Текст книги "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море"

Автор книги: Анна Вербовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

– Домой тебе, пожалуй, пора, – вздохнула баба Дуня, – Загостился у нас… а ну-ка, внучка!

Прося послушно стянула с бабушкиной ноги разноцветный полосатый чулок и взмахнула им в сторону земли. Чулок стал расти, расти, удлиняться, вытягиваться – пока не превратился в пологую гладкую радугу, одним концом упирающуюся прямо в Серафимино крыльцо.

– Приходи ещё, – попросила Прося Веньку, – А то мне до зимы делать нечего.

– Как это?

– Ну, это ж я зимой вьюгой свищу и порошу гоняю, в ребят снежками пуляюсь. А сейчас снежков нет. Скучаю я…

– Дай, что ли, обниму тебя на прощание! – Авдотья Свиридовна отбросила в сторону свою лейку, отчего она тут же вылила на землю целый ливень воды, – Когда ещё свидимся?

Она прижала к груди Веньку и шепнула ему в самое ухо:

– Хорошая у тебя мечта, Вениамин Иванович! Просто замечательная!

– А откуда вы…

– Ты, главное, верь в неё, в мечту эту. И в себя верь. А на море синее я бы тоже посмотреть не отказалась…

Тут она подвела Веньку к краю облака, усадила на радугу и толкнула в спину хорошенько.

У-у-ух-х-х!!! – засвистел в ушах ветер.

Уи-и-и-и-и!!! – полетел, заскользил Венька вниз по радуге.

– Верь! – кричала ему сверху баба Дуня, – В себя, главное, ве-е-ерь!!!

– …верь, – раздался над Венькиным ухом Серафимин голос, – Проверь, говорю, часы-то! Часа три уже, поди, пополудни, а внучок всё спит и спит, как убиенный.

Венька глубоко вздохнул и в нос ему забились клочья шерсти, нещадно пропахшей болотной тиной. Он открыл глаза. Голова его всё так же лежала на зелёном плече Самсона. Сверху смотрели встревоженные и сморщенные лица Матрёны, Нюры и Серафимы. Домовой Добрыня, как веером, размахивал над Венькой своей мухобойкой, пытаясь привести его в чувства.

Глава 11. Печная труба и чистая совесть.

– Очухался! Ну, и слава богу!– всплеснула руками бабушка Серафима, – А я уж думала, опять у тебя припадок!

– Долго ж ты, Вениамин Иванович, спал! – пискнула бабка Нюра.

– Тот крепко спит, – заметила на это Матрёна, – у кого совесть чистая.

– У меня! У меня чистая! – подскочил с места Добрыня, – Я, знаешь, сколько спать могу! Сплю и во сне совесть свою до блеска ваксой и керосином начищаю! Целыми днями!

– Днями спишь, а ночами колобродишь, – проворчала Серафима, – колотушкой своей стучишь.

– А как же без колотушки?! – от возмущения домовой даже подпрыгнул и кубарем пять раз вокруг себя перевернулся, – Как без неё жить? Вот я сейчас…

Добрыня поискал у себя за пазухой, вытянул инструмент, руку отвёл в нужную позицию…

Бам-м-м!!! – грохнула об Добрынину голову колотушка, будто выстрелила.

– А-а-а-а-а-а-ах!!! – ахнули все хором.

Потому что Венька… неуклюжий, толстый Венька… тот самый Венька, что ни прыгать, ни бегать, ни через козла на физкультуре перескочить…

В общем, взлетел он от удара этой колотушки, будто его катапультировали. До самой крыши долетел и завис в районе печной трубы, как лёгкий воздушный шарик.

– Как же так, Вениамин Иванович? – встревожилась бабушка Серафима, – Как это у тебя получилось?

– Не зна-а-аю…, – крикнул Венька сверху слабым голосом.

– Я знаю! – самоуверенно заявила бабка Нюра, – Ничего он не ел со вчерашнего дня. Потому пустота в нём и образовалась. А там, где пустота, там и невесомость.

– Много ты про невесомость понимаешь! – взвился от негодования домовой, он вообще конкуренции не терпел в учёных вопросах, – Невесомость бывает только в космических дырах. Потому что там весов нет и взвесить не на чем. А у нас тут хоть и дыра глухоманная, а весы какие-никакие имеются. Вон у меня за печкой безмен завалялся. Хоть сейчас притащу и твоего Вениамина Ивановича по всем правилам завешу. Если достану, конечно. Что-то он высоко для первого раза забрался.

И правда, высоковато. Венька парил едва живой над домом и с ужасом смотрел вниз.

– Ай! Ай-ай-ай! Помогите! – вопил он, бултыхаясь в воздухе, как в проруби, – Снимите! Спасите!

– А ты, Вениамин Иванович, за трубу! – подсказал Добрыня, – За трубу схватись, к ней подтянись, толстым боком прижмись. Труба тёплая! Заодно и погреешься.

Венька дёрнулся в сторону печной трубы. Принялся загребать руками, дрыгать ногами – вроде как вплавь собрался.

– Правее! – командовал снизу Добрыня.

– Левее! – подсказывала бабка Нюра.

– Прямо! – корректировала Венькин полёт Матрёна, – Туловище вместе с головой вперёд нацель и никуда не сворачивай!

Только всё это было без толку. Венькины телодвижения и полётом-то можно было назвать с большой натяжкой.

– Ох-х-х… ах-х-х… ух-х-х…, – кряхтел Венька, елозя по воздуху на пузе и не продвигаясь вперёд ни на миллиметр.

– Правее! Левее! Прямее! – не унимался хитрый Добрыня и аж подпрыгивал от удовольствия, – Ой!!!

Получив от Серафимы подзатыльник, он сразу присмирел и посерьёзнел.

– Чего, хозяюшка, изволите?

– Хватит над дитём издеваться! Спасать внучонка надо!

Спасать – дело хорошее. Все разом за него и взялись: от земли оттолкнулись и в полной боеготовности на выручку Веньке устремились. Бабка Матрёна взлетела, как сверхзвуковой самолёт – с грохотом, клубами пыли и завихрениями. Домовой долго около земли вертелся, крутился, выкаблучивался и круги над двором нарезал – вроде как разведку производил и план местности изучал досконально. Нюрка – та с тихим жужжанием стартовала и первая до Веньки добралась. Уселась ему на спину, за шею ухватилась и заверещала победно:

– Спасла! Спасла! Я первая!

– Где ж ты его спасла-то? – Серафима вовремя подлетела и спихнула бабку Нюру с Венькиной спины, – Задушишь его, дурёха!

Тут и остальные до места происшествия добрались. Общими усилиями Веньку подхватили, простыню под него подсунули и спустили вниз, как в мягкой колыбели. Даже русалка тётя Груша помогала – за один конец простыню держала, хвостом размахивала и стройный стан изгибала, в общем, молодую прыть свою всем демонстрировала.

– Ну, внучок, с почином! – поздравила Веньку бабушка Серафима, лишь только они оказались на земле.

А бабка Нюра весело чирикнула:

– Ничего! Лиха беда начало!

– Бе-е-е… а-а-а… о-о-о…, – тряс головой Венька и, с трудом приходя в себя, глаза на своих спасителей таращил, – Ко-о-о… е-е-е… и-и-и…

– Ну, да, – закивала бабка Матрёна, – Первый блин, как говорится, комом… зато второй…

– Ой! – заверещала Серафима, на ноги вскочила и с криком «блины мои, блины!» в дом бросилась.

Глава 12. Первый блин комом, второй – друзьям и знакомым.

К счастью, блины Серафимины сгореть до конца не успели. Так только, чуток по краям обуглились. Ну да ничего, есть можно. Венька-то после такого потрясения сразу на них набросился: и со сметаной ел, и с вареньем, и с гречишным мёдом.

– Выдумала всё мама. Нет у меня никакой аллергии, – приговаривал Венька, обмакивая в жбан с мёдом то ли десятый, то ли двадцать пятый блин.

Да только кто их, те блины, считал-то?

– Ешьте, гости дорогие, угощайтесь, – приговаривала Серафима, – Такой праздник у нас!

Гости и ели, и угощались, и квасом-морсом Серафимины блины запивали. И гостей был полон дом: и Матрёна, и бабка Нюра, и Пантелеймон в обнимку с ослом Василием. Даже Афанасий Горыныч не побрезговал – на пять минут заглянул. Только в этот раз был Горыныч тихий, головы свои, как перчатки, не менял и почём зря не ругался. И засиживаться долго не стал, потому как ему роман сочинять было надо.

– У меня там ещё полсамосвала бумаги чистой осталось, – печально пожаловался он Веньке, – да чернил четыре бочки. Надо это всё как-то оприходовать. Вот, целыми днями и пишу.

– Про что пишешь-то? – поинтересовалась бабушка Серафима.

– Про жизнь, – вздохнул Горыныч, шляпу свою нацепил, портфель к животу прижал и бочком-бочком к двери направился.

– Ты бы лучше про нас написал! – пискнула ему вдогонку бабка Нюра.

– Что про вас писать? – тоскливо усмехнулся Горыныч, со скрипом прикрывая за собой дверь, – Скучно у вас. Ничего интересного…

– У на-а-ас?! Ничего-о-о?! – возмутилась бабушка Серафима, – Да у нас Вениамин Иванович сегодня в воздух взлетел! Праздник у нас! Радость-то какая!

И стали тут все Веньку поздравлять, обнимать-целовать, по спине хлопать, за щёки щипать и за уши, как именинника, дёргать. В общем, как будто он настоящий герой или подвиг какой совершил. Веньке стало даже не по себе.

– Славься, наш славный летун! – вопил на весь дом Добрыня, восхваляя Веньку.

А Матрёна с Нюркой тут же подхватывали:

– Лети, наш летучий хвастун!

Про хвастуна – это они, конечно, загнули. Никаким хвастуном Венька не был. Даже наоборот. Он краснел, бледнел, смущался и не мог выдавить из себя ни слова. Молчал, даже когда все вокруг опять взялись за старое и к нему, как банные листы, приставать стали.

– Интересно, – задушевным голосом допытывалась у Веньки бабка Матрёна, – Что же всё-таки за мечта великая тебя в небеса подняла? В балет со мной пойдёшь или водолазом, как Нюрка, будешь?

– Водолазом! – подпрыгивала Нюрка, – Водолазом!

– Признайся, я никому не скажу, – подкрадывался сбоку домовой, – В кого влюбился-то? Неужто в тётю Грушу?

– Отстаньте вы от человека! – отгоняла всех от Веньки бабушка Серафима, – Не видите, радость ему выпала и крылья дала!

А Венька и сам не понимал, как это всё произошло и почему он вдруг оказался в воздухе. Просто – раз! – ударил Добрыня колотушкой, и в тот же миг какая-то сила подняла его, Веньку, оторвала от земли и вверх подбросила. А уж что это за сила была, он осмыслить не мог. И управлять этой силой не умел. И что с ней делать дальше, не ведал.

«Попробовать, что ли, ещё раз?» – подумалось Веньке.

Подумалось, да не осуществилось. То ли блинов он объелся и отяжелел сверх меры… то ли случайность в тот раз вышла… но только как ни пыжился Венька, как ни старался свой зад от скамейки оторвать…

– Может, всё-таки, пинка, – доверительно шепнул Добрыня, заметив Венькины бесплодные усилия.

– Нет уж, я сам!

Он вообще-то гордый был, Венька. Хоть и толстый. А может, как раз, наоборот, именно поэтому.

– Ну, сам так сам, – согласился Добрыня, – Только я бы на твоём месте получше ручонками махал. Вроде как бабочка крылышками. Или как муха… ха… ха… ха…

Хлоп! – домовой прихлопнул задремавшую на кувшине с морсом муху.

Бдзы-ы-ынь! – кувшин упал на пол, разлетевшись на мелкие кусочки.

Блямс! – подкинуло Веньку к самому потолку и оставило его там колыхаться беспомощно.

– Что делается! – поразилась Серафима.

И все поразились. И удивились несказанно. А бабка Матрёна мудрёно заметила:

– Это уже не мечта, а на постном масле ерунда получается!

– Тут лекарь нужен, – предположила бабка Нюра.

– Не-е-е, – возразила Матрёна, – Не лекарь, а доктор.

– Дантист! – уточнил Пантелеймон.

Глава 13. Доктор Таблеткин и лекарь Бубенцов.

Доктор Таблеткин прикатил на своём тарантасе сразу – как только бабка Нюра за ним в соседнюю деревню слетала. Прикатил, руки с мылом вымыл и стремянку потребовал, чтоб до Веньки достать.

Стремянки у Серафимы не нашлось, поэтому поставили для доктора стул. На стул – табуретку. На табуретку – маленькую приступочку.

– Приступайте, – сказали доктору Таблеткину, – Осмотрите нашего Вениамина Ивановича со всех сторон хорошенько, почему его ни с того ни с сего кверху подкидывает, и что у него там внутри не в порядке.

Доктор Таблеткин тонкую длинную ногу на стул задрал. Со стула перелез на табуретку. С табуретки – на маленькую приступочку. Да только пока он лез, Веньку сквозняком отнесло в сторону, к печке, и у Таблеткина до Веньки дотянуться не получилось.

Пришлось всю конструкцию разбирать: приступочку с табуретки снимать, табуретку – со стула, стул переставлять в новое место. И снова: на стул табуретку, на табуретку – приступочку. На приступочку – доктора Таблеткина. Только пока он так второй раз карабкался, Венька успел за печку уцепиться, на неё перекатиться и кубарем с вниз на лавку свалиться.

– Что за пациент такой! – возмутился доктор Таблеткин, – Неуловимый!

Он свесил ногу с приступочки, чтобы перелезть с неё на табуретку. Второй ногой шагнул с табуретки, чтобы оказаться побыстрее на стуле. Стул зашатался. Табуретка поехала. И…

Бам-м-м-мс!!! – рассыпалась под Таблеткиным вся пирамида, до единой досочки.

Шмяк-бряк!!! – с грохотом шлёпнулся доктор на пол.

Блямс!!! – подбросило Веньку вверх, в предыдущую позицию, и к потолку всем телом прижало.

– А-а-а-а-а-а!!! – заплакал Венька от собственной беспомощности.

– У-у-у-у-у-у!!! – взвыл доктор Таблеткин, потирая ушибленную ногу.

– Ох-х-х-х-х!!! – тяжело вздохнула бабушка Серафима, – Что ж теперь делать? Кто нам Вениамина Ивановича вылечит?

– Я вылечу!!! Дзынь-дзынь!!!

С этими словами в дверь влетел запыхавшийся лекарь Бубенцов.

Был Бубенцов очень старый, весь, до последнего волоска, седой и даже слегка местами лысый. Видел он по древности лет плохо. А слышал – того хуже, почти совсем ничего. Он для того и ходил везде со своими бубенцами, позвякивал ими, слух свой проверял – не исчез ли до конца.

– Дзынь-дзынь!!! – прозвенел лекарь, – Где больной?

– Я тут! – крикнул с потолка Венька, – Снимите меня!

– Снять, дзынь-дзынь, легко…, – задумчиво ответил лекарь, – Вылечить, дзынь-дзынь, трудно…

– Утяжелительных таблеток ему! – предложил доктор Таблеткин, – Чтоб ноги от земли оторвать не мог!

Он как раз на лавке лежал, где ему бабушка Серафима ушибленную конечность травяными мазями растирала и бинтами из липового лыка обматывала.

– Вот тебе бы ноги и оторвать, – ласково предложила она доктору, – чтоб не дурил, а людей лечил как следует…

– Да чего его лечить-то, Вениамина Ивановича? – возмутился Добрыня, – Разве ж это болезнь?

– Ка-а-а-ак? – заорал сверху Венька, – Как это не болезнь? А что же это? Вылечите меня скорей! Помогите!

– Ну, вот! – захихикал Добрыня, – Какой же это больной? Он же здоров как бык! Вопит, как кит! Порхает, как мотылёк!

– Порхать-то порхает, – заметила бабка Нюра, – Да приземлиться не может…

– Стало быть разладилось что-то в механизме. Подкрутить надобно.

– Подкрутить, дзынь-дзынь, так подкрутить!

Лекарь Бубенцов с кряхтением потёр поясницу, со скрипом согнул и разогнул ноги, подпрыгнул…

Дзын-н-нь!!! – и вот он уже болтается под потолком рядом с Венькой, вертит его из стороны в сторону, с живота на спину переворачивает, руки-ноги подкручивает-выкручивает-перекручивает.

– Ай! – вопит Венька, – Ой! Ой-ой-ой!

– Да ты не лекарь, а костолом! – заругалась бабушка Серафима и Веньку у лекаря Бубенцова отняла.

И вовремя – чуть Венька всех своих рук и ног не лишился.

Положили его на лавку – рядом с доктором Таблеткиным. С другой стороны Бубенцова пристроили – он совсем без чувств остался после того, как его Серафима отругала да Добрыня в придачу как следует скалкой по бокам отходил.

– Бульоном их отпоить, что ли, – предположила бабушка Серафима и пошла поскорее печку дровами растапливать.

– Никакого бульону! – хрипло прогремело из сеней, – Только касторка!!!

– Ах!!! – сказала бабушка Серафима и от неожиданности выронила полено.

Бах!!! – полено с громким треском стукнулось об пол.

Блямс!!! – сдёрнуло Веньку с лавки и обратно к потолку подкинуло.

– Или, в крайнем случае, свинцовые примочки!

Глава 14. Сами с усами.

– Данилов Амфибрахий Акакиевич, – представился вошедший в горницу амбал, по-офицерски щёлкнув каблуками, – Дантист.

«Ну, и имена тут у них у всех, – подумал Венька, с беспокойством разглядывая с потолка кудрявую рыжую шевелюру дантиста и его выдающийся нос, – Кто такие выдумывает?».

– Деревня…, – прокомментировал Венькины мысли Добрыня и на всякий случай спрятался от дантиста за печкой.

– Приступим?! – грозно сказал Амфибрахий Акакиевич, доставая из кармана огромные зубодёрные щипцы, и обвёл всех присутствующих долгим изучающим взглядом, – Где пациент?!

– Кхе-кхе, – из-за печки высунулась хитрая физиономия домового.

– Кхо-кхо, – за физиономией последовала длинная тощая рука.

– Кха-кха, – рука поиграла в воздухе пальцами, сформировала из них сначала кулак, потом кукиш, потом вытянула вперёд указующий перст и ткнула им в сторону потолка, в то место, где в полной беспомощности завис Венька.

– Ну-ну, – сказал дантист Данилов, задрав к потолку лицо и с интересом рассматривая удивительного пациента, – Ну и ну…

И потянулся к Веньке со своими огромными щипцами.

– А-а-а-а-а-а-а!!! – обезумевший от ужаса Венька рванул от дантиста в сторону, сделал круг под потолком, перекувырнулся через голову, врезался в стену, отскочил, врезался в другую стену, пролетел над столом, врезался в печку, ухватился за неё, скатился вниз и спрятался за бабкой Матрёной, прикрывшись её огромным, как парус, фартуком.

– Куда ж ты, пациент? – растерялся Данилов, щёлкая в нетерпении щипцами, – Давай зубы!

– Не дам!!! – завизжал Венька из-за Матрёны, – Не отдам!!! Мои зубы!!!

Тут уж за него все вступились: и бабушка Серафима, и Нюра, и осёл Василий с Пантелеймоном.

– И-и-и-а-а-а!!! – сказал Василий и устрашающе щёлкнул жёлтыми зубами.

– Не тронь мальчонку, изверг! – согласился с Василием Пантелеймон.

– Шли бы вы отсюда, Амфибрахий Акакиевич, – вежливо предложила дантисту Серафима, – А то, может, на дорожку с вареньем и с сахаром чайку?

– От чайку не откажусь. Только без варенья и без сахара. От этого бывает кариес. А от кариеса одно средство, – Амфибрахий потряс в воздухе своими страшными щипцами и убрал их в карман, за ненадобностью, – Я-то думал, тут больной…

– Я не больной! – высунул голову Венька и тут же опять за Матрёной спрятался, – Я очень здоровый!

– Он не больной, – подтвердил домовой, – Он падучий.

– Наоборот, – поправила Добрыню бабка Матрёна, – Летучий он, наш Вениамин Иванович.

– Учусь ещё…, – поскромничал невидимый из-за Матрёны Венька.

– Учится, – кивнула бабка Нюра, – Скоро научится, профессором будет.

– Так вам не врач, значит, нужен, – предположил дантист Данилов.

– Не врач, – согласилась Серафима, – И не нужен.

И культурно всех за порог выпроводила: и Таблеткина, и Данилова, и лекаря Бубенцова.

– Обойдёмся без зубодёров, костоломов и шарлатанов, – заявила Серафима, закрыв за ними дверь, – Сами справимся, не развалимся!

– Cами! – скептически поднял бровь Добрыня, – Сами те, которые с усами!

Вытащил из кармана пучок пакли и приклеил его себе аккурат под самым носом.

– То-то! – грозно зыркнул домовой в сторону притихших старушек, – У вас ни у кого усов нет, стало быть, вы само-учки и само-дуры!

– А ты, Добрыня, само-свал! – возразила на это бабушка Серафима, – Вечно сваливаешь всё добро не пойми куда, не найти после тебя ничего.

– Я само-учитель! – гордо пнул себя кулаком в грудь Добрыня, – Сам учить Вениамина Ивановича сейчас буду!

– Само-званец ты! И само-хвал!

– А ты, бабка Матрёна, само-бранка! – огрызнулся Добрыня, – Вечно бранишься, почём зря. А я, коли на то пошло, само-держец! Сейчас поймаю Вениамина Ивановича и держать его буду, пока летать не научу. И будет у нас Вениамин Иванович само-лёт!

С этими словами домовой пошарил у себя за пазухой. Вытянул оттуда свою скалку. Взмахнул ею, как волшебной палочкой…

…И осторожно, тихонечко так ею себя по голове стукнул.

Глава 15. Ненаучный эксперимент.

Вроде бы совсем легонько и ударил-то Добрыня.

Бам, – и всё.

Но и от этого несерьёзного удара подбросило Веньку в воздух. Правда, совсем невысоко – на полтора аршина всего-то. Взлетел Венька чуть-чуть над лавкой и завис между потолком и полом.

– Видали?! – обрадовался Добрыня.

– Сто раз уж как…, – буркнула Матрёна.

– Что и требовалось доказать!

– Досказать?

– Тьфу! – рассердился Добрыня и в сердцах грохнул колотушкой как следует.

Тут уж Веньку подкинуло к самому потолку и, можно сказать, об него расплющило.

– Может, хватит над мальцом измываться? – закричали все на домового и бросились скалку у него отнимать.

Но Добрыня скалку держал крепко и цепко.

– Неучи вы! – кричал он, грозно размахивая своим оружием, – Это же экспорт! Тьфу, экспромт! В смысле, эксперимент!

– Что за экскремент? – переспросила непонятливая бабка Нюра.

– Проверка, – пояснил домовой, – То есть опыт. Провожу взаимосвязь между Вениамина Ивановича летучестью и силой произведённого мною удара. То есть как высота и угол подъёма зависят от громкости звука и уровня его звуковых децибел.

– Де… что? – тихо поинтересовалась Нюра у бабки Матрёны, – Ничего не понимаю, что говорит.

– Дебил, говорит, – объяснила ей бабка Матрёна.

– Кто?

– Про себя это он. Очень само-критичный.

– Само-вольные вы что-то! – рассердился домовой, – Само-управством занимаетесь! Мешаете само-учить!

– Учи! – фыркнула Матрёна, – Кто не даёт?

– Я и учу! – сказал Добрыня, – Ты теперь, Вениамин Иванович, туда-сюда по воздуху ногами пройдись и руками загребай, как вёслами.

– Не могу-у-у, – проскулил из-под потолка Венька, – Не получается.

– От Данилова-дантиста вон как по всей избе удирал, еле тебя поймали.

– Так я его щипцов испугался!

– Стало быть, Вениамин Иванович, придётся тебя как следует напугать.

– Это ещё зачем?! – возмутилась бабушка Серафима.

– Исключительно для дела. Вениамин Иванович, он ведь от стуку воспаряет, а от испугу туда-сюда летать начинает. Факт, наукой непознанный и необъяснимый, но установленный фигурально и доказанный экспериментально. Лично мной.

– Экс… пери…, – забормотала бабка Нюра, – опять ничего не поняла.

– А чего тут понимать-то? – встряла бабка Матрёна, – Испугаем сейчас Вениамина Ивановича до полусмерти. Он со страху-то штаны перепачкает и торпедой от нас усвистит.

В общем, стали все по очереди Веньку пугать и страшным страхом стращать. Исключительно для дела. Никакой-такой личной неприязни.

Глава 16. Страшный страх, ужасный ужас.

Первым вызвался пугать Пантелеймон.

– Мне ещё на станцию за почтой…, – извиняющимся тоном объяснил он, – тороплюсь очень. Так что, Вениамин Иванович, не обессудь.

Пантелеймон подставил поближе табуретку. Залез на неё прямо в лаптях. Шевелюру зелёную растрепал как следует. И потянулся к Веньке ушибленным носом, со временем пожелтевшим и похожим теперь уже не на сливу, а больше на сухой осенний лист.

– Р-р-ры-ы-ы!!! Страшно?

– Хи-хи!

– Не стра-а-ашно?!

– Да кто тебя боится, дурья башка? Ты даже с собственным домовым справиться не можешь! – не выдержала бабка Матрёна, – А ну, дай я страшный страх покажу!

Матрёна подхватила юбки, оттолкнулась ногой, ввинтилась юлой в воздух, затрясла щеками:

– Бр-р-р-р-р-р!!!

– Хи-хи-хи!!! – захихикал Венька.

– А вот так?

Она растянула руками в стороны свой и без того огромный рот. Оскалила кривые зубы. Высунула толстый малиновый язык.

– Ш-ш-шашно? – прошамкала шепеляво.

– Хи-хи-хи!!! Ха-ха-ха!!! – затрясся от смеха Венька.

– А вот я сейчас такой ужас устрою!

Бабка Нюра схватила со стола деревянную ложку и принялась размахивать ею перед самым Венькиным носом. Не дождавшись нужного результата, облетела его со всех сторон и стала этой самой ложкой тыкать Веньку в его упитанные бока.

– У-у-ужа-а-асно-о-о?!!! – ведьмой выла над Венькиным ухом бабка Нюра.

– Ужа-ха-ха-ха!!! – смеялся Венька, – Ужасно щекотно! Ха-ха-ха!!!

– Какая-то побочная реакция, – задумчиво почесал в голове Добрыня, – Вместо сильного страха у подопытного возникает неудержимый смех…

– Сейчас я Вениамину Ивановичу стихи свои почитаю, – предложила свои услуги бабушка Серафима, – Очень кошмарные. Из раннего.

Она торжественно встала посреди избы. Руку отвела в сторону – вошла в образ. И завыла толстым басом:

Буря мною небо кроет, как чурбан меня вертя.

Поломает, не отстроит. Испугайся ты, дитя!

Полоумная старушка жуткой юности твоей

Врежет страшной колотушкой,

И прискачет…

– М-м-м-м-м…, – Серафима закатила к потолку глаза, целиком погрузившись в поиски забытой рифмы, – Пантелей? Дуралей?

– Бармалей! – подсказал с потолка Венька, – Вы снимать-то меня отсюда, хи-хи, будете?

– Последнее средство! – подскочил с лавки домовой, размахивая своей мухобойкой, – Представь, Вениамин Иванович, что ты муха!

Добрыня размахнулся, что есть силы, и…

Бам-м-м-м-м-м-м-м!!! – прокатилось по небу, стекая вниз, к земле, и отскакивая горохом от крыши.

– Ты, Д-д-добрыня, д-д-давай не д-д-дури, – дрожащим голосом попросила Серафима.

– И не ду-ду-думаю…, – тоненьким голоском ответил ей Добрыня.

Ба-ба-бах-х-х-х-х-х!!! – ударил за окном ещё один страшный раскат грома.

– Что творится! – пропищала бабка Нюра и от испуга залезла к Матрёне за пазуху.

А творилось, и правда, что-то невообразимое.

Венька, который только что неподвижно висел в воздухе и пошевелиться не мог, вдруг отлепился от потолка. Взмахнул руками, словно легкокрылая бабочка. Пролетел над Матрёной. Щёлкнул по носу Добрыню. Сделал круг над горницей. И спокойно приземлился на лавку рядом с бабушкой Серафимой.

Трам-тарарам-м-м-м-м-м!!! – прогремело, разорвалось в потемневшем небе, и избушку враз накрыло грозой и тёплым летним ливнем.

Глава 17. Люблю грозу…

– Тук-тук-тук, – барабанил, отстукивал морзянку дождик по звонкой черепичной крыше.

– Так-так-так, – поддакивали льдинки-градинки, весело барабаня в окно.

– Тик-так-тик-так, – добросовестно отсчитывала время жаба Анисья, – Ква-ква-ква!!!

И так легко от всего этого стало Веньке: от чистого дождя, умывшего землю; уютного жабьего кваканья и похрапывания лешего Самсона; запаха Серафиминых блинов и ватрушек; надёжных и верных друзей, рассевшихся рядом на лавке…

Так стало Веньке легко, и хорошо, и весело… Его прямо распирало всего от этого веселья и лёгкости, от земли отрывало, тянуло ввысь… Хотелось летать, парить, кружиться в невесомом танце…

– Э-э-э-э-э-э-эх!!! – залихватски крикнул Венька и даже свистнуть попытался, но не получилось с первого раза, – Йо-хо-хо!!!

Он оторвался от лавки. Покружил над столом, вокруг горницы. Пролетел мимо печки. Поцеловал Серафиму в щёку. Помахал всем рукой и вылетел из избы вон.

– Куда? – выскочила на крыльцо Серафима, – Простудишься!

– Лечить не будем! – погрозил Веньке из печной трубы Добрыня, – Сам заболеешь, само-лечись!!!

И спрятался в трубу обратно – дождь вокруг лил нешуточный.

– Вернись, Вениамин Иванович! – упрашивали через форточку Матрёна с бабкой Нюрой, – Такая непогода! Промокнешь, радикулит заработаешь или воспаление лёгких!

– Инфлюэнца! – поправлял их домовой, – Плеврит, бронхит и дефтерит!

Только Веньке до этих инфлюэнцей не было никакого дела.

– Я скоро! – весело крикнул он и рванул в небо, навстречу ливню и чёрным грозовым тучам.

Дождь омывал его ласковыми струями, вспышки грозы освещали путь. Но Веньке совершенно было не страшно. Он ведь сразу, как только гром ударил, всё вспомнил и обо всём догадался. Ветродуйная бабушка. Девочка Прося. Грозовых дел мастер.

– Верь в себя, – сказала в тот раз баба Дуня.

Вот Венька и поверил.

– Поверил! – крикнул он, пролетая мимо тёмного, налитого дождём облака, на котором резвилась, размахивая во все стороны лейкой, Авдотья Свиридовна.

Баба Дуня послала ему воздушный поцелуй, но отвлекаться от дела не стала – слишком большая в этот раз у неё была лейка, и очень уж много надо было вылить из неё воды.

– Поверил! – окликнул он могучую фигуру Гераклида Аполлоновича, размахивавшего своей огромной кувалдой.

Грозовых дел мастер одобрительно кивнул и жахнул хорошенько по наковальне.

Тр-р-р-р-рам-та-ра-рам!!! Ба-бах-х-х-х-х-х-х!!! – прокатилось по всей округе.

– Прилетай ещё! – замахала полосатым чулком Прося, подпрыгивая и приплясывая рядом с отцом, – Лучше зимой! Вместе покуролесим!

Венька помахал ей рукой и полетел обратно – очень уж его дома ждали и волновались.

– Ну, вот, – всплеснула руками Серафима, когда Венька влетел в окно весь, до последней нитки, мокрый, – Так я и знала!

– И я знал, – съехидничал Добрыня, – что от дождя бывает сырость.

Стали дружно Веньку полотенцами растирать, одеялами укутывать и чаем горячим поить – чтоб не вздумал разболеться. А Венька ничего такого и не думал. Так только, кашлянул разок да чихнул раз пятнадцать…

– Будьте, Вениамин Иванович, здоровы! – хором сказали ему бабушки Серафима, Матрёна и Нюра.

Тут и домовой глаза закатил, за горло двумя руками схватился, на лавку завалился и ногами дрыгнул, будто помирает. Очень уж захотелось ему, чтоб и ему уши полотенцами растёрли и здоровья пожелали да богатства хорошего.

Только никто этих Добрыниных фокусов даже не заметил. Потому что все в это время в окно смотрели. Там, на подоконнике, сидел большой белый голубь. Сидел, головой вертел и гулькал призывно.

– Пора, видать, собираться, – сказала Серафима и подзатыльник Добрыне дала, чтоб не разлёживался.

Глава 18. Короткие сборы.

Собирались недолго. Пять минут – и все дела.

Венька-то поначалу за свой городской чемодан ухватился. Вытащил его, как мама, на середину комнаты. Крышку открыл. Побросал свои штаны и майки. Кроссовки из-под лавки достал.

– И куда ты, Вениамин Иванович, намылился? – поинтересовался у него Добрыня.

А Венька и не мылился вовсе. Сказала бабушка Серафима пора, значит пора. Ей сто пять лет, она лучше знает.

– Может, тебя ещё и не возьмут.

– Это тебя не возьмут! – огрызнулся Венька.

– Я домовой. Стало быть, при доме. Если меня брать, только вместе с избушкой. Серафима на своём горбу не дотащит.

– Есть!!! – раздалось из угла под часами, – Пить!!! Спать!!!

– Слыхал?! Кто, кроме меня, за этим упырём следить будет? И за мух я ответственный. Так что летите уж без меня.

Домовой картинно схватился за голову и театральным жестом смахнул с щеки несуществующую слезу.

– А куда? – шёпотом спросил у него Венька, – Куда лететь-то?

– Так! – Добрыня вытащил из кармана штанов огромный морской компас, свёрнутую рулоном карту, длинную деревянную линейку, – Курс зюйд-вест. Потом повернёте налево, в направлении зюйд-зюйд-ост. Через пятьсот миль и тридцать кабельтов поворот на зюйд-зюйд-вест-ост-норд-норд. Короче… если лететь со скоростью восемнадцать румбов за пятнадцать минут и шесть секунд…

Добрыня смял карту и сунул её в печку. Подумал немного и отправил туда же линейку. Ещё подумал. Покрутил в руках компас. И опустил его обратно в карман.

– В общем, через неделю на месте будете.

– На каком месте-то?

– Не скажу!

Сам, небось, не знает, вот и насмехается. Венька поджал губы и надулся.

– А ты не обижайся, Вениамин Иванович! С обидой далеко не улетишь. Обида, она кандалами вниз тянет. Гирями стопудовыми. Так же и зависть.

– Какая зависть? – ещё больше обиделся Венька, – Кто тут кому завидует?

– Ты мне завидуешь. Видел я, как ты на мой компас завистливо смотрел. Глазами моргал, носом нервно дёргал…

– Ну, Вениамин Иванович, готов? – раздался из сеней Серафимин голос.

Венька исподтишка показал Добрыне кукиш, захлопнул чемодан и с трудом поднял его за ручку.

– Ты что? – удивилась, входя в горницу, Серафима, – С этим добром лететь собрался?

– А то как же? – растерялся Венька, – Тут тёплые вещи, смена белья.

– Добро всяко-разно, оно тоже вниз тянет, – пояснил Добрыня, – Похуже зависти и обиды. Так что лучше сдай мне свой багаж на хранение. У меня не пропадёт.