, как помнила Эль, он не делал.

Но дело его, в общем-то, шло неплохо. Лавка процветала, и девочка со временем тоже стала там бывать. Помогая отцу разбирать новые товары, она постепенно узнавала много нового – как доставляли их, из каких стран, из чего сделана та или другая вещь, сколько стоит и до какой цены можно опуститься, торгуясь за нее.

А ковры были разными. И огромные яркие полотнища, привезенные из-за Заревого моря, сотканные из мягкого пуха каких-то неизвестных малышке козликов. И фигурные шелковые с Ларгарских островов – нежнейшие и прохладные на ощупь, как морская вода. А были и половички, вязанные местными крестьянками из колючей шерсти обычных овечек, что паслись разноцветными отарами в окрестностях города.

К радостным событиям их жизни, помимо помощи отцу, Эль относила и прогулки с теткой Медвяной. Хотя теперь они проходили ни в лесах и лугах, а по улицам Эльмера, девочка и их научилась любить, постепенно привыкая к городу, раскрывая для себя его древнюю красоту и разнообразие.

Как и прежде, некоторые прогулки и сейчас случались у моря. Правда, теперь они пролегали не по галечному пляжу, а по закованной в резной камень набережной. И пахло там все больше не солоноватой свежестью, а тухлой рыбой, стоялой водой и подгнившими овощами с продуктовых барж.

Но с другой стороны, корабли и галеи проплывали здесь, казалось, на расстоянии вытянутой руки и разглядеть их можно было во всех подробностях. А Эльмери к этому времени становилась все старше, относительно тех уплывающих вдаль времен, когда они гуляли с мамой. И рассказы тетушки Медвяны о кораблях и далеких странах были гораздо содержательней тех, что девочка слышала в раннем детстве. А уж разных историй для воспитанницы у нее, жены и матери моряков, было припасено достаточно. Главное, чтоб время нашлось, да случай представился.

И вот подступили дни, когда мамино лицо совсем забылось. Только иногда, когда девочка глядела на себя в зеркало, что-то такое – знакомое и причиняющее боль, всплывало перед глазами. Недаром папа часто с тоской поминал, будя в душе девочки гадкого «жучка», что она сильно на мать похожа.

Да еще во снах. Там, в этих сновидениях, черные тени раздвигались, как занавески на окнах поутру, и открывали ее, Эль, вместе с мамой, как раньше, собирающих травы, кормящих рыбок с камня или танцующих посреди комнаты менуэт вместе с метлой.