Текст книги "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море"

Автор книги: Анна Вербовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Annotation

Главный герой весёлой повести "Летуны из Полетаево" Венька мечтает побывать на море, но на каникулы его отправляют к бабушке в деревню. А в деревне Полетаево, оказывается, все летают. И бабка Матрёна, и русалка тётя Груша, и даже леший Самсон. Сами летают – и Веньку научить решили. Наука эта нехитрая. Потому как каждый, если захочет, в небо сможет подняться и к мечте своей воспарить. Тут главное – в себя как следует поверить и крылья никогда не опускать. Повесть "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море" – победитель Международного литературного конкурса "Новая сказка-2015". Для младшего и среднего школьного возраста.

Вербовская

ЛЕТУНЫ ИЗ ПОЛЕТАЕВО,

ИЛИ ВЕНЬКИНЫ МЕЧТЫ О СИНЕМ МОРЕ

Сказка

Часть 1. ЗА СЕМЬ ВЁРСТ КИСЕЛЯ ХЛЕБАТЬ…

Эх, дороги…

Л. Ошанин

Глава 1. Медный таз и лето.

Похоже, лето всё-таки накрылось…

Тут Венька, конечно, сказал бы «медным тазом». Да только где найти такой таз, под которым поместилось бы целое лето? Ну, разве что на бабушкиной даче.

Таз у Венькиной бабушки звонкий, как бубен, огромный, как корыто, неподъёмный, как чугунный котёл. Но уж бабушка, поверьте, разбазаривать свой таз не будет и ничего накрывать им не даст. Он ей для других дел нужен – бельё полоскать, капусту солить или варить на медленном огне густое и приторное клубничное варенье.

– Варенье-загляденье! – зовёт Веньку бабушка, – Иди, внучок, пробу снимать!

Только Венька клубничное не очень. Он больше специалист по булочкам и всяким сдобным пирожкам.

И вот теперь под этим медным тазом… в общем, кончилось Венькино лето, даже не начавшись. А вместе с летом испарилась заветная Венькина мечта – про синее море, жаркое небо, зелёные пальмы, запах магнолий, стрёкот невидимых ночных цикад, жёлтый горячий песок, тугой белый парус далеко на горизонте, разноцветного воздушного змея в небе, хрупкие ракушки под ногами…

…Венька лежит в темноте, подложив мягкую пухлую ладонь под не менее пухлую щёку, страдает и тоскливо прислушивается.

За окном по-жабьи квакают автомобили. Заливается соловьём заблудившаяся поздняя электричка. Тёплый майский ветер бесцеремонно врывается в комнату – беспечно, не зная Венькиных печалей, играет шторой, скользит по подушке, с любопытством перелистывает забытые на столе тетради и книжки со сказками. Где-то за стенкой радостно бурчит телевизор. Мажорно булькает в ржавых трубах вода.

С кухни доносятся приглушённые взволнованные голоса взрослых.

– Всё лето насмарку, – сокрушается мама, – Бедный Вениамин Иванович! Куда его теперь девать?

В свои неполные девять лет Венька до того солиден и толст, что его иначе как по имени-отчеству и не называет никто. Даже родители.

– И отпуск мне никто не даст. На старой бы работе непременно дали… А на новой… Раньше ноября не жди…

– И командировка эта совершенно некстати, – поддакивает маме папин тихий басок.

– Мог бы и отказаться…

– Да я знаешь, как отказывался, отнекивался, отбрыкивался и отпирался! Иванова, Петрова и Сидорова вместо себя начальству подсовывал. Ни в какую!

– Да…, – вздыхает мама, – И, главное, даже если б отпуск дали… денег-то всё равно нет. Чтоб на море ехать, денег нужно – целый чемодан…

– Если б телевизор с холодильником не купили…

– А как без холодильника-то? Протухло б всё.

– Что ж теперь Вениамин Иванович-то? Так он на море хотел…

Тёплая и солёная, как морская вода, слеза скатилась по Венькиной пухлой щеке. Море… слышал о нём Венька, что бескрайнее оно, голубое, прозрачное, как стекло. Гладкие серые камушки на берегу. Называются так смешно – то ли валька, то ли галька. Бурые цепкие водоросли. Юркие маленькие рыбки. Ещё там, говорят, бывают морские коньки. Они весело прыгают и скачут под водой, как настоящие крошечные лошадки. А теперь… теперь всё это протухло – и рыбки, и коньки, и водоросли… что с холодильником протухло, что без холодильника. Только и осталось радости – телевизор. Хоть по нему на пальмы с водорослями посмотреть…

– И мать, как на грех, разболелась, – продолжает рассуждать папа, – Опять её ревматизм скрутил.

Папина мать Веньке приходится родной бабушкой. Зовут её, как почти всех бабушек, Марусей. И если бы не скрутил её этот проклятый ревматизм, она бы обязательно взяла внука к себе на дачу. Ту самую, где медный таз, и квашеная капуста, и приторное клубничное варенье.

«Не очень-то хотелось, – думает Венька, заворачиваясь плотнее в одеяло, – Подумаешь, дача… что я там не видел».

Нет на бабушкиной даче ничего такого, чего бы Венька не видел и чего не знал. Да и на что там глядеть? Заросший тиной пруд. Участок шесть соток. Грядки с редиской, грядки с укропом, грядки с картофельной и морковной ботвой. Справа забор. Слева забор. За забором – сплошные старухи, которые на пенсии и им на работу не надо, и ещё всякая детсадовская мелкота.

Скукотища. Поиграть не с кем. На пруд одного не пускают. У старух только и разговоров, какая у кого уродилась малина и сколько кто банок с огурцами закрутил. А бабушка Маруся вдобавок вечно пристаёт к Веньке со своим вареньем и компотом из кислых антоновских яблок.

– А если его отправить в лагерь? Сразу на две смены, – доносится с кухни оптимистичный папин голос, – В лагере ребята. Кружки всякие-разные. Походы. Костёр до небес.

–Тю, спохватился! В лагерь! В профкоме все путёвки давно разобрали.

«И хорошо, что разобрали, – размышляет Венька под своим одеялом, – Подумаешь, лагерь… что я в этом их лагере не видел».

Если честно, не видел Венька в лагере ровным счётом ничего. Потому что ни разу в жизни в этом самом лагере не был. Но он точно знает, что там скукотища ещё хуже, чем на даче. Кружки там все ерундовские. А походы – вообще чушь, два круга вокруг забора и обратно. И ребята там, говорят, ужасные. Всё время дерутся, плюются и мажут друг друга зубной пастой по ночам.

– Слушай, а может… я тут вот что вспомнил… в общем, есть один, на крайний случай, вариант…

Глава 2. Крайний случай и запасной вариант.

На кухне заскрипели, задвигались, загремели табуретки. Зазвенели чашки. Чайник зашипел и зажурчал кипятком, заглушая и без того еле слышный разговор.

Венька от любопытства приподнялся в постели. Скинул одеяло, подкрался к двери, изо всех сил напряг слух. Только как ни старался он прислушиваться, его ушей достигали лишь сумбурные и невнятные обрывки:

– Деревня… Сима… простокваша… русалка на ветвях… ой-ой-ой… поезд… придорожный камень… Фима… Полетаево… касса… билет… нечисть всякая… ни за что… даль несусветная… Горыныч… воздух… жаба… ухабы… тюхи… Сима… адрес… письмо… дремучий лес… леший… учёный… домовой… только через мой труп… обойдёмся без трупов… Фима… метла… молодильные яблочки… подружки… мухи… кисель… речка… печка… курица… Сима…

И надрывный мамин голос:

– Как же он там, бедненький, один?!

– Не один! А с Фимой! С Фимой он не пропадёт!

Что за Фима? Какая Фима? Или какой? И ещё что-то было про Симу… Кто такие? Клоуны, наверное. Фима и Сима. Как Бим и Бом. Венька их видел в цирке. Один был весёлый, в рыжем парике и с огромным поролоновым носом, другой – печальный, с белым лицом и в широченных штанах. Только причём тут придорожный камень? И русалка на ветвях? И дремучий лес? Клоуны – они же в цирке, на круглой арене! Где ж им ещё, клоунам, быть?

Венька лежит на спине, закинув руки за голову.

– Трам-та-ра-пам!!! – звенят в его ушах литавры.

– Бум-бу-ру-бум!!! – гремит, выстукивает барабан.

Дудят дудки, трещат трещотки, на арену выбегают акробаты, борцы, жонглёры, стриженые подо львов пудели и послушные, как пудели, львы. Они притворно-грозно рычат, звонко кричат, взлетают под самый купол, кувыркаются через голову, вращают блестящий обруч, бросают ему, Веньке, бумажные цветы и посылают лёгкие воздушные поцелуи.

И Венька посылает поцелуи им в ответ. И ворочается под своим слишком жарким для лета одеялом. И кувыркается, и подпрыгивает, и мысленно жонглирует разноцветными мячами. Веселится и потирает в предвкушении пухлые руки.

Близкое лето уже не кажется ему таким тоскливым, а каникулы – беспросветно-бесцветными и безнадёжными. Что-то ждёт Веньку впереди… какие-то мётлы, курицы, неизвестные дали, ухабы и волшебные приключения. И в этих приключениях обязательно будут загадочные Фима и Сима, и дремучий лес, и учёный домовой, и молодильные яблочки, и непонятная русалка, которая почему-то на ветвях…

– Полетаево… Сима… Фима…, – бубнит сквозь дрёму Венька, – Фима… Сима… Полетаево… какие смешные названия и имена…

С тем и уснул.

Глава 3. Чемоданное настроение.

На следующее утро Венька проснулся с весёлым чемоданным настроением. А какое ещё может быть настроение, если прямо посреди комнаты развалился, вальяжно откинув крышку, старый, оббитый на углах чемодан. А из чемодана во все стороны свисают носки, штанины брюк, рукава свитеров и футболок, шнурки от кед и кроссовок, всякие махровые и вафельные полотенца и ещё в придачу носовые платки. И мама бегает вокруг, суетится, всё время что-то подкладывает и подсовывает внутрь.

– Резиновые сапоги на случай плохой погоды, – бубнит себе под нос мама, курсируя от шкафа к чемодану и обратно, – Сандалии на случай хорошей. Панамка на случай хорошей погоды. Шерстяная шапка на случай плохой. Куртка на синтепоне на случай…

Венька сидит у окна, подперев руками наползающие на глаза щёки, и мечтает, чтобы плохой погоды не было никогда вообще, зато хорошая чтобы была всё время.

– Шорты на случай хорошей погоды, – продолжает суетиться мама, – Непромокаемые штаны на случай…

– Урагана, тайфуна, цунами, смерча, шторма, бурана и землетрясения двенадцать баллов по шкале Рихтера, – поспешил вставить веское слово папа. Он как раз с вокзала вернулся, где для Веньки билет на поезд покупал, – Ты что, ребёнка на Северный полюс собираешь? Или в кругосветную экспедицию вместо Фёдора Конюхова? Как это всё поместится в чемодан?

– Можно взять другой, побольше. Ты билет купил?

– Верхняя полка! – папа достал из кармана длинный, розового цвета билет и гордо, как первомайским флажком, помахал им в воздухе, – Плацкартный вагон!

– Верхняя полка! – запричитала мама, – Упадёт! Расшибётся! Проголодается! Заблудится! Растеряется! Потеряется! Испачкается! Замёрзнет! Пропадёт!

– Не пропадёт, – заверил маму папа, – Мир не без добрых людей. Поднимут. Помогут. Поддержат. Накормят. Обогреют. Проводят. Найдут. Отряхнут. Приведут. Встретят.

– А кто? – робко подал голос Венька, – Кто встретит-то? И как я их узнаю?

Мама охнула и чуть не села мимо табуретки.

– Забыли!

– Забыли?! – не понял Венька и тоже, вслед за мамой, испугался неизвестно чего.

Адрес забыли? Фамилию? Внешние приметы?

Дожили! Отправляют родного сына неизвестно куда и к кому. Надоел им, наверное, Вениамин Иванович. Решили от него избавиться – раз и навсегда. Как в сказке про Гензель и Гретель. Увёл их отец в лес, и там бросил. А хитрая ведьма заманила детей в свой пряничный дом и чуть не съела. «Чуть», конечно, не считается. Но всё равно боязно и опасно. Вон какой Венька пухленький и аппетитный, как ватрушка. Вдруг тоже попадёт прямиком к старой злой ведьме. И съест его ведьма – даже косточек на память не оставит.

– Фиме сообщить про Вениамина Ивановича забыли! Когда поезд-то?

– Послезавтра. В девять утра.

– Не успеем! Письмо не дойдёт… а телефон? Какой там у них номер?

– Какой телефон? – присвистнул папа, – В такой глухомани? Там даже электричество ещё не провели.

– А как же? Что же? Куда же? – дрожащим голосом спросила мама.

Тут Венька до того перепугался, что даже забрался под стол.

– А голубиная почта на что? – веско сказал папа и Веньку из-под стола за шиворот достал.

Глава 4. Голубиная почта.

Про голубиную почту Венька что-то такое слышал. Только не помнит, что именно. Вроде как в доисторические времена голуби письма, газеты и всякие счета из жэка разносили заместо почтальонов. И телеграммы доставляли быстрее любого телеграфа. А в Англии даже состояли на службе Её Королевского Величества.

Только вот Венька, хоть он и Иванович, никакое не Величество и пока ещё даже не король. И голубей у него на службе нет. А если б и были… На что им, скажите на милость, марку приклеивать – на лоб? Или на нос? А письмо куда совать – под крыло? Так им же, голубям, крыльями махать надо, письмо выпадет. В клюв? Опять-таки – голубю есть-пить полагается. Вот увидит голубь лужу или крошки какие, откроет клюв и сразу же письмо-то – раз! – и потеряет.

– Для начала надо текст написать, – деловито сказал папа и вырвал из записной книжки листок белой бумаги. Потом согнул его пополам, потом ещё раз пополам, потом оторвал от этого пополама крохотный клочок, не больше спичечного коробка, – Ну?! У кого тут каллиграфический почерк?

Венька отвёл глаза и принялся беспечно насвистывать. Вроде как его, Вениамина Ивановича, тут вообще нету. Хотя на самом деле все знают, что он есть и что почерк у Веньки – ой-ой-ой какой. Никакие Фима с Симой не разберут. Потому что Венька пишет как курица лапой и к тому же с орфографическими ошибками.

Мама – та скромно потупилась. В школе она была лучшей ученицей и ошибок не делала никогда. Да и почерк у неё красивый – ровный, круглый, буковка к буковке. Только вот буковки эти – размером с блюдце каждая. И на папином листочке вряд ли поместится даже одна.

– Всё приходится делать самому! – сказал папа.

Гордо так сказал: мол, куда ж вы все без меня, знаменитого каллиграфиста, почерковеда и чистописателя.

– Ну, что в сим послании напишем?

– Обязательно надо номер поезда указать, и вагон, и что Веньку зовут Вениамином, – принялась загибать пальцы мама, – И фамилию тоже, вместе с отчеством. И как он выглядит. Что глаза у него голубые, а волосы…

Мама внимательным, изучающим взглядом оглядела Веньку с головы до ног. Вроде как первый раз его увидела и хотела запомнить получше.

– Волосы тёмные, рыжеватые такие слегка. На носу веснушки. Щёки круглые и большие. Уши…

– Ты будто фоторобот составляешь, – сказал папа, – Из серии «Их разыскивает полиция».

– Ну, должны же его как-то идентифицировать, – произнесла непонятное слово мама, – Чтоб не перепутать при встрече. Значит, уши такие лопухастые.

– Ничего не лопухастые, – обиделся Венька и прижал свои уши к голове руками, – Уши как уши.

– Уши как уши, – согласилась мама, – Руки как руки. Ноги как ноги. И кто, скажи пожалуйста, тебя по такому описанию узнает? Надо написать, какой рост…

– И вес, – подсказал папа, – И размер ботинок. И талии обхват. Его ж с линейкой встречать будут. И с весами.

– Дату! – вдруг истошно завопила мама, – Обязательно надо дату написать. Число и месяц. Когда он туда приезжает. Чтобы точно встретили, не забыли. И ещё что на мёд у него аллергия. От сметаны сыпь, а от грибов желудочное расстройство…

– Всё ясно, – поставил точку папа, – Значит, действовать будем так!

Он достал из кармана огрызок замусоленного карандаша. Прижал ногтем большого пальца свою бумажку.

«Вениамин Иванович, – мелко вывел папа, будто бусины по полю рассыпал, – Понедельник. Встречайте».

– А как же…, – попыталась заспорить мама, – номер вагона… лопухастые уши… на мёд аллергия.

– Вагон как-нибудь найдут. Уши у него вполне нормальные. А про аллергию…, – папа взял пинцет, аккуратно, словно фармацевт в аптечной лавке, поднял крошечное письмо в воздух и потряс им перед маминым носом, – Про аллергию и про мёд не поместилось.

Глава 5. Сарафанное радио.

После того, как письмо было готово, папа вышел на балкон, накрошил хлеба и закричал призывным громким голосом:

– Цыпа-цыпа-цыпа!

На его звонкий клич слетелись все: галки, грачи, утки, вороны, сороки, сойки, ласточки, стрижи, воробьи, синицы, трясогузки, парочка скворцов и три незнакомые птицы сомнительного пёстрого окраса.

– Кажется, дрозды, – прокомментировал их появление папа, на всякий случай подсыпав ещё и пшена.

Птицы, суетливо галдя и толкаясь, накинулись на папино угощение. Голубей среди них не наблюдалось.

– Голубь – птица ленивая, – объяснил папа, – Надо подождать.

В этот самый момент – фр-р-р-р! – на перила балкона опустилось сразу несколько голубиных экземпляров. Были среди них крупные, холёные – сизые с фиолетовым отливом. Были помельче, потемнее и вроде как даже слегка потрёпанные. Были однотонные, были с крапинками. И только один оказался белый, гордый, с воланами из перьев на ногах – как будто он был в штанишках.

Именно его папа – хвать! – и поймал за распушившийся хвост. Скотчем примотал к ноге свою записку. Пошептал что-то на ухо. Голубь подёргал шеей, понимающе моргнул.

Фр-р-р-р… в воздухе мелькнули белоснежные крылья, красные и сморщенные когтистые лапы. Голубь сделал прощальный круг над домом и взял курс на северо-восток.

– А он точно знает, куда лететь? – спросил на всякий случай Венька.

– А что если он вообще не долетит? – заволновалась мама.

– Почему это он вдруг не долетит? – папа в голубе не сомневался и верил ему почти как себе.

– Ну… лиса по дороге сожрёт. Или орёл заклюёт. Или молния ему прямо в голову ударит. Или…, – фантазия у мамы была очень богатая.

– На этот случай у нас есть вариант номер два.

– Чего два? – не понял Венька.

– Сарафанное радио.

Папа перегнулся через перила балкона и крикнул вниз, во двор:

– А Вениамин Иванович послезавтра от нас уезжает!

Во дворе на лавке в вязаной кофте поверх бесформенного цветастого сарафана сидела известная сплетница бабка Варвара.

– Куда это? – сразу навострила она свои большие уши, – Далеко ли?

Эта Варвара во дворе целыми днями просиживала, информацию собирала и дальше по цепочке её кому надо транслировала.

– К Симе! В Полетаево, в дремучий лес! Поезд двадцать восьмой! Вагон девятый! Верхняя полка!

Бабка Варвара вся завертелась, заюлила, замахала подолом сарафана, закрутила во все стороны острым длинным носом. Даже отсюда, с балкона, было видно, как у неё чешется язык рассказать обо всём по секрету всему свету.

– Вот и хорошо, – довольно потёр руки папа, – Дело сделано. Встретят Вениамина Ивановича, встретят, не волнуйтесь. Главное теперь – чтоб чемодан закрылся и на поезд не опоздать.

Глава 6. Осторожно, чемодан закрывается!

Чемодан с превеликим трудом, но закрылся – после того как мама с папой сели сверху, а потом ещё Венька немножко на крышке для верности поскакал.

И на поезд никто не опоздал. Потому что в день отъезда Венька проснулся на рассвете, в четыре утра. Он так переживал и волновался, что перебудил весь дом. И на вокзал приехали почти за два часа до отправления.

А по дороге из дома Венька всё тормошил и теребил папу, выспрашивал всякие детали и подробности.

– А про русалку на ветвях – это правда?

– Какую русалку? – сделал круглые глаза папа.

– Я в тот раз не спал, – смущённо признался Венька, – вечером… всё слышал. Сима… Фима… русалка… молодильные яблочки…

– А-а-а! – заливисто рассмеялся папа, – Так тебе, наверное, спросонья послышалось! Не русалка, а рыбалка! И не на ветвях, а на речке, текущей в полях! И не молодильные яблочки, а в холодильнике тапочки!

– Тапочки?!

– Тьфу ты, перепутал! Не тапочки, а тряпочки. В смысле, лампочки!

– Ну да, ну да, – согласился Венька, хоть и не понял ничего, и запутался ещё больше, – А как же…

Но тут под потолком вокзала загнусавил, завыл репродуктор:

– Вним-м-мание! Вним-м-мание! Начинается посадка! Поезд м-м-м-мадцать м-м-м-мосемь! Отправление с м-м-м-мо-мого пути!

– Какой поезд? – засуетились, заволновались вокруг люди, – вы не слышали? С какого пути?

– Повторяю! – ответил им сверху тот же голос, – Поезд ном-м-мер м-м-м-мадцать м-м-м-мосемь отправится с м-м-м-мо-мого пути!

– Ну что тут непонятного? – удивился папа, – Наш поезд. И путь наш. Вот же он.

Поезд был действительно тот самый, какой требовался. Он стоял, распахнув призывно двери, и пыхтел от нетерпения трубой.

Папа лихо закинул внутрь Венькин чемодан. Мама на прощание всплакнула. Вениамин Иванович тоже хлюпнул пару раз для приличия.

– Ты уж там это…, – напутствовала мама, размазывая по щекам тушь, – Того…

– И вообще…, – папа ободряюще хлопнул Веньку по спине, по плечу и вдобавок потрепал по макушке, – Как говорится… смотри там… в общем, ты понял.

Венька не понял совершенно ничего. Но переспросить не успел. Потому что проводница в красной шапочке велела всем провожающим иметь совесть и заканчивать со своим провожанием и обниманием. И плакать нечего – потому что ведь не на войну…

Тут двери вагона задрожали и захлопнулись со страшным грохотом. Мама с папой остались приплясывать и махать руками на перроне. А Венька медленно поехал, прижав нос к стеклу.

– Тра-та-та… тра-та-та…, – запели, застучали колёса. Сначала медленно и как бы нехотя. Потом всё быстрее, быстрее, быстрее.

Тра-та-та-та-та-та-та-та-та…

Заколыхались мерно вагоны. Зазвенела ложка в оставленном на столе стакане – как положено, в подстаканнике.

– Ох-хо-хо, – заохала на нижней полке старушка с носом-пуговкой и в круглых очках, – Грехи наши тяжкие. Поехали, помолясь.

Она, и правда, перекрестилась, пригладила ладошкой растрепавшиеся волосы и вдруг обратилась к Веньке:

– Я тут из дома огурчиков свежих взяла. И картошки наварила полкастрюли. Ты, сразу видно, поесть любишь. Может, поможешь, а?

Глава 7. Дальний путь и близкие попутчики.

Прав был папа. Люди вокруг Веньки оказались сплошь добрые, отзывчивые и приветливые – все как один. Они помогали ему застелить постель. Показывали, где тут в поезде туалет и как помыть руки. Водили гулять по длинным, устланным коврами, коридорам. Угощали и подкармливали варёными яйцами, холодными котлетами, курицей, помидорами, пряниками, бутербродами с колбасой и ранней импортной черешней.

В конце концов Венька до того объелся, что его раздуло и разморило совсем, и он полез к себе наверх спать. Залез, конечно, не с первого раза. Поначалу всё зад перевешивал, и Венька скатывался обратно вниз. Но на то вокруг и добрые люди, чтоб помогать.

– Э-э-эх!!! – сказали добрые люди, подхватили, подбросили, закинули Веньку на полку и укрыли его сверху одеялом.

И Венька уснул.

Хорошо спать в поезде – укачивает, потрясывает и убаюкивает, как в колыбели.

– Си-ма-си-ма-си-ма…, – стучат, выстукивают по рельсам колёса.

– Фи-ма-фи-ма-фи-ма…, – позвякивает, погромыхивает и подпевает вагон.

– Си-ма-фи-ма-си-ма-фи-ма…, – журчит, струится тихий разговор.

Пассажиры общаются, делятся впечатлениями и расспрашивают друг друга о разных делах и о жизни.

– Сирота, – сквозь сон долетает до Веньки голос бабушки с носом-пуговкой, – Точно, сирота!

– С чего это вы взяли? Сироты такими толстыми не бывают.

– С голоду! С голоду опух! Видали, как на еду набросился? Ох, грехи наши тяжкие…

– Да его, вроде, родители провожали.

– А может, это и не родители вовсе!

– А кто ж тогда?

– Ну, не знаю… Злодеи какие-нибудь. Разбойники. Нормальные родители родного мальца одного в такую даль не отпустят…

– А на вид нормальные люди… и парень ничего себе, хоть и толстый…

Тут Венька догадался, что разговор про него, окончательно проснулся и свесил голову с полки.

– Ты куда же, добрый молодец, путь держишь? – ласково поинтересовалась у него бабушка с носом-пуговкой.

– И кого роду-племени будешь? – спросил огромный и бородатый, похожий на сказочного богатыря, дядька.

– А почему у тебя такие большие щёки? – пропищала маленькая и худенькая, как Дюймовочка, девочка в коротком клетчатом платьице.

Со всех сторон на Веньку посыпались вопросы.

И всем он отвечал честно, подробно и весьма обстоятельно.

Щёки большие – потому что наследственность. У мамы его тоже – лицо румяное и круглое, и вообще худобой она никогда не страдала. К тому же Вениамин Иванович поесть любит. Особенно всякие пончики, булочки, бублики, ватрушки и пирожки. А это, как известно, уменьшению щёк не способствует.

Роду он хорошего. Племени – тоже. Звать его Венькой. По метрике – Вениамином Ивановичем. Папу, наоборот, Иваном Вениаминовичем. Или, по-простому, Иванушкой. А маму – Алёнкой.

А путь он держит далеко. Так далеко, что точно сам не знает куда. Деревня там ещё какая-то есть. То ли Вылетаево, то ли Отлетаево. А может, и вообще – Вертолётово. Венька на радостях позабыл.

– О-о-ох!!! – вздохнула на этих Венькиных словах старушка, – За семь вёрст киселя хлебать! Грехи наши тяжкие!

И снова три раза перекрестилась.

Но Венька велел старушке ни в коем случае не волноваться. Потому что, во-первых, не семь вёрст, а тысяча пятьсот километров. Во-вторых, никакой кисель он хлебать не собирается по причине стойкой к этому напитку неприязни. И, в-третьих, хоть он и едет неизвестно куда и не пойми к кому, ждут его там очень хорошие люди. А имена у них совсем уж замечательные – Сима и Фима.

– Ой! – заверещала Дюймовочка и от радости захлопала в ладоши, – Как интересно! Сима! Фима!

Венька с Дюймовочкой вполне согласился. И ещё рассказал ей, что Сима – клоун. И Фима – клоун. У них красные поролоновые носы и лохматые рыжие парики. Во всяком случае, у кого-то одного из них точно. Они недавно сбежали из цирка, потому что хозяин этого цирка очень плохо с ними обращался и полгода не выплачивал им зарплату. А бесплатно Фима с Симой работать никак не хотели. Потому что у них больная бабушка, вся вдоль и поперёк перекрученная ревматизмом, и ей надо покупать всякие разные таблетки и лекарства в пузырьках. К тому же Фима с Симой, как и Венька, очень даже любят поесть.

– Ой! – опять заверещала Дюймовочка, на этот раз от испуга, – Что ж теперь будет-то, а?!

Глава 8. Утро вечера мудренее.

Но Венька и Дюймовочке велел понапрасну не переживать. Всё у Симы и Фимы в порядке. Теперь они выступают в дремучем лесу, на свежем воздухе. На большой круглой поляне, под огромным куполом неба. И все лесные звери приходят на их выступление посмотреть: и белки, и ежи, и бурые лохматые медведи. И рукоплещут им, как самым великим в мире артистам. И приносят – кто орехи, кто ягоды, кто сметану, кто лесной цветочный мёд. И едят Фима с Симой ложками мёд, и нет у них на этот мёд никакой аллергии.

– А как же ты их найдёшь? – пробасил богатырь, – В дремучем-то лесу?

Пришлось Веньке и богатыря изо всех сил успокаивать. Мол, встретят его, Вениамина Ивановича. Встретят обязательно. Потому что – голубиная почта. И второй, запасной вариант – сарафанное радио. И он, Вениамин Иванович, в этом радио ничуть не сомневается. Потому что сарафан у Варвары красивый и новый, куплен в универмаге. Наверное, за много рублей.

Старушка покачала с сомнением головой и наказала всем сейчас же укладываться спать. Потому что поздно уже, и вообще утро вечера мудренее…

Чух-чух-чух… Тра-та-та… Ту-тук-ту-тук… стучал всю ночь, торопился поезд. За окном мелькали тёмные осины и ёлки, тихие деревни, уснувшие перелески и поля. Бежала за поездом, катилась по-над лесом, улыбалась загадочно с неба жёлтая круглобокая луна.

Только никто, кроме Веньки, этой красоты не наблюдал и не видел. Все в вагоне спали крепким честным сном.

Богатырь храпел напротив Веньки богатырским храпом, свесив с верхней полки исполинскую ногу.

Старушка спала внизу и выводила носом-пуговкой смешно и тоненько: тиу-пиу-тю-ю-ю-ю…

Дюймовочка свернулась калачиком, спрятавшись целиком под одеялом. Её и не видно было, и не слышно – такая она вся из себя тихая и маленькая.

– Хорошо! – вздохнул Венька и тоже вслед за всеми уснул.

…К Венькиной станции подъехали ранним утром, только-только светать начало.

Проводница потрясла его за плечо:

– Просыпаться пора! Тебе выходить! Готовься!

Тихо, стараясь никого не разбудить, скатился Венька колобком со своей верхней полки. Достал из-под низа чемодан.

– До свиданья, – пропищала сквозь сон Дюймовочка, – Фиме и Симе привет!

– Ну, бывай, – пробасил сверху богатырь.

А старушка потёрла спросонья глаза и перекрестила Вениамина Ивановича на прощание.

Венька так торопился, что даже не успел поблагодарить их всех как следует. Поезд лязгнул колёсами, заскрипел тяжело тормозами, дёрнулся, вздрогнул и остановился. Венька сопя доволок свой чемодан до двери. Пыхтя и приседая под тяжестью своей ноши, скатился с подножки. И тут же уткнулся прямо в живот какому-то странному и весьма подозрительному персонажу.

Глава 9. Ядовито-зелёный персонаж.

Персонаж был до того чудён и необычен, что у Веньки задрожали колени и перехватило дух от одного его безумного вида.

– Ой! – сказал Венька, задрав кверху голову, и уронил чемодан этому персонажу прямо на лапоть.

– Ох! – персонаж потёр ушибленную конечность и Венькин чемодан поднял.

Росту в этом самом персонаже было метра два, не меньше. Руки у него были красные, длинные и волосатые. Они торчали огромными кувалдами из коротких рукавов колючего пиджака, надетого прямо на голое тело. Штаны когда-то, видно, были полосатые. Но сейчас – от старости, частых стирок и ещё от того, что они все сплошь были покрыты неровными заплатами – полоски проглядывали еле-еле и цвет их был весьма непонятен.

Зато цвет волос… О! Именно это было самым странным, подозрительным и вместе с тем примечательным во всём облике этого, с позволения сказать, человека. Потому что волосы на его голове были зелёные. И не просто зелёные, а ядовито-зелёные. Жутко зелёные. Зелёные – вырви глаз.

Складывалось впечатление, что человеку вылили на голову пузырёк аптечной зелёнки. Даже не один пузырёк, а сразу целых три. И вдобавок как следует растёрли и размазали по всей его густой шевелюре – чтобы впиталось и прокрасилось хорошенько.

В довершение ко всему нос у человека был ярко-синий. Даже, скорее, иссиня-фиолетовый. Как сочная, перезрелая слива.

«Пьяница, – догадался Венька, – или сумасшедший. А может, то и другое вместе».

И в ужасе попятился назад, к вагону. Там, в вагоне, можно было спрятаться и отсидеться. Там был богатырь. И бабушка с носом-пуговкой. И…

Но машинист уже дал свисток. Двери за Венькиной спиной предательски захлопнулись. И поезд покатил себе дальше, оставив его наедине с ядовито-зеленым человеком.

– Ну, давай знакомиться, что ли, – просипел человек и приветственно протянул свою кувалду Веньке, – Тебя, я так понимаю, Вениамином Ивановичем зовут?

– А откуда вы знаете?

– Сорока-белобока кашку варила, деток кормила. Кормила-поила, хвостом крутила. Хвостом крутила, на нём новости носила. Вот как раз надысь про тебя и принесла. Вениамин Иванович, говорит, к вам едет. Щёки толстые, глаза голубые. Поезд двадцать восьмой. Вагон девятый, верхняя полка. Встречайте, говорит, обязательно.

Господи! Ну, конечно! Сарафанное радио! Как он только мог забыть!

– А голубь? – спохватился Венька, – Голубь-то долетел?

Отчего-то он вдруг за этого самого голубя испугался. А что если права была мама. И сожрала по дороге голубя лиса. Или орёл склевал. Или молния ему прямо в голову попала. И пропал бедный голубь ни за грош…