Текст книги "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море"

Автор книги: Анна Вербовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Бах!!! – грохнуло из-за печки.

Бам-м-м!!! – пошёл по всей избе звон.

– Ты, я смотрю, уже средь бела дня своей колотушкой колотишь? – рассердилась на домового Фима.

– А-а-а-а-а-а!!! – во весь голос зарыдал за печкой Добрыня, – Не хочу пареную репу! Сосисок хочу! Колбасы!

– Ладно-ладно, – смягчилась Фима, – Не реви. Пойду в лавку схожу. Куплю чего-нибудь.

Она сняла с крючка плетёную авоську. Сунула в карман кошелёк. Повернулась к Веньке и строго погрозила ему пальцем.

– Пока не вернусь, будешь за старшего.

– Я за старшего! – раздался из-за печки оскорблённый вопль, – Я!!! Я старше него!!! И вообще!!!

Бах!!!

Бам-м-м!!!

– Ну, хорошо, – печально вздохнула Фима, – оба за старшего. Дом стерегите. Дверь никому не открывайте. Только званым дорогим гостям.

С тем и ушла.

Венька остался сидеть на лавке, мучительно соображая – что ему делать, если кто-нибудь в Фимино отсутствие всё-таки придёт. И как он узнает, званый это гость или незваный, дорогой или так себе, не очень.

…Ровно через пять минут после того, как затихли Фимины шаги, в дверь громко и очень настойчиво постучали.

Глава 19. Незваный гость.

– Иди давай, открывай! – раздался Добрынин голос из-за печки, – Слышишь, стучат!

– А чего я-то? – огрызнулся Венька, – Вы хотели за старшего быть. Вот и идите сами.

– Я уже расхотел. Фима сказала, ты старший. А я вообще послушный домовой. Всегда свою многоуважаемую Фиму слушаюсь и почитаю. Почти как родную мать.

Между тем в дверь колотили и колотили, как будто молотком или кувалдой. Грохот стоял такой, словно дом целиком запихнули в мешок с камнями, и так и трясли всё вместе, перекатывали.

– Иди-иди, – продолжал командовать домовой, – Чего расселся квашнёй?

– Есть!!! – прогремел снаружи густой жутковатый голос, – Пить!!! Спать!!!

Веньке стало совсем не по себе. Даже в животе от страха закрутило.

Точно ли это дорогой гость? А если даже и дорогой, то званый ли? А если званый, то кем и куда?

– Так и быть, – сжалился над Венькой домовой, – Пойдём открывать вместе. Я, как старший, в щёлочку подсмотрю, всё тебе обскажу подробно, а ты уже потом щеколду отодвинешь и откроешь. Делов-то!

Венька не стал напоминать Добрыне, что тот вроде бы старшим быть расхотел. Он и так был домовому благодарен безмерно, что он согласился Веньку до входной двери проводить.

Вместе они тихонько прокрались через сени. Добрыня прижал к замочной скважине прищуренный левый глаз.

– Мужик какой-то, – прошептал он, хорошенько сквозь скважину приглядевшись, – Росту большого. Метра два. Ручищи – ого-го! Ножищи – лучше вообще не смотреть. И, главное дело, волосы у него сплошняком зелёные. Как зелёнка аптечная, честное слово.

– Пантелеймон! – чуть не закричал Венька, чрезвычайно обрадовавшийся этому описанию, – Драгоценный мой Федулыч! Разлюбезный мой друг!

Он вдруг почувствовал, как за то время, что возничего не видел, по нему несказанно соскучился.

Не раздумывая ни секунды, Венька дёрнул шпингалет, отодвинул задвижку, рванул изо всех сил дверь!

– Ах! – только и смог сказать он, увидев перед собой незваного гостя.

А в том, что гость был незваный, сомнений теперь не осталось никаких. И как только Венька опять в обморок от ужаса не грохнулся?! Какая сила его на сей раз удержала?!

Добрыня, тот сразу же за сердце схватился, прошептал беззвучно «свят, свят, господи!» и растворился в воздухе, оставив Веньку с визитёром наедине.

– Есть!!! Пить!!! Спать!!! – прогремел незваный гость и сделал шаг навстречу Веньке.

Венька, свою ошибку уже осознав и совершенно в ней раскаявшись, попятился от него вглубь сеней.

Ничего общего с Пантелеймоном Федулычем у этого исполинских размеров чудовища не оказалось. Ну, разве что волосы зелёные. Да и то – у возничего они были только на голове, а у незваного гостя щедрой порослью покрывали всю поверхность его могучего тела. Волосатым и зелёным было абсолютно всё: руки, ноги, торс и, что самое ужасное, лицо.

– Есть!!! – заорал гость ещё громче, закрыв от Веньки весь белый свет и продолжая на него надвигаться, – Пить!!! Спать!!!

Он шёл на Веньку, чуть покачиваясь, страшно улыбаясь круглым и плоским, как блин, лицом и размахивая тяжёлыми руками. Венька пятился, пятился, пятился… пока, наконец, не упёрся спиной в дверь, ведущую в горницу.

«Слава богу!» – подумал Венька и в предвкушении близкого спасения принялся нащупывать за спиной дверную ручку.

Пальцы, правда, у Веньки очень сильно тряслись и дрожали. И, наверное, из-за этого дверная ручка всё не находилась и не находилась. А потом вдруг нащупалась, отыскалась и даже как будто сама в Венькину руку легла. Он схватил её крепко. Нажал посильнее. Спиной на дверь в горницу навалился…

– М-м-м-м-м, – промычал Венька от ужаса и досады.

Дверь в горницу была крепко заперта. Видно, Добрыня постарался. Обезопасил, как ему Фима наказывала, дом.

– Есть!!! – раздалось над самой Венькиной головой, – Пить!!! Спать!!!

Чудище разинуло над Венькой свою огромную, как пещера, пасть. Венька почувствовал, как ему на макушку упали густые склизкие капли. В нос ударил зловонный запах гнили и болота.

«Всё! – успел подумать Венька, – Чувырлы меня не сожрали. Бульон из моих костей не сварили. Так эта гадина сейчас живьём… с потрохами…».

Он зажмурил глаза и приготовился к скорой кончине.

Глава 20. Следы преступления.

Бах!!! Бам-м-м!!! – прогремело где-то совсем рядом.

«Опять своими колотушками колотит, – вспомнился Веньке домовой, – А этот зелёный упырь всё тянет. Всё чего-то ждёт. Ел бы уж, что ли, скорей».

Только время шло, а Веньку всё никто не ел и не ел. И вроде бы даже и не собирался. Он приоткрыл один глаз. Потом второй.

Зелёное чудище мешком валялось на полу, раскинув в стороны огромные шерстяные руки. На фоне дверного проёма темнел тонкий скрюченный силуэт с поднятой кверху кувалдой.

Как будто сквозь туман, вгляделся Венька в спасительные очертания. Всё ещё не до конца веря своим глазам, сделал слабый шаг навстречу.

– Сима!!!

Давясь рыданиями и весь дрожа от пережитого страха, Венька бросился на грудь своей родной и любимой семиюродной бабушке.

– Я это, я!!! Успокойся!!! – ласково хлопала и поглаживала его Сима рукой по спине.

В другой руке она всё ещё держала здоровенный пудовый окорок, потрясая им, словно булавой.

– Спа… си… бо, Си… ма…, спа… си… бо!!! – всхлипывал Венька, вцепившись в старушку.

– Вовремя я вернулась! – Сима обвела взглядом беспорядок в сенях, взъерошенного Веньку, застывшее на полу чудовище, – Натворили, смотрю, вы тут дел!

– Да! – спохватился Венька, – Как у вас так быстро вернуться получилось? Десяти минут не прошло!

– Так я же лётом! – объяснила Сима, с трудом пристраивая окорок обратно в авоську, – Лётом быстрее! Это только глупая Фимка всё пешком ползает да на своих двоих шкандыбает. Улитка безмозглая. Черепаха неповоротливая. Унылая гусеница, драный лапоть и серый чулок.

«Ну, началось!» – подумал Венька.

И в этот самый момент внутри горницы щёлкнул и застенчиво повернулся замок. Дверь медленно приотворилась. В образовавшейся щели показались мясистое ухо и солидный Добрынин нос.

– Он это всё виноват! – домовой ткнул пальцем в Веньку, – Всё он! Я ему говорил, не открывай, мол! Предупреждал, что лешие в это время года опасны.

– Лешие? – ахнул Венька, – Так это, стало быть…

– Ну, да! – подтвердила Сима, – Леший и есть. Заблудился, наверное. От своих лешаков лесных отбился. Вот к нам в деревню и забрёл. Только что нам теперь с этой тушей делать? Как следы преступления замести? Скоро ж гости званые придут.

– Спрятать! – предложил домовой.

Общими усилиями навалились, приподняли лешего за плечи и отволокли его в горницу, в самый дальний угол. А сверху ещё тряпочкой прикрыли, чтобы не очень бросался в глаза.

– Ах, ты! – спохватилась бабушка Сима, – На столе-то пусто! Покидать чего-нито надобно. А то гости званые сейчас придут. Вот прямо сейчас. Буквально с минуты на минуту.

И точно! В эту самую минуту, как только начала Сима вынимать из авоськи колбасу, сосиски, окорок, шпроты, сардины в консервных банках, сыры, ветчину, тушёнку, изюм, финики, курагу, конфеты в коробках, спаржу в целлофановых пакетах, замороженную вишню, зелёный горошек, маслины, торт, карамельную пасту, пачки печенья, мандарины, апельсины, ананасы, кокосы, связку бананов, виноград, галеты, пирожные, масло сливочное, майонез, шоколад… Как только стала она всё это доставать из бездонной авоськи и горой вываливать на застеленный белоснежной крахмальной скатертью стол…

Бам!!! Трам!!! Та-ра-ра-ра-рам!!!

Снаружи, скорее всего на крыльце, раздался страшный, неземной природы грохот. Как будто случился конец света или, по меньшей мере, обрушилось сразу полдома.

«Ещё один леший?» – похолодел от страха Венька и нырнул поскорее под стол.

Но бабушка Сима почему-то этого грохота совсем не испугалась. Даже наоборот. Она выудила Веньку из-под стола и, крепко держа его за шиворот, радостно взлетела вместе с ним к потолку. Венька и рта раскрыть не успел. А Сима уже бросила его прямиком на лавку и весело захлопала в ладоши.

– Званый гость прилетел! Бабка Матрёна пожаловала! Она это, старая плутовка! Точно! Её фирменный стиль!

И в ответ на недоумённый взгляд Веньки пояснила:

– Матрёна только приземляется плохо. А летает очень даже хорошо.

И поспешила в сени – открывать бабке Матрёне дверь.

Глава 21. Гости званые.

– Поломала я там у вас маленько кой-чего, – пробасила бабка Матрёна, вплывая в горницу величавой тяжёлой поступью.

– Ничего-ничего! – поспешила успокоить её Сима, – Мы люди привычные. Иди-ка, Добрыня, кое-как почини.

Добрыня послушно схватил молоток и горсть гвоздей и, ворчливо жалуясь на тяжесть рабского труда и своё подневольное положение, вылетел на крыльцо – приколачивать разбитые вдребезги ступеньки.

Через полминуты вернулся – без гвоздей и без молотка.

– Починил? – спросила Сима.

– Починил!

– Кое-как?

– Кое-как!

– Вот и молодец! Садись за стол, пировать будем!

– Пирова-а-а-а-ать?! Без меня-я-я-я-я?! – по-комариному пропищало совсем рядом, за окном.

Блямс!!! – со звоном распахнулась форточка.

Вжик!!! – шмелём влетело внутрь что-то маленькое, кругленькое, в цветастом на голове платочке.

– Нюрка!!! – разом завопили Сима и бабка Матрёна.

И кинулись эту Нюрку в воздухе ловить, обнимать, расцеловывать в макушку и осторожно гладить пальчиком по спинке.

– Бабка Нюра! – бабушка Сима представила нового гостя Веньке, – А это внучок мой…

– Знаю! – пискнула бабка Нюра, – Вениамин Иванович! Как не знать?

– Наслышаны, наслышаны, – подхватила толстым басом бабка Матрёна, – Сорока-белобока кашку варила, деток кормила, на хвосте новости носила…

– Ну, хоть при мне-то чушь нести постеснялись бы, – брюзгливо проворчал домовой, подцепляя на вилку огромный кусок ветчины, – Объяснял вам, старым двоечницам, объяснял… Про радио-море и радио-волны, как они там в циклическом зефире завихряются, колобродят и друг в друга сигналами пуляются. Всё без толку. Неучи и чумички!

– В общем, как говорится, будем лично знакомы, – совершенно игнорируя Добрынины дерзости и колкости, пробасила бабка Матрёна и протянула Веньке здоровенную, как утюг, ладонь.

Венька сидел, широко открыв рот, и таращил на неё глаза, как на диковину.

А посмотреть там было на что! Ох, было!!!

Всем своим внешним видом бабка Матрёна очень сильно смахивала на бегемота. И фигура – внушительных, небывалых размеров. И руки – коротенькие, жирные, с пальчиками навроде сарделек. И ноги – как у мамонта или слонопотама.

Но главным в бабке Матрёне было вовсе не огромное тело, а её выдающихся размеров голова. Почти без шеи, голова эта лежала сразу на туловище, расплывшись толстыми щеками по плечам. Причёски видно не было, она вся спряталась под маленьким ситцевым платочком, чудом державшимся на самой макушке. Из-под платочка смешно торчали Матрёнины крошечные уши.

– Что, нравлюсь? – широко улыбнулась бабка Матрёна.

И улыбка была у неё… Какая же удивительная у Матрёны была улыбка! Хоть и вытянутая до ушей, хоть и тонкогубая, редкозубая и даже кривоватая слегка…. Но вот поди ж ты – улыбнулась Матрёна, и сразу в красавицу превратилась, будто лампочка у неё внутри включилась, а в душе канарейки запели и одуванчики пышным цветом расцвели.

– Знаю, о чём спросить меня хочешь, – продолжала Матрёна, обращаясь к Веньке, – И сразу дать тебе ответ могу.

«Вот ведь, все тут про всё за меня додумывают, и что меня интересует, знают наперёд», – недовольно подумал Венька.

А Матрёна потрепала его ласковой мягкой рукой по голове и, улыбнувшись ещё шире, продолжала:

– Ты думаешь: как же, мол, она, такая корова…

«Ну, положим, не корова, а бегемот», – мысленно поправил Матрёну Венька.

– Как же, мол, размышляешь ты, такой бегемот…

«Поосторожнее надо, с мыслями-то», – испугался Венька и постарался не думать вообще.

– В общем, мозгуешь сидишь: как я летать могу, такая большая и пышнотелая. И каким образом воздух меня на себе выдерживает. Угадала?

Венька застенчиво потупился и молча кивнул.

Глава 22. Про балерин и водолазов.

– А это не воздух вовсе, – объяснила Веньке бабка Матрёна, – Мечта моя меня в полёте держит и вниз упасть не даёт. От земли отрывает и вверх, к облакам, уносит.

– Как так?

Венька не понял, что это – шутка, аллегория или просто так, для красного словца.

– Вот ты, Вениамин Иванович, мечтаешь о чём-нибудь? – вместо ответа поинтересовалась бабка Матрёна.

– На море хочу, – честно признался он.

Даже чуть слезу не пустил, вспомнив, что маме не дали отпуск, а у папы длительная командировка. И ещё про телевизор с холодильником, скучную дачу и бабушки-Марусин ревматизм.

– Ну-у-у!!! – со смехом протрубила бабка Матрёна, – Какая ж это мечта?!

– А что же это, по-вашему? – надулся на Матрёну Венька.

Очень уж от этих насмешек обидно ему стало. И сразу все его зелёные пальмы, жёлтый песок и тугие белые паруса съежились, скукожились, помутнели, отодвинулись вдаль и даже как-то измельчали, по Матрёниной прихоти перестав быть мечтой.

– Не сердись, Вениамин Иванович, – попросила бабка Матрёна и снова осклабилась, заулыбалась, расплылась, – Просто у тебя мечта слишком простая. На море-то мы с тобой сто раз слетаем. Плёвое дело!

– У тебя, Матрёна, всё плёвое дело, – влез в разговор домовой, – А вот ежели Вениамин Иванович вообще летать не умеет, как он с тобой на это море самое попадёт?

– Запросто! Нет таких людей, чтоб летать не умели и научиться не могли. Даже, вон, тётка Груша хвостом помахивает, с ветки на ветку перелетает. А всё потому, что у неё тоже мечта!

– Да уж! Мечтательница! – проворчала бабушка Сима, – Воровка она, а не мечтательница! Пиранья!

– У каждого своя мечта, – продолжила бабка Матрёна, – Может, она мечтает помолодеть.

– Имеет право, – вступился за русалку домовой.

– Имеет. Отчего же не иметь. Только совсем она свихнулась на своей молодости. Молодится и молодится, молодится и молодится. Будто ей больше делать нечего.

– Хи-хи! – тонюсеньким голоском хихикнула бабка Нюра, – Не выйдет у неё ничего!

– Почему это? – удивился Венька.

– Потому что совесть надо иметь! Ей уже девятьсот лет вот с таким вот гаком и с хвостом. А выглядит на семьдесят пять, как девчонка. Куда ж ей ещё-то? В головастика, что ли, превратиться решила? Поумерила бы свои аппетиты!

– Вот я…, – ударилась в воспоминания Матрёна, – С детства, знаешь, кем мечтала стать?

– М-м-м-м-м…,– задумался Венька, – Поваром? Кулинаром? Продавцом колбасы на рынке?

– Господи-и-и!!! – раздражённо пропищала бабка Нюра, – Неужели так трудно догадаться? Ну, посмотри! Посмотри как следует на неё!

– М-м-м-м-м… Грузчиком? Боцманом? Тяжелоатлетом?

– Балериной! – бабка Нюра схватилась крошечными пальчиками за подол своей малюсенькой юбки и закружилась, завертелась на лавке юлой, – Фуэте Матрёна хотела крутить! Танец маленьких лебедей танцевать! Вот это мечта так мечта! Не то что…

Бабка Нюра как-то враз остановилась, замерла, осела, сморщила своё маленькое мышиное личико и пустила одинокую слезу.

И все сразу кинулись её утешать и уговаривать, что и у неё мечта будь здоров. Всем бы такую! Да не у каждого смелости хватит.

– А что за мечта у бабки Нюры такая? – шёпотом поинтересовался Венька у бабушки Симы, – Что в ней такого особенного?

– Мечта как мечта, – пожала плечами Сима, – И особенного ничего нет. Хочет, видишь ли, наша Нюра стать водолазом! Чтоб с аквалангом и в гидрокостюме по дну пруда пешком ходить!

– Чтоб глубоко, значит, погружаться! – уточнила бабка Нюра, – Вот такая у меня глубокая мечта!

– Есть!!! – пушечным выстрелом прогремело из дальнего угла, из-под тряпки, – Пить!!! Спать!!!

Все так и подпрыгнули. А Венька с бабой Нюрой, так вообще – затряслись и залезли от страха под лавку.

Глава 23. Леший Самсон.

Пока в избушке шёл спор-разговор и дым стоял коромыслом, леший преспокойно очнулся, глаза протёр и тихо теперь сидел себе в углу, зевал, покачивался маятником из стороны в сторону. Время от времени он тяжко вздыхал и вскидывал взгляд вверх, на жабу Анисью, сидевшую на часах. Смотрел он на неё с превеликим, надо сказать, интересом. То ли съесть хотел. То ли просто завязать полезное знакомство.

Анисья лешего игнорировала, и от тоски он громко икал и выкрикивал своё шаманское заклинание:

– Есть!!! Пить!!! Спать!!!

– Вот ведь животное! – покачала головой бабка Матрёна, поглядев на всё это безобразие, – Только бы утробу свою набить и спать завалиться!

После долгих расспросов и уговоров удалось всё-таки выяснить, что у лешего есть имя. Довольно необычное для этих мест – Самсон. Оказалось, что в своей семье он был самый младший, низкорослый и считался изгоем. Не вышел, как говорится, ни телом, ни делом. Мышей и птиц ловить не умел. Север и юг не различал. В породах деревьев путался.

– Какой же ты леший? – говорили ему родственники лешаки, – Если в лесу, как у себя дома, не ориентируешься?

Никто Самсона не любил, не кормил и сказки на ночь не рассказывал. Только шпыняли и еду отбирали все кому не лень. Поэтому единственной мечтой его было – наесться хоть раз в жизни до отвала и выспаться на пуховой перине всласть.

– А-а-а-а-а-а!!! – вспомнив о своей несчастной, убогой жизни, Самсон зарыдал и уткнулся в огромный, как парашют, Матрёнин подол, – А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

И всем сразу стало его жалко. Даже Веньке, хоть он и натерпелся от лешего – страшно вспомнить!

– Вот ведь, – философски заметил Добрыня, – что бывает с человеком, когда его не любят!

– Какой же он человек! – тонко усмехнулась бабка Нюра, – Это ж нелюдь! Упырь! Волосатая тварь!

– Если упырь, его и полюбить нельзя?! – вконец рассердился Добрыня, – Скажи ещё, что домовые тоже нелюди! Твари мы, домовые! Упыри! Ну, скажи, скажи!

– Что ты, что ты, – испугалась бабка Нюра и нырнула в спасительный Матрёнин рукав, – Домовые – лучшие из людей! Самые что ни на есть человечные из человеков! Вот взять хотя бы тебя, Добрынюшка…

– Не надо меня брать, – отмахнулся от грубой Нюриной лести Добрыня, – Лучше за собой следи. А полюбить можно всех и каждого. Даже Самсона.

– Ага! – встрепенулась бабушка Сима, – Как будто ты кого-нибудь окромя своих мух любишь.

– Мух я не люблю. Я их давлю, – резонно заметил домовой, – Они летают, а я давлю. Они летают, я давлю. Они летают…

– Летают они, видишь ли, – ни к селу ни к городу произнесла хозяйка, – Летать каждый дурак может. А ты сначала выполни долг.

– Какой-такой долг? – возмутился Добрыня, – У меня долгов нет. Я тебе, Сима, двадцать рублей в прошлый четверг отдал, забыла?

– С-с-с… С-с-с… Сима?! – задохнулась от возмущения Фима. Только теперь все заметили, что с Серафимой произошла очередная метаморфоза и теперь на лавке сидело её занудное, деловитое воплощение, – Не смей!

– Ни в коем разе, – покладисто кивнул Добрыня.

– У каждого долг свой, – продолжала занудствовать Фима, – У меня – дом блюсти и в порядке содержать. У Корябы – яйца нести. У Вениамина Ивановича – стариков и родителей почитать.

– Тяжёлый ты всё-таки, Фима, человек, – подала голос Матрёна, – Потому и не летаешь. Брала бы со своей Симы пример.

– С-с-своей? С-с-си… С-с-си… С-с-симы?! – пошла пятнами бабушка Фима.

«Как бы опять не сковырнулась и не грохнулась», – с тревогой подумал Венька.

– Лёгкий человек и живёт легко, – продолжала бабка Матрёна, – радуется, веселится, над землёй парит.

– Кто тут над землёй парит?! – раздался с порога строгий голос, – Опять вылеты совершаете без моего разрешения и согласования карты маршрутов?! Разгоню я вашу шайку-лейку, ох, разгоню!

Глава 24. Горыныч.

Венька сразу и не сообразил, что произошло.

Все повскакали со своих мест, как будто им кипятком под зад плеснули, и уставились на вошедшего в избу сердитого дяденьку.

Дяденька этот был черноус и чернобров. На голове имел фетровую шляпу. Одет был в серый костюм с фиолетовой рубашкой. Под мышкой держал пухлый кожаный портфель.

В общем, дяденька как дяденька. Обыкновенный – хоть и сердит. Одно только непонятно – как он в дом-то попал? Неужто Добрыня входную дверь запереть забыл, когда крыльцо починял после Матрёниного посадочного манёвра?

Как бы то ни было, начали его за стол приглашать, всякие разные блюда предлагать и вообще ублажать, кто чем может.

Добрыня с поклоном пододвинул ему стул. Бабка Матрёна шляпу приняла и держала её на вытянутых руках, как большую драгоценность. Фима, как всегда, подкладывала, подносила, подливала и чистое полотенце протягивала – чтобы рот утереть. А если понадобится, то и нос заодно.

– Тебя, я знаю, Вениамином Ивановичем зовут, и проживаешь ты здесь без прописки, – немного наевшись и откинувшись вальяжно на стуле, дяденька ткнул в Веньку указующим пальцем, – А я Афанасий Горыныч буду. Слыхал?

– Вы-ы-ы?! – ахнул Венька, – Горы-ы-ыныч?!

– Ну, да, – небрежно поковыряв в зубах и повертев в пальцах зубочистку, кивнул серый дяденька, – Дед.

– Какой же вы дед? – ещё больше удивился Венька.

Дяденька был, конечно, не молод. Но не так уж и стар, даже по Венькиным меркам. Лет ему было, наверное, тридцать. От силы – сорок пять. У него, по всему видать, и детей-то пока ещё не народилось.

– Дед – это фамилия, – деловито откашлявшись, объяснил Веньке гость, – Афанасий – имя. Горыныч – отчество. Представляю здесь местную администрацию в качестве её головы. Ещё вопросы будут?

Вопросов у Веньки была масса. И про странное отчество. И про фамилию. И, главное, про голову. Вернее, про три головы. Где они? Куда он их спрятал? Или Пантелеймон всё наврал? Но задавать такие вопросы Венька постеснялся. Неудобно было как-то при всех. Потому и промолчал предусмотрительно.

– А у меня вопросы будут! Касается всех!!!

Афанасий Горыныч отодвинул решительным жестом опустевшую тарелку, встал из-за стола, сверкнул тёмными глазами и грозно нахмурил чёрные, как вороново крыло, брови.

– Что тут у вас за собрание?! И почему ничего со мной заранее не согласовано и на административной комиссии по протоколу не утверждено?! Где заключение сан-мед-вет-под-вот-как-экспертизы?! Кто разрешил?! Почему не подали заявку?! Где справка с моей заверенной подписью и гербовой печатью?!

Все сидели, опустив глаза, и ковыряли ногами половицы.

– Разгоню я вас всех! Всех до одного! Совсем распустились! За разрешениями на полёты не приходят! Летают, понимаешь, куда их душа пожелает! Дорогу в канцелярию забыли! Я вас за эти полёты оштрафую! Арестую!! Лицензии лишу!!!

Горыныч ещё раз сверкнул глазами, в гробовой тишине промаршировал через всю горницу в обнимку с портфелем и исчез за печкой.

Глава 25. Три головы и цистерна чернил.

С полминуты в горнице было тихо. Потом из-за печки раздался стук. Потом Горыныч чем-то там поскрипел. Потопал очень громко. Крикнул «ать-два!». И вышел совершенно другим человеком. Волосы у него теперь были белёсые, как сноп соломы. Брови выгоревшие. Глаза лучистые, добрые и голубые, словно незабудки.

«Что ж это такое у них тут творится?! – ужаснулся Венька, – У одной, как в калейдоскопе, личность меняется. У другого – целая, как бы это сказать… голова!».

– Родной мой народ! – произнёс обновлённый Горыныч ласковым, улыбающимся ртом и раскинул как бы для объятий руки, – Что ж это вы? Дорогу в свою любимую канцелярию забыли? Или боитесь чего? Знаете ведь, как я к вам отечески отношусь! Всё вам разрешу, всё подпишу, печатей нашлёпаю и справки выдам, какие захотите. Приходите за справками! Торопитесь, налетайте!! Я жду вас, мой народ!!!

Народ безмолвствовал. Только Нюра прокралась к Веньке на плечо и шепнула тихонько ему в самое ухо:

– В канцелярию в прошлом месяце чистой бумаги завезли – целый самосвал. И чернил полную цистерну. Надо ж ему теперь всё это как-то оприходовать, израсходовать и перед начальством о проделанной работе отчитаться. Вот он и придумал – бумагу с чернилами на всякие разрешения и лицензии изводить. И всем на что ни попадя справки с печатью выдавать. На полёты, охоту, отдых, работу, урожай, неурожай, дым из трубы, ловлю бабочек и блох…

– Мне на убой мух беспрепятственно дал, – шепнул в другое Венькино ухо Добрыня, – Самолично подписал. Собственной административной рукой. Он вообще-то добрый, наш Горыныч. Всё разрешит, что попросишь. Главное – хорошенько попросить, без капризов и кандебоберу. Кандебоберов наш Горыныч не любит.

«А если я просить не хочу? – подумалось Веньке, – Если я так хочу бабочек ловить, без спросу?».

Между тем Афанасий Горыныч снова побывал за печкой и вышел оттуда совершенно лысый, но с рыжими тараканьими усами и хитрым лицом. Под мышкой у него был зажат неизменный портфель, а в руке – кипа каких-то непонятных бумажек.

– Задёшево продам! Любые справки, дипломы, сертификаты, разрешения, допущения, аттестаты, выписки, направления, освидетельствования, диссертации, курсовые, сочинения, анализы, кардиограммы и рентгенограммы! Всё, что хотите! Берите! Даром отдаю! Почти что бесплатно!

Горыныч хитро подмигивал, заговорщицки кивал и совал свою продукцию всем прямо в руки. Брали неохотно, всё больше отказывались – у каждого и так эти разрешения уже некуда было складывать, хоть печку ими топи.

– Ах, так! – Горыныч быстренько, бочком, бочком, прокрался за печку, постучал там опять чем-то, поскрипел и вернулся в горницу чернобровым и темноглазым, каким в первый раз появился, – У кого не будет справки, оштрафую! За просрочку лицензии каждый получит направление в административную комиссию! Указания будут разосланы в ближайшее время в соответствии с пропиской!

– Круг замкнулся, – тихо прокомментировал происходящее домовой, – Опять первую голову надел.

– Что?! – не понял Венька.

– У него их вообще-то три: начальственная, сочувствующая и коммерческая. Он их в портфеле хранит и с собой всё время носит, чтоб не закатились куда и не потерялись. И по мере надобности одну голову на другую меняет. Не при всех, конечно, чтоб людей не смущать.

– Образцы всех блюд, – продолжала начальственная голова, – сдадите на экспертизу! За справкой о результатах экспертизы попрошу явиться с двух до шести в экспертную комиссию. Маршруты полётов согласуете с часу до трёх в маршрутной комиссии. Непрописанного жильца необходимо прописать с десяти до двенадцати в жилищной комиссии. И чтоб никаких…!!!

В этом месте Афанасий Горыныч дал петуха и схватил себя за горло – в том месте, где голова обычно к шее прикрепляется.

– …никаких уроков без лицензии! Никакого репетиторства без моей личной резолюции! Особенно в смысле лётной школы и высшего пилотажа!

– А вот это мы ещё посмотрим!

– Ах-х-х!!! – сказали все сразу хором, потому что такого поворота событий никто не ожидал.

Глава 26. Именины сердца.

Со скамейки вдруг решительно поднялась Фима, подскочила к Горынычу и встала напротив него как бравый солдат – с воинственным лицом и с метлой наперевес.

– В моём доме он мне указывать будет!

Бабушка Фима оттолкнулась метлой от пола и деловито взлетела под самый потолок.

– Ах-х-х!!! – сказали все ещё раз, потому что такого кульбита ожидали ещё меньше.

– Бумагу с чернилами некуда девать? – строгим директорским тоном обратилась к Горынычу Фима сверху, из-под самого потолка, – Лучше б книжки умные писал! Больше бы пользы от тебя и от бумаги было!

– О-о-о! О-о-о! О-о-о! Полетела зараза… полетела…

Охотничий инстинкт не дал Добрыне усидеть на месте. Молниеносно выхватив скалку из-за пазухи, он пулей бросился вперёд, замахнулся…

– Вот ведь! – сокрушённо вздохнул домовой, снимая убитую муху со лба Горыныча, – Куда зараза залетела! На административную, с позволения сказать, голову!

Пошатываясь, придерживая одной рукой чуть не слетевшую с плеч голову, а другой крепко прижимая к себе портфель, Афанасий Горыныч Дед с трудом нащупал дверную ручку. Подёргал её, потряс, наподдал дверь боком и, не попрощавшись, выскочил вон.

– Иди-иди, – проворчал Добрыня, – Головы свои береги, не растеряй по дороге.

– Что теперь будет? – испуганно пискнула бабка Нюра, – Ой, что-то будет!

– Жалобу на нас пошёл писать, – уверенно пробасила Матрёна.

– Не жалобу, а повесть, – сказала, спустившись с потолка, хозяйка избушки, – Или даже целый роман.

– Ах-х-х!!! – сказали все в третий раз, только теперь разглядев, что перед ними вовсе не Фима. И даже не Сима. А целая, невредимая и на части неделимая…

– Серафима Ферапонтовна!!! – закричали гости хором, как будто только сейчас первый раз её разглядели и увидели, – Ура!!!

И кинулись её поздравлять, обнимать и целовать в обе щёки.

– День рождения у неё сегодня, – шепнула бабка Нюра Веньке, – Именины сердца. Сто пять лет и четыре с половиной месяца.

– Ой, – смутился Венька, – Я не знал. И подарка не приготовил…

– Зато я приготовила! – радостно закричала Серафима, – Напекла для вас, наварила, нажарила!

И принялась метать на стол булки, пироги, ватрушки, кисели, простокваши, варенье, соленья, мочёную бруснику и яблоки. Тарелки, кружки, миски, кувшины, блюда, корзины заполнили весь стол.

– Угощайтесь! – хлопотала хозяйка, – Прошу, дорогие гости, к столу!

Глава 27. Пир горой.

Особо уговаривать никого не пришлось. Все расхватали тарелки, ложки и вилки и с рвением принялись за дело. Гора еды, выросшая посреди стола стараниями хозяйки, убывала с молниеносной быстротой.

Матрёна одобрительно работала челюстями и кивала мощной головой. Она загребала всё, что попадалось под руку: шпроты в банках, апельсины, маслины, торт, пачки печенья, связки бананов, майонез, конфеты, галеты, виноград, шоколад – и тащила прямиком себе в рот.

Бабка Нюра бесстрашно выгрызала середину из ватрушки.

Домовой Добрыня орудовал ножом и вилкой, как настоящий английский лорд. Возьмёт с блюда шматок ветчины, ножиком аккуратно кусочек отрежет и в рот его. И сидит, глаза к потолку закатив, дегустирует. Да ещё Веньку поучает и о хороших манерах разговор с ним ведёт.