Текст книги "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море"
Автор книги: Анна Вербовская
Жанр:
Детская проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
– Нож держат в одной руке, – объясняет Добрыня, – а вилку совсем в другой. То есть, получается, что в разных руках их держат. Не в одной и той же. А дичь вообще без ножа едят. С ножом – только всякие олухи.
– А где тут дичь? – никак не мог взять в толк Венька.
– Дичь – это ты, Вениамин Иванович. Потому что этикета не знаешь и чавкаешь, как хряк на свиноферме.
На самом деле домовой, конечно, всё перепутал. Потому что чавкал вовсе не Венька, а горячо и любовно обнявший свою миску Самсон. Он сидел в своём дальнем углу и чавкал, хрюкал, мычал, сопел и даже постанывал от удовольствия. А бабушка Серафима без устали подкладывала ему всё подряд: и сосиски, и карамельную пасту, и курагу, и пирожные, и замороженную вишню, и зелёный горошек. Леший зачёрпывал еду своей огромной, как ковш, пятерней. Опрокидывал её в широко распахнутую пасть. И опять зачёрпывал, опрокидывал, зачёрпывал, опрокидывал, зачёрпывал. В конце концов до того наугощался и напробовался всего подряд, что отвалился пузом кверху и решил, наверное, что оказался в раю.
В довершение картины жаба Анисья выпрыгнула из своих часов и скакала теперь по Самсоньей голове, как по родному болоту, громко квакая от удовольствия.
– Ква! Ква! Ква!
– Ура! Ура! Ура!
И появилась невесть откуда балалайка. И забренчала на ней Серафима, запела свою «барыню». А Матрёна – руки в боки – отплясывать пошла. Платочек с головы сдёрнула и ну им махать, такт отбивать. А под платочком у Матрёны была, оказывается, косичка. Маленькая, тоненькая, как крысиный хвостик. Но Матрёне очень даже шла и голову её украшала.
Добрыня – тот всё больше фокусы показывал. В основном, конечно, с мухами. Поймает, в кулак зажмёт, дунет, плюнет, ладонь раскроет, а мухи-то и нет! То ли улетела, то ли ещё куда подевалась – домовой своих секретов никому не раскрывал.
Потом ещё Серафима стихи читала. Не такие, как в первый раз, а нормальные, из книжки. Про царя Салтана, князя Гвидона и царевну Лебедь. Иногда, конечно, слова забывала.
Кто-то что-то там поёт,
И чего-то там грызёт,
А яички не простые,
Все скорлупки золотые…
В общем, путала литературу с действительностью и ни к селу ни к городу приплетала везде свою золотоносную Корябу.
«Ну и пусть, – думал Венька, глядя на бабушку с умилением и любовью, – Сто пять лет женщине, имеет право и подзабыть. Главное, чтобы больше не раздваивалась и всегда такой, как сейчас, оставалась».
Впрочем, она вовсе и не думала раздваиваться! Зачем ей теперь это было надо, когда вокруг расцвела такая красота и гармония.
Да и сама Серафима Ферапонтовна в своём цельном обличии стала несказанно хороша! И всё было при ней – кураж и домовитость, лёгкий нрав и деловой ко всему подход, радость и печаль, хозяйство и праздник, клоунада и уютный быт, в общем полное, можно сказать, равновесие и совершенство. Особенно в смысле полёта.
Взлетала Серафима теперь легко, без выкрутасов и резкостей. И парила плавно. Скользила высоко, под потолком, свободной птицей.
– Я не я буду, если тебя, Вениамин Иванович, летать не научу, – пообещала она торжественно Веньке.
Часть 3. НЕБЕСНАЯ РЕКА, ВЫСОКИЕ ОБЛАКА.
Всё выше, и выше, и выше
Стремим мы полёт…
П. Герман
Глава 1. Уроки волшебного пилотажа.
Поначалу-то у Веньки вообще ничего не получалось.
И подпрыгивал он, часто-часто мельтеша руками. И, лёжа на животе, старательно гудел, перекатывался с боку на бок. И, уцепившись двумя руками за яблоневую ветку, свисал сарделькой, бултыхал в воздухе босыми ногами.
Серафима была терпелива.
– Ты, главное, радость большую представь. Как будто она у тебя вот тут, прямо перед глазами.
Венька зажмуривался и представлял себе море – синее, огромное, до самого горизонта.
– Теперь глаза пошире распахни и стремись к этой радости. Тянись к ней всей душой.
Венька выпучивал глаза, что есть силы. Щёки раздувал. Набычив лоб, вытягивал туловище в струнку.
– Да ты не животом тянись, а душой! Где у тебя душа-то?
Про это Венька ничего не знал. Даже приблизительно не догадывался. Он хлопал себя по бокам, груди, коленкам. Недоумённо пожимал плечами.
– В пятках у него душа, – комментировала происходящее бабка Матрёна, – Совсем ты его своей радостью запугала.
Так уж с самого начала повелось, что посмотреть на Венькины упражнения все собирались. И каждый считал своим долгом помочь Веньке дельным советом.
– А давай я тебя с крыши столкну, – участливо предлагал Добрыня, – Ка-а-ак дам тебе пинка! Ты ка-а-ак полетишь!
– Две простыни между собой надо связать, – озабоченно пищала бабка Нюра, – Так, чтобы длинная верёвка получилась. Потом одним концом к Вениамину Ивановичу прикрепить. Другой через яблоню перебросить. И ка-а-ак ухватиться всем вместе! Ка-а-ак потянуть!
– Ага! – колокольчиком звенела из яблоневой кроны тёти-Груша, – Через себя перекидывай и тяни! А моё дерево не трожь!
Приезжал на своей телеге Пантелеймон. Тоже хотел поучаствовать.
– Вот, – смущаясь, говорил старый возничий и протягивал Веньке огромную связку весёлых, разноцветных воздушных шаров, – Может, так попробуешь?
Венька хватался крепко-крепко за толстый шнур. Пыхтел, подскакивал, семенил и отталкивался ногами. Шары стремились в небо, переливались, шуршали надутыми боками над Венькиной головой. Волочили его вперёд, тщётно пытаясь оторвать от земли.
– М-м-м-да-а-а!!! – Пантелеймон чесал в зелёной голове и задумчиво смотрел в то самое небо, куда никак не удавалось подняться Веньке, – Маловато купил. Сэкономил. В следующий раз сразу сто штук возьму!
Веньке оставалось только горько вздыхать.
– Не печалься! – успокаивала его бабушка Серафима, – Всё со временем придёт. Всё получится. Главное – к радости стремиться и крылья не опускать.
Крылья! Были бы они у Веньки, и разговору не было бы!
Глава 2. Крылья из воска и разбитый нос.
– Хочешь, я для тебя с Корябы перьев понадёргаю? – предложил неутомимый на выдумки Добрыня, – Воском их все промеж собой склею, тебе к спине примотаю…
– Ага! – криво усмехнулась Матрёна, – Сказал ерунду! Воском!
– А что? – с подозрением покосился на неё домовой.
– Что-что! Взлетит Вениамин Иванович к самому солнышку…
– Хорошо!
– Солнышко воск нагреет…
– Ещё лучше!
– Воск-то от нагрева расплавится…, – фыркнула Матрёна, – А ещё учёный…
– Это я знаю! – не желал сдаваться домовой, – Температура расплавления воска три тысячи пятьсот шестьдесят четыре градуса по Цельсию-Фаренгейту. И его переплавление означает переход из полутвёрдой фазы в полужидкую, то есть…
– Бросил бы ты, Вениамин Иванович, вообще это дело, – встрял в Добрынино заумство Пантелеймон, – Разве по земле ходить плохо?
– Хорошо, – согласился Венька, – Только на земле не полетаешь…
– Да зачем тебе летать-то? На твёрдой земле, оно надёжнее. Не упадёшь!
– Не упадёшь… хо-хо-хошь! – засмеялась, закудахтала бабка Матрёна, – Ты на свой нос-то посмотри!
– Это несчастный случай! – рассердился Пантелеймон, – С кем не бывает!
– Со всеми бывает, – неожиданно поддержал Пантелеймона Добрыня, – Вот со мной тоже был случай. Очень несчастный. Шёл я как-то по земле, шёл… шёл, значит, я, шёл… по родной земле, по матушке, шёл я… долго шёл… всё шёл, шёл, шёл…
– Куда шёл-то? – пискнула бабка Нюра, – Чего искал?
– Неважно, – махнул рукой домовой, – Не об этом сейчас речь. Главное, шёл я по твёрдой земле. Не летел! А шёл! Шёл своими ногами. Шёл себе и шёл…
–Ну, шёл ты, – Пантелеймон заподозрил в словах Добрыни какой-то подвох, но пока ещё не понимал, к чему он клонит, – И что?
– И то! Шёл, шёл, а потом – раз! – и упал!!!
– Тьфу ты! – прямо-таки взбесился возничий, – Вечно вы, домовые, с вашими шуточками!
– Это не шуточки, – усмехнулся Добрыня, – а, можно сказать, правда жизни. Иногда и на земле люди себе в кровь носы разбивают. А бывает, в небо взлетают живы-живёхоньки, целы-целёхоньки и парят там себе в полной безопасности.
– Э-э-эх! – горестно махнул рукой Пантелеймон.
– Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!! – эхом отозвалось, прогремело и прокатилось по всей деревне.
Из-за Серафиминого дома медленно и плавно выплыл, задевая брюхом кроны деревьев, мохнатый зелёный дирижабль. На спине у дирижабля расселась, задрав морду к небу, абсолютно счастливая жаба Анисья.
Глава 3. Любовь и картошка.
– Это что ж такое творится, и как же это прикажете понимать?!
Бабушка Серафима всплеснула от удивления руками, наблюдая невиданную доселе картину.
Матрёна, увидав этакое безобразие, застыла мраморным изваянием, широко раскрыв свой кривозубый рот.
Бабка Нюра, наоборот, рот захлопнула, губы крепко сжала и глаза изо всех сил зажмурила, чтобы они на такое окаянство не смотрели.
Добрыня весело потирал руки в предвкушении скандала.
Венька спрятался за Добрыню.
Тётя Груша скрылась в яблоневых ветвях, чтобы её, не дай бог, не заметили.
– Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!!
Самсон – а это был именно он – облетел вокруг яблони, сделал лихой вираж над сараем, чиркнул толстым животом по Матрёниной макушке и весьма довольный собой приземлился у дома, перед крыльцом.
– Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!! – воскликнул он в третий раз, поцеловал в макушку Анисью и обвёл присутствующих тупым влюблённым взглядом.
У Веньки от зависти аж живот свело и в боку колотьём закололо.
«Это что ж такое выходит и получается?! Какой-то Самсон… дикий леший, к тому же безмозглый… тварь болотная, упырь окаянный… а вот поди ж ты… над землёй парит, как птица невесомая… а я?!!!».
– А ты, Вениамин Иванович, тоже в кого-нибудь влюбился бы, что ли…, – как будто отвечая на невысказанный Венькин вопрос, философски заметил Добрыня.
– Зачем? – не понял Венька, – И в кого?
– Да в кого угодно! – беспечно махнул рукой домовой, – Хоть в бабку Матрёну! Или, вон, в Нюрку! Невест тут полная деревня.
Матрёна возмущённо покрутила пальцем у виска. Нюрка покраснела всем своим крошечным личиком и чуть в обморок от избытка чувств не упала. А Серафима набросилась на домового с упрёками:
– Ты чему ребёнка учишь? Любовь – это тебе не картошка!
– Ну, да, – согласился Добрыня, – у картошки крыльев нет, она не летает.
– У картошки клубни, – поделилась своими агрономическими познаниями бабка Нюра.
– И ботва, – вставила бабка Матрёна.
– А на ботве колорадский жук, – добавила Серафима.
– Вот он как раз летает, – вспомнила Нюра, – Потому как крылья имеет.
– Тьфу на вас! – рассердился Добрыня, – Разве ж Вениамин Иванович на жука похож?
–Ну, вообще-то…, – прищурив глаз, бабка Нюра пригляделась к Веньке, – Есть что-то такое… немножко…
– А при чём тут жук и Вениамин Иванович? – спохватилась Серафима.
– При том, что мы Вениамина Ивановича летать учим! Забыли? А окрыляет что? Любовь! А вы раскудахтались: жуки! картошка! Тьфу на вас ещё раз!
– Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!!
Самсон оттолкнулся огромными лапами от крыльца и взмыл в воздух вертикально, как ракета.
– Ква-а-а-а-ха-ха-ха!!! – весело подпрыгнула на его башке Анисья и вцепилась покрепче в густую зелёную шерсть.
– Что и требовалось доказать! – провозгласил Добрыня, проводив влюблённую парочку взглядом, – Видали, что любовь с людьми творит?!
Глава 4. Полурыба и коварная жаба.
– Ты уже и Анисью в люди записал? – усмехнулась бабка Матрёна.
И все её дружно поддержали. Потому что рассматривать жабу в таком ключе как-то не очень получалось.
– А кто такие, по-вашему, люди?! – возмущённо вскричал домовой, – Те, у кого две руки, две ноги, посередине живот для еды?!
– А если у меня две руки, а нога одна? – обиженно прозвенела из яблони Агриппина Селивёрстовна, – Я, что ли, нелюдь? Или полулюдь?
– Не нога у тебя, а рыбий хвост, – резонно заметила бабка Матрёна, – Значит, рыба ты, а не человек.
– Полурыба! – уточнила дотошная бабка Нюра, – Сверху-то она всё же с руками. Как настоящая женщина.
– Почему «как»? Я и есть настоящая! – упрямилась тётя Груша, – А хвост вообще не в счёт. Главное, чтоб душа была в человеке.
– А у тебя есть? – продолжала насмехаться Матрёна, – Где ж она? Что-то не видать отсюда.
Русалка растерянно взглянула на Матрёну, неуверенно похлопала себя по животу, по пухлым бокам.
– Сердце у меня есть! – вдруг обрадовалась тётя Груша, что-то там у себя, в русалочьем теле, нащупав и определив, – Стучит, как отбойный молоток! Кто хочет удостовериться и послушать?
– Я! – выскочил вперёд Добрыня, – Я хочу послу…
– У-у-у-у-у-у-у-ух!!! – ухнуло, пронеслось, упало из середины неба.
– Бах-х-х-х-х-х-х-х!!! – шмякнулось об землю с диким грохотом.
– Е-е-е-э-э-э-ох-ох-ох!!! – застонало, запричитало, заревело бурными рыданиями.
– Что?! Что такое?!! Что случилось?!!!
Все бросились к горемыке Самсону, окружили, стали гладить по трясущейся голове, обнимать, слёзы утирать и тёплым одеялом укутывать.
– А где ж Анисья? Куда ты, олух, свою принцессу подевал?
– Е-е-е-э-э-э-ох-ох-ох!!! – ещё пуще принялся рыдать и убиваться леший, – Е-е-е-э-э-э-ох-ох-ох!!!
С превеликим трудом удалось выяснить, что Анисья оказалась никакой не принцессой, а пустомелей и вертихвосткой. И не было у неё никакой любви к Самсону изначально. Потому что единственное, что она в жизни любила – своё тухлое болото. А лешего просто использовала – как опору и средство быстрого передвижения. Неохота ей было самой к месту жительства прыгать, свои лапы в грязи пачкать и мозоли на них набивать.
– Вот ведь гадина! – возмутился Добрыня и, словно позабыв всё, о чём он только что с таким упоением толковал, повернулся с нравоучением к Веньке, – Ты, Вениамин Иванович, не влюбляйся никогда и ни в кого. Даже не вздумай!
Глава 5. Глупости и неразумности.
– Глупости это всё! – неожиданно заявила Матрёна.
– Что глупости? – насторожился Венька.
– Любит… не любит… плюнет… позабудет… картошка… козья ножка… вздохи при луне…
– Ну, давай теперь ты, Матрёна, – разозлился домовой, – Умную мысль скажи!
– Я уже говорила, никто не слушал.
– А ты ещё раз скажи!
– Мечта Вениамину Ивановичу нужна для полёту.
– У меня есть! – выкрикнул Венька, – Синее море!
– Нормальная нужна.
– У меня нормальная!
– Это тебе так кажется… по малолетству и неразумности. Сам не знаешь, о чём надо мечтать.
– Мечтать надо о великом, – согласился с Матрёной Добрыня.
– Хочешь, как я, водолазом стать? – заискивающе заглянула Веньке в глаза бабка Нюра, – Чтобы вместе в гидрокостюм залезть, скафандр напялить…
– Скафандр у космонавта, – возразил Добрыня, – Кстати, хорошая мысль! Может, тебе, Вениамин Иванович о космосе помечтать немножко? Или, как я, о мухах?
– Чего о них мечтать? – возмутилась бабушка Серафима, – Мух и без твоих мечтаний везде навалом!
– Так я ж мечтаю их всех перебить! Чувствуешь разницу? Ощущаешь?
Серафима разницу не ощущала и не чувствовала.
– Ты бы, Вениамин Иванович, побольше об уроках мечтал, – посоветовала она Веньке, – об оценках отличных, грамотах всяких и примерном поведении.
Предложенная Серафимой мечта была, конечно, великой и практически несбыточной. Но брать её на вооружение Веньке почему-то совершенно не хотелось.
– Может, я всё-таки про море немножко помечтаю… синее… солёное… жёлтый песок на берегу.
– Глупости! – возразила Матрёна, – Давай лучше, как я, балериной…
– Я мальчик. Какая ж из меня балерина?
– А какой из Нюрки водолаз? Тут так мечтать надо, чтобы не сбылось! В этом вся хитрость!
«Зачем тогда она вообще нужна, мечта эта? – печально подумал Венька, – Если не сбудется…»
И сразу ему стало скучно. Расхотелось летать. И мечтать. И думать о чём-либо. Он присел на крыльцо рядом с тоскующим Самсоном, привалился к его мохнатому боку и даже как будто задремал.
Глава 6. Сыр-бор и страсти-мордасти.
А вокруг в это время кипели нешуточные страсти.
Каждый спешил Веньке мечту сочинить получше и позаковырестее.
Для начала Добрыня предложил принять Веньку в общество мухобоев и даже готов был на собственные сбережения приобрести для него отличную, последней модели, мухобойку.
– «Муха кверху брюхом» называется, – объяснял всем домовой, – Ручка из ивовой лозы. Рабочая поверхность из конского волоса. Бьёт без промаха. Сама. В смысле, самонаводящаяся. Как почувствует от мухи тепловое излучение… как нагреется… как распалится…
– Сейчас я распалюсь! – пригрозила Добрыне бабка Матрёна, – Прихлопну тебя, как насекомое. Нет, чтобы путное чего выдумать!
– Что попутное? – раздалось из-за забора, от калитки, – Я как раз на станцию, за почтой. Может, надо чего по пути?
Узнав из-за чего сыр-бор, Пантелеймон с охотой подключился к общему собранию:
– Пусть он почтальоном стать возмечтает. Оформится в правлении, как положено. Будет каждый день на станцию за газетами ездить.
– А ты за него зарплату будешь получать, – усмехнулась бабушка Серафима, – Знаем мы тебя, тебе лишь бы ничего не делать, а деньгу загребать лопатой.
– Какой лопатой? – обиделся Пантелеймон, – Всего лишь маленьким совочком. Посмотри на мой костюм выходной. Даже пуговицу не на что купить. У меня и денег-то нет.
– А у Вениамина Ивановича будут! – вновь вмешался Добрыня, – Потому что я ему придумал таку-у-ую мечту!
– Ха!!! – скептически сказала бабка Нюра в полном к Добрыне недоверии.
– Банкиром Вениамин Иванович будет, – продолжал домовой, игнорируя бабку Нюру как неразумную, – Будет сидеть себе в кресле, ноги на стол. А деньги будут сами на него с неба сыпаться.
– Что-то я, сколько летала, – засомневалась бабка Матрёна, – денег в небе не видела.
– Не там летала, значит, – хихикнула бабка Нюра, – не теми маршрутами.
– А ты, выходит, теми! То-то, я смотрю, у тебя денег куры не клюют.
– Да у неё кура вообще только медные яйца несёт, – встряла в разговор Серафима.
Лучше бы, конечно, она этого не делала.
Потому что тут-то и началось самое интересное.
С криком «моя кура! что хочет, то несёт!» бабка Нюра кинулась на Серафиму. Матрёна подставила ей подножку, Нюра шмякнулась оземь и проехала на пузе до самой яблони. Тётя Груша заголосила, будто её режут. Добрыня вытащил из-за пазухи колотушку и принялся исступлённо долбить себя по затылку.
Пантелеймон в сердцах сплюнул, стеганул что есть сил кнутом Василия. Василий затрубил нечеловеческим голосом, подпрыгнул в воздух вместе с телегой. Телега загрохотала, заскрипела всеми четырьмя колёсами.
Такой получился тарарам!!!
В довершение картины жаба Анисья, вернувшаяся со своего болота, задрала морду кверху и громко проквакала тринадцать раз. Потом немного подумала и ещё один маленький квак добавила.
Глава 7. Сорок семь часов пополудни.
– Это что ж получается? – спохватилась бабушка Серафима, – Тринадцать часов с половиною? А у меня обед не готов…
– Не-е-е…, – успокоил её Добрыня, – Не с половиной. Час с четвертью, не больше.
– А по-моему, полпервого, – высказала предположение бабка Матрёна.
– Ты уши-то прочисть! – пискнула осмелевшая Нюра, – Четырнадцать раз она квакала. Значит, ровно двенадцать часов пополудни. И ещё два.
– Неровно! – прозвенела из яблони тётя Груша, – Неровно ты квакаешь, Анисья! Плохо! Ну-ка, давай ещё раз!
Анисья задрала морду и послушно проквакала снова. Сорок семь раз подряд, а то и все сорок восемь. Чем запутала всех окончательно.
– Это ж сколько получается времени? – не могла взять в толк бабушка Серафима, – Обед-то готовить пора? Или рано ещё?
– Поздно уже! – возразила бабка Матрёна, – Слышишь, сорок семь часов проквакало. Спать пора укладываться.
– Какой спать? – возмутилась бабка Нюра, – Солнце высоко ещё!
– Если по солнцу смотреть, – прищурил глаз Добрыня, который лучше всех разбирался в астрономии и всяческих околонаучных приметах, – То выходит… получается… если по орбитальной солнечной астролябии и лунному надиру… по азимуту в зените… причём апогей со вчерашнего дня находится в перигее… получается, что сейчас ровно один час и двадцать семь с тремя четвертями минут пополудни или без десяти полночь.
– Ну, да, – кивнула бабушка Серафима, – Конечно. Ты соврёшь, недорого возьмёшь. Только поди тебя проверь…
«…верь …верь …верь», – зазвенело, застучало молоточками в тяжёлой, сонной Венькиной голове. Он заворчал в полудрёме, заворочался, пристраиваясь поудобнее к тёплому шерстяному боку Самсона. Вздохнул, окончательно проваливаясь в сон.
– Верь, Вениамин Иванович, верь.
Венька потряс головой и протёр глаза. Прямо перед ним вырос… или выросла… в общем, стояла… Кто такая? Она замерла навытяжку, как оловянный солдатик, только ружья не хватало… господи, да кто же это, в конце концов?
Венька снова протёр глаза и ещё сильнее потряс головой, чтобы привести мысли и зрение в порядок.
– Верь, говорю, в меня, Вениамин Иванович.
Ба! Да это же Дюймовочка! Та самая девчонка, что он встретил в поезде.
– Не Дюймовочка я, а Прасковья! То есть Прося, – поправила Веньку девчонка из поезда и кокетливо сдвинула набекрень свою маленькую красную шапочку.
Глава 8. Воздушная лестница.
– В тебя? – удивился неожиданному явлению Венька, – Почему это я должен в тебя верить?
– Тьфу ты! Опять перепутала! Она велела сказать «в себя». То есть, должно было выйти «верь в себя, Вениамин Иванович»!
– А-а-а, – сказал Венька, – Понятно!
Хотя на самом деле ничего ему понятно не было. Ни одного слова.
– Пойдём! – приказала Дюймовочка-Прося и решительно потянула Веньку за рукав.
– Куда?
– Туда!
Прося подняла маленький пальчик и показала наверх, в сторону неба.
– Зачем?
– Затем!
Довод был вполне ничего себе, весомый. Венька послушно поднялся, потянулся, разминая затёкшие бока.
– Ну, не знаю, – глядя на эти самые упитанные бока, с сомнением покачала головой Прося, – Приведи, говорит, да приведи. А получится ли?
– Что получится?
– Тяжёлый ты, говорю! Можешь не дойти.
– Куда не дойти-то?
Венька никак не мог уяснить, что происходит, и от этого начал сердиться.
– Туда! – Прося тоже начала сердиться, ещё больше Веньки, – Сказала ж тебе уже!
– А ты откуда вообще взялась?
– Оттуда! – она опять ткнула пальцем в небо, – Ну, идёшь ты или нет?
– Ну, пошли, раз так, – кивнул Венька.
Прося очень Венькиной сговорчивости обрадовалась и сразу вцепилась в его тёплую мягкую ладонь. Дёрнула. Повлекла за собой. Венька сделал шаг, другой, спустился с крыльца, шагнул ещё раз, и ещё, и ещё, и ещё…
И тут Венька догадался, что они уже и не по земле вовсе идут, а как будто бы поднимаются по лестнице. Он даже обернулся и вниз посмотрел.
Батюшки-светы!!!
Серафимин дом уменьшился и стал не больше обувной коробки. Яблоня превратилась в кустик герани – из тех, что в изобилии растут у бабушки Маруси на подоконнике. Все люди и нелюди выглядели теперь как маленькие куколки, с которыми девчонки играют в дочки-матери и укладывают их спать, накрыв носовым платком вместо одеяла.
– Как же это? – спросил Венька, – Что же это?
– Лестница. Не видишь?
Венька не видел. Потому что лестницы никакой и в помине не было. Крепко держась за руки, они с Просей поднимались словно по воздуху. Хотя вроде и по ступенькам. Во всяком случае, Венька ощущал под ногами… что-то такое чувствовал… то ли затвердевший туман, то ли сгустившийся кислород. Он ещё раз внимательно посмотрел себе под ноги. Ничего.
«Может, из стекла?» – подумалось Веньке. Он вообще любил всему находить правильное объяснение, поэтому и топнул со всей силы правой ногой.
– Ай! – закричала Прося.
И Венька тоже закричал – благим матом и не своим голосом. Потому что нога его по колено провалилась будто сквозь желе. И он болтался теперь наперекосяк между землёй и небом, безуспешно пытаясь ухватиться за что-нибудь твёрдое.
– А-а-а-а-а-а!!! – истошно орал Венька.
– Ка-а-а-а-ар!!! – шарахались от него пролетающие мимо вороны.
– Пых-х-х-х-х!!! – пыхтела Прося, с трудом вытягивая его из воздушной прорехи обратно на лестницу.
– Фу-у-у-у-х! – выдохнул Венька, оказавшись Просиными стараниями в относительной безопасности.
– И зачем я согласилась? – заругалась та, – Приведи, говорит, да приведи! Тяжесть такую! Сама бы и тащила!
– Да куда приведи-то?
– Увидишь, – буркнула Прося, – Больше так не шути.
Какие уж тут шутки? Веньке было не до них совершенно. Только сейчас он ощутил, как тяжело дышать и каким разреженным с каждым шагом становится воздух. И неприятно щекочет в животе, в груди, в горле и вообще везде. И всё страшнее и страшнее смотреть вниз, туда, где остались бабушка Серафима, и Матрёна, и Нюра, и милейший Добрынюшка-домовой.
«Где же вы, мои любимые друзья? На кого меня покинули? Тьфу ты, совсем наоборот! Это ж я вас покинул! И зачем я это сделал, простофиля доверчивый!».
Так Веньке вдруг захотелось обратно, что он даже от встречи с Самсоном не отказался бы. Главное, чтоб поближе к земле и к Серафиминым плюшкам-ватрушкам. Зачем он на уговоры этой аферистки поддался? Куда она его тащит? И не повернуть ли, пока не поздно, назад?
Венька дёрнул руку, пытаясь высвободиться из крепкой Просиной хватки.
– Поздно! – ехидно заметила она, – Пришли!
– Вот так встреча! – раздался голос, совсем близко и в то же время откуда-то сверху, – Какими в наши края судьбами?
Венька задрал голову и чуть с воздушной лестницы не свалился от увиденной картины. Прямо над ним висело облако – белое, воздушное и густое, как молочное суфле. С края облака свешивались чьи-то маленькие ноги в полосатых вязаных чулках.
Глава 9. Ветродуйная бабуля.
– Ну, и чего ты тут выдумываешь? – огрызнулась Прося в сторону облака, – Сама привести просила. А теперь «какими судьбами»!
– Ты, внученька, бабуле-то не груби!
Теперь из-за облака выглянула маленькая рука. В руке была огромная оцинкованная лейка.
– Р-р-разойдись!!! – весело крикнули сверху, и на Веньку с Просей, словно душ, хлынул тёплый летний дождик, – Мне цветочки полить надо!
– Врёт, – шепнула Прося Веньке, уворачиваясь от тонких вездесущих струй, – Цветочки она с утра поливала. А сейчас просто так. Хулиганит.
«Да кто она-то?» – хотел спросить Венька, но не успел. Потому что в ту же секунду лейка исчезла и вместо неё – бум!!! – ему на голову упал конец толстой пеньковой верёвки.
– Ой! – сказал Венька.
– Залезай! – крикнули с облака и оттуда, сверху, за верёвку подёргали.
– Как залезать? – растерялся Венька.
– А вот так!
Прося подпрыгнула, ловко вцепилась в верёвку руками, обхватила её ногами, подтянулась, перехватила руки, ещё подтянулась… Раз! – и она скрылась в молочном тумане. Два! – и голова её уже вынырнула из-за облака с высунутым острым языком.
– Эй, ты! Не трусь!
Венька и не трусил вовсе.
Хотя… если честно… очень даже трусил. Потому что не приспособлен был к лазанию совершенно. Хоть смейся, хоть плачь, хоть волком скули. Он и так подступался к верёвке, и этак. Хватал её, в руках вертел-перебирал, повисал толстым недвижным кулём, ногами дрыгал.
– Ты не виси! – кричали ему два голосу сверху, – Ты подтягивайся руками!
Подтягивайся! Скажут, тоже! У Веньки и руки-то для этого не предназначены, чтоб подтягиваться. И по физкультуре всегда тройка с большим минусом выходила.
– Ладно! – там, наверху, устали ждать и решили действовать самостоятельно, – Ты, главное, держись! Сейчас дёрну!
Ух-х-х-х-х!!! Веньку, и правда, дёрнуло и подбросило в воздух. Лестница уплыла из-под ног. Ладони сразу вспотели и заскользили вниз по верёвке, обдираясь в кровь и цепляя занозы.
– А-а-а-а-а-а-а!!! – завопил Венька, отпуская руки.
– А-а-а-а-а-а-а!!! – заорали наверху, подхватывая его за шиворот и втягивая в какую-то молочно-туманную воронку, – Ещё летать не научился, а туда же, крыльями машет!
Венька так и не понял, как оказался на облаке. Оно было мягким, как гагачий пух. Податливым, как пластилин. Сладким, как воздушный нежный зефир.
– Обжора! – засмеялась над Венькой Прося.
Ну, да. Не удержался, отщипнул малюсенький кусочек. Венька вообще всё привык на вкус пробовать.
– Понравилось? – спросил тот самый голос, что с облака до этого кричал и с внучкой своей пререкался.
Господи! И как же Венька сразу этот голос не узнал! Ведь показалось, что где-то слышал…
– Ну, да, Вениамин Иванович, я это! – рассмеялась бабушка с носом-пуговкой, – Вижу-вижу, узнал старую знакомую. А я в тот раз, в поезде, представиться-то забыла! Авдотья Свиридовна я. Для своих – ветродуйная баба Дуня. Сейчас ка-а-ак дуну! Ка-а-ак засвирищу!
Тут баба Дуня и в самом деле как дунула! Как засвиристела!
У-у-у-у-у-у-у!!! – загудел буйный ветер, закружился вихрем, подхватил белое облако, погнал его, волчком завертел.
Бам-м-м-м-м!!! – ударило совсем рядом.
Трам-м-м-м-м!!!
Та-ра-рам-м-м-м!!!
И тут же сверкнуло, вспыхнуло, озарило всё небо сиреневыми сполохами.
Глава 10. Грозовых дел мастер.
– Молодец, сынок!!! – развеселилась баба Дуня, – Греми давай!!! Молоти-колоти!!!
И сразу снова грохнуло, прокатилось раскатами, расцвело ярким заревом поверх далёкого тёмного леса.
Веньке стало так страшно, что он нырнул поглубже в облачную перину, зарылся в неё с головой.
– Не бойся, – крикнула ему Прося, – Папка это мой. Он здесь грозовых дел мастером работает.
– Что-что? Грозных поделок фломастером?
От испуга Венька так законопатил себе уши туманной облачной пеной, что и слышал-то теперь с трудом.
– Кузнец он! Молнии кувалдой куёт, громы из наковальни выколачивает. Да вон же он, отсюда видать!
Венька осторожно, с опаской, высунул из облака голову. На соседней туче виднелся атлетического вида человек. Туча была иссиня-чёрная. Человек – огромный, бородатый и похожий на сказочного богатыря.
– Да это же…, – Веньке снова вспомнился поезд, бегущая по-над лесом луна, исполинский храп с верхней полки.
– Сынок мой, – гордо закивала головой Авдотья Спиридоновна, – Гераклид Аполлонович, собственной персоной.
В тот же миг раздался гром и могучая персона Гераклида Аполлоновича засияла красным светом, затрепетала, будто он весь превратился в огромный факел.
– Вдарил! – восхищённо прошептала баба Дуня, – Сейчас ка-а-ак жахнет!
И точно! Баба Дуня как в воду глядела. Жахнуло так, что Веньку подбросило в самое небо.
Ба-бах!!! – ударила молния совсем рядом.
Тр-р-р-р-рам-та-ра-рам!!! – прокатились по небу оглушительные раскаты.
Гераклид Аполлонович снова поднял свою кувалду.
– Погоди! – крикнула ему баба Дуня, – Дождику подолью!!!
И принялась лихо размахивать во все стороны своей садовой лейкой.
«Вот оно что! – догадался Венька, – Они, стало быть, тут циклонами командуют и за погоду отвечают. Ну и семейка!».
А Гераклид меж тем продолжал колотить по наковальне, вспыхивать молниями, грохотать, перекатывать гром.
– У-у-у-у-у-у-у!!! – ещё раз дунула со всей мочи баба Дуня.
Всё вокруг Веньки закрутилось, завертелось, зашкворчало, заскрежетало, завыло, заюлило. И вновь его подбросило, и обратно уронило, и спружинило, и подбросило ещё раз, и через голову перевернуло.
– Что-то побледнел ты? – участливо поинтересовалась у него ветродуйная бабуля, – Аль не видал никогда настоящей грозы?
– Н-н-не… н-н-не… н-н-не…, – от пережитых волнений и встряски в животе Венька стал сильно заикаться, – н-н-не...
