Текст книги "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море"

Автор книги: Анна Вербовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Долетел! Что ему сделается? – с этими словами человек сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда сонную, слегка помятую белую птицу, – Ну, отдохнул? Отоспался? Лети давай домой, не задерживайся.

Фр-р-р… голубь оттолкнулся лапами от огромной, как аэродром, мозолистой ладони и исчез, растаял в бескрайнем голубом небе.

Венькин рот сам собой раскрылся от изумления. Это ж надо! Сработало! И радио, и почта эта голубиная. Прав оказался папа. Как всегда, прав. Значит, не зря он всё-таки Вениамина Ивановича в такую даль отправил. И всё обязательно должно быть хорошо.

– А вы, наверное, Сима?

Ну, как же он сразу не догадался?! Зелёные волосы. Сине-фиолетовый нос. Штаны полосатые. Клоун. Ну, конечно, клоун, кто ж ещё?

– Не-е-е…, – сипло протянул человек, – Я не Сима. А Сима – это не я.

«Загадками говорит», – подумал Венька. А вслух сказал:

– Ну, тогда вы, наверное, Фима?

Ясное же дело! Если он не Сима, а Сима – это не он, значит, остаётся одно. Фима его зовут. Конечно, Фима! Третьего не дано.

– Пантелеймон я.

– Ка-а-ак? – растерялся Венька.

– Пантелеймон Федулыч, местный извозчик. По-вашему говоря, таксист.

Глава 10. Одна ослиная сила.

– Ну, давай, что ли, свой саквояж, – с этими словами таксист подхватил Венькин чемодан и направился в сторону леса, – Кирпичи, что ли, везёшь? Так Симе они без надобности.

– Послушайте, – Венька семенил рядом с Пантелеймоном, подскакивая, подпрыгивая и пытаясь попасть в такт его широкому, размеренному шагу, – Я как раз насчёт Симы… вы, случайно не знаете…

– Конечно, знаю, – невозмутимо отвечал Пантелеймон, – Кто ж здесь Симу не знает? Отвезу тебя к Симе, не волнуйся. Отвезу в лучшем виде, с ветерком! Вот и экипаж мой. Прошу, как говорится, пожаловать.

– И-и-и-и-и-а-а-а-а-а!!! – завопил, застучал копытами серый с отливом ушастый осёл. Он стоял на опушке леса, запряжённый в телегу, и, видать, как раз Пантелеймона дожидался.

– Ну, садись, что ли, в моё такси! – Пантелеймон ласково похлопал осла по загривку, – Мощность – одна ослиная сила. В пересчёте на лошадиные это будет… м-м-м… м-м-м… много будет. И ещё чуть-чуть, самую малость. В общем, внедорожник последней модели.

Внедорожник горделиво покосился на Веньку, взмахнув хвостом и ярко сверкнув зеленоватым глазом.

– Знакомься, Василий, – сказал ослу Пантелеймон, – Это Вениамин Иванович. Мы с тобой будем звать его просто Веник. Веник бы, кстати, нам аккурат пригодился. Метлу-то опять дома оставили. И ты не напомнил, ослиная башка.

Василий виновато потупил свою ослиную башку, смущённо ковыряя копытом землю. Пантелеймон швырнул в телегу Венькин чемодан. Легко, как голубиное пёрышко, забросил туда же самого Веньку. Сам прыгнул рядом, сгрёб в одну руку вожжи.

– Н-н-но-о-о!!! Пошли-побежали-помчались! Н-н-но-о-о!!!

Осёл, и правда, сначала пошёл – не спеша и лениво переставляя ноги, прядя ушами, игриво помахивая тощим хвостом. Потом шаг стал быстрее. Потом ещё быстрее. Потом дорога повернула в лес, и осёл перешёл на бодрую рысцу. Телегу потряхивало. Чемодан в ней подскакивал. Веньку подбрасывало. И каждый раз он тихо ойкал:

– Ой! Ой! Ой!

– Н-н-но-о-о!!! – не обращая внимание на Венькины ойканья и кряхтение, кричал Пантелеймон Федулыч и размахивал над головой одновременно кнутом и вожжами, – Н-н-но-о-о, лети давай, залётный!!!

Тут осёл, и правда, как будто взлетел.

Федулыч стеганул кнутом. Осёл оттолкнулся всеми четырьмя копытами. Телега подпрыгнула. Чемодан подскочил в воздух. Веньку подбросило вслед за ним. Всё произошло так быстро – он даже испугаться не успел.

– Уи-и-и-и-и!!! – засвистел в ушах ветер.

– Н-н-но-о-о!!! – ещё громче закричал Федулыч, выпучил глаза, закрутил вожжами, как пропеллером, – Н-н-но-о-о!!! Василий, давай жару!

И Василий дал такого жару! Венька аж вспотел.

Осёл то летел по воздуху, словно степной орёл. То камнем падал на землю, как подстреленный лебедь. И тут же снова отталкивался копытами от земли. И взлетал. И падал. И отталкивался. И взлетал.

Телега взлетала и падала вслед за Василием, грохоча колёсами и оглоблями. Венька с чемоданом летели вслед за телегой, то подскакивая, то подпрыгивая, то взмывая в воздух, то шлёпаясь вниз.

«Когда же всё это кончится?» – думал Венька, еле успевая уворачиваться от парящего рядом чемодана, и потирая отбитые и ушибленные места.

– Ухабы, – спокойно пояснил Пантелеймон Федулыч. Он всю дорогу сидел неподвижно и прямо, как изваяние, как будто и вовсе не было этой безумной скачки, больше похожей на гонку с преследованием, – Самый неровный участок пути. Главное – вниз не смотреть.

– Почему? – полюбопытствовал Венька, и ему сразу до ужаса захотелось свеситься через край телеги и посмотреть, что там под ней творится.

Глава 11. Чувырлы и придорожный камень.

– Не смей! – прикрикнул на Веньку Пантелеймон Федулыч, подняв его за шиворот и сильно встряхнув для острастки, – К чувырлам, что ли, свалиться хочешь?

– К чувырлам?!

– К чувырлам, к чувырлам! – пробурчал Федулыч, почесав корявым пальцем в зелёной голове, – Они для того эти ухабы с канавами и нарыли, чтобы жертву караулить. Сидят там, под ухабами и ждут. А кто посмотрит на них сверху, того сразу схватят и сожрут с потрохами. И метлы у нас, чтоб защищаться, нет. Василий метлу дома забыл.

– А какие они, дядя Пантелеймон, эти чувырлы?

– Да бес их знает. Их же никто никогда не видел! Дураков, чтоб смотреть на них, нет.

Венька, конечно, тоже дураком не был. Поэтому он сидел в телеге, крепко зажмурив глаза – чтобы ненароком не увидеть чувырл и к ним, не дай бог, не свалиться. И даже не понял, что произошло, когда вдруг…

– Тпр-р-ру-у-у!!!

– И-и-и-и-а-а-а-а!!!

Василий коротко протрубил, дёрнул ушами и встал на месте, как вкопанный. Телега вросла колёсами в землю. Веньку в очередной раз подбросило и шмякнуло задом о собственный чемодан.

– Что случилось? – потирая ушибленное место, Венька выглянул из-за могучего плеча Пантелеймона.

Впереди, прямо перед ними, дорога раздваивалась и разветвлялась. У развилки лежал огромный гладкий валун. На валуне белым мелом были нарисованы корявые стрелки, указывающие совершенно в разные стороны, и ещё виднелись какие-то полустёртые надписи.

– Налево пойдёшь, – с трудом разбирая вкривь и вкось накарябанные буквы, прочитал Венька, – живот надорвёшь. Направо пойдёшь, клад великий найдёшь.

Дороги прямо не было вообще.

– Н-н-но-о-о!!! – Пантелеймон Федулыч причмокнул губами и решительно потянул вожжи налево.

– Куда вы?! – закричал ему Венька в самое ухо, – Читать разучились?! Налево пойдёшь, живот надорвёшь!

– Ха!!! – ответил Федулыч и ещё сильнее хлестнул осла по крупу, – Н-н-но-о-о!!! Пошли-поехали-побежали!!!

И Василий пошёл. Скрипя колёсами, поехала телега. Побежали, озорно отскакивая назад и куда-то в бок ёлки, осины, молодые дубки.

Венька вертел головой во все стороны и отказывался что-либо понимать.

– Нет там никакого клада, – вполне насладившись Венькиным изумлённым и недоверчивым видом, соизволил объяснить Пантелеймон, – Это всё тюхи-залепухи развлекаются. Они и камень придорожный невесть откуда притащили. И надписи пишут. Их это рук дело. Тюх этих нахальных.

– А какие они, тюхи? – с любопытством поинтересовался Венька.

Глава 12. Тюхи-залепухи и плюхи-щекотухи.

– Тюхи-то? – Пантелеймон по обыкновению поскрёб в ярко-зелёной голове и слегка призадумался, – А шут их знает, этих тюх-залепух!

– Как это?

– А вот так. Их же не видел никто! Дураков, чтоб смотреть на них, нет!

– Сожрут? – уточнил Венька, память у него была хорошая, и про чувырл он забыть не успел.

– Почему сожрут? – удивился Пантелеймон, – У них и рта нет, чтоб жрать!

– Откуда ж вы знаете, что рта нет? – хитро прищурился Венька, он, хоть и писал с ошибками, был весьма смышлён и догадлив, – Если их никто не видел?

–Знаю, и всё! – сердито насупился возничий, – Чтобы знать, видеть вовсе необязательно!

«Опять загадки», – подумал Венька и обиженно замолчал.

Так и ехали некоторое время, молчаливо сопя и отвернувшись друг от друга. Пантелеймон Федулыч подхлёстывал осла. Осёл стучал копытами. Венька ковырял угол чемодана.

– Тюхи эти, – в конце концов сжалился над Венькой Пантелеймон, – шалуны большие. Кто к ним попадёт, тому залепят, запылят глаза и заставят играть с ними в догонялки. Загоняют до смерти и отдадут чувырлам. Забесплатно.

– И что чувырлы??? – затаил дыхание Венька.

– Что чувырлы!!! – передразнил Веньку Пантелеймон, – Как будто сам не знаешь…

– Сожрут?!

– Эти сожрут, – безнадёжно махнул рукой Федулыч, – Сожрут обязательно. И потрохов не оставят. И метлы у нас, главное, нет… забыли метлу-то… всё Василий виноват…

– А зачем метла-то, Федулыч?

– Как зачем?! – Пантелеймон чуть шею от удивления не свернул и посмотрел через плечо на Веньку как на недоумка, – Отбиваться! Без метлы их никак не одолеть! А у нас, как на грех, нет… всё Василий…

– И-и-и-и-и-а-а-а-а-а!!! – громко протрубил осёл, то ли признавая за собой грех, то ли, наоборот, впадая в полную несознательность.

– Опа-а-асно у вас тут, – дрожащим голосом протянул Венька.

– Не-е-е, – усмехнулся Федулыч, – Здесь не опасно. Особенно если по сторонам не смотреть. А вот там…

Пантелеймон Федулыч показал кривым пальцем куда-то вдаль, где будто из-под земли вырастала огромная, сплошь покрытая лесом гора. Прямо посреди неё широко раскрытой пастью чернел прорытый сквозь гору туннель.

– …вот там опасно. Там плюхи-щекотухи балуют и хозяйничают. Там что с метлой, что без метлы… эх-х-х…

Пантелеймон хлестнул осла, и тот послушно прибавил шагу, бодро стуча копытами по утоптанной грунтовой дороге. Дорога вела прямиком к туннелю.

Глава 13. Нормальные герои всегда идут вперёд.

– Может, как-нибудь в объезд? – с робкой надеждой спросил Венька.

– Какой объезд? Нет тут никакого объезда. Одна дорога, через туннель.

– А как же… плюхи эти… щекотухи…

– Проскочим, – заявил Федулыч и привычно поскрёб в голове.

Уверенности в его голосе было мало. Прямо скажем, не было уверенности совсем никакой.

– И-и-и-и-а-а-а-а!!! – тоскливо прокричал Василий, понурив голову и перейдя с весёлой рыси на меланхоличную, безрадостную трусцу.

– Давай-давай! – прикрикнул на него Пантелеймон, – Не халтурь!

– И-и-и-и-а-а-а-а!!! – всхлипнул осёл и, смирившись с судьбой, послушно устремился навстречу неизбежности.

Алчный и грозный зев туннеля приближался стремительно и неумолимо. Вокруг с каждым шагом становилось всё темнее и темнее. Дорогу, по которой катилась телега, обступили цепкие длиннорукие ели, дрожащие трусливые осины, недобрые дуплистые дубы. Они сжимали тропу со всех сторон, грозили ветвями, подхлёстывали, подгоняли, торопили путешественников, нашёптывая им в уши и направляя в сторону безжалостного туннеля.

– Ха-ха-ха!!! – захохотала где-то наверху неизвестная, до жути смешливая птица.

– Х-х-ха-а-а! Х-х-ха-а-а! Х-х-ха-а-а! – прокатилось эхом со стороны совсем уже близкого входа в туннель.

Венька вздрогнул всем телом и изо всех сил прижался к тёплому боку Пантелеймона.

– Не боись, герой, – прошептал возница, – Главное, сам не засмейся. А не то…

«Живот надорвёшь», – вспомнилась Веньке предупреждающая надпись на придорожном камне.

Вот оно что! Вот, значит, в каком они смысле… От смеха! От смеха живот надорвёшь! Ну, это пусть они только попробуют! Не такой он, Венька. Не из смешливых. Не засмеётся он ни за что. И никто его здесь рассмешить не сможет.

– Фу-у-у-ух! – Венька шумно выдохнул, крепко сжал губы и вдобавок рот ладонью прикрыл, чтоб наверняка.

Тут же вокруг до ватной густоты спрессовался воздух, и всё растворилось и исчезло в сыром, дрожащем тумане. Телега, испуганно дребезжа и покачиваясь, вкатилась под мрачный свод туннеля.

– Ха-ха! Хи-хи! Хо-хо! Ох-хо-хо-хо! – тихие хихиканья, перешёптывания и вздохи отскочили от стен и полетели прямо в Веньку.

Что-то прошуршало, пронеслось рядом, подуло на волосы, задело щёку – то ли мягким пухом, то ли лёгким пером.

– Ой! – сказал Венька, едва не хихикнув, такое это перо было щекотливое и смешное.

– Тс-с-с-с-с!!! – прошипел Федулыч и тоже ойкнул, видно, и мимо него пронеслось, задело, пощекотало и унеслось, неведомое, невесомое и непойманное.

Плюх! – шлёпнулось что-то в телегу рядом с Венькой.

Плюх! – упало совсем близко от первого плюха.

Плюх! – ударилось о чемодан и с нежным чавканьем скатилось с него в устилавшую телегу солому.

Тут уже посыпалось, полетело сверху градом: плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! Как будто сверху опустили щекотный мохнатый колпак.

Глава 14. Плюхи поют песни.

– Прикройся чем-нито! – тихим шёпотом предупредил Пантелеймон.

Поздно предупредил. Плюхи уже сыпались Веньке на голову, за шиворот, лезли за пазуху и в рукава.

– Щ-щ-щекотно! – простонал Венька, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться во весь голос.

Мягкие и мохнатые плюхи-щекотухи бесцеремонно ползали прямо по Веньке, дули ему в уши, щекотали бока, подмышки, шею. Венька отбрыкивался и отмахивался от них, как мог. Извивался всем телом, дёргался, дрыгал в разные стороны ногами. Отцеплял от себя пушистые податливые комки, отбрасывал их прочь, далеко в темноту.

Плюх! плюх! плюх! – падали в телегу всё новые и новые плюхи.

– Кх-х-ха! Кх-х-ха! – кряхтел и ворочался под их натиском Пантелеймон.

– И-и-и-х-х-ха-а-а!!! – жалобно кричал Василий, ему от этих плюх тоже порядком доставалось.

Плюхи продолжали щекотать, дразнить, выколачивать смех из несчастных страдальцев. Венька раздувал щёки, сдерживаясь из последних сил. И тут…

Плюхи-злюки-щекотухи,

Мохнатухи-желтобрюхи,

Поём песни, лезем в ухи,

Защекочем вас, свистухи!

Пантелеймон закашлялся особенно сильно. Венька зажал себе рот двумя руками и в изнеможении повалился на дно телеги. Плюхи запели громче. Голоса их звенели, как колокольчики, и, щекотно журча, втекали прямо в уши.

Бормотухи-стрекотухи,

Беспардонки-колотухи,

Колдуны-хохотуны,

Защеко-о-очем, свистуны!

Смех бурлил и клокотал в Венькиной груди, распирал его, рвался наружу и с тихим свистом вытекал через нос.

Животрёхи-пустобрёхи,

Полоумные матрёхи,

Шутовские колпаки,

Защеко-о-о-о-о-очем, дураки!!!

Первым, как ни странно, не выдержал Василий.

– И-и-и-и-и-и-ха-ха-ха-ха!!! – заржал осёл и помчался вперёд, весело взбрыкивая задними ногами.

Следом захохотал, сгибаясь пополам и держась руками за живот, Венька.

Потом подхватил Пантелеймон.

– Хи-хи-хи-хи-хи-хи!!! – захихикал он неожиданно тоненько, по-бабски, – Ой-ой-ой! Не могу! Ой! Животики надорву!

Трах! – отлетела от пантелеймонова пиджака пуговица.

Бах! – раскрылись замки у чемодана, и он застучал, загремел от смеха крышкой.

Ту-ту-у-у-у-у!!! – загудел, засвистел где-то совсем близко поезд.

Телега выскочила на белый свет, оставив позади туннель, назойливых плюх-щекотух и их дурацкие глупые песенки.

– Обошлось, – с облегчением вздохнул Пантелеймон, придерживая на голом животе полы оставшегося без единственной пуговицы пиджака.

– И-и-и-а-а-а, – устало выдавил из себя Василий, постепенно замедляя шаг и останавливаясь на опушке.

– Что это? – только и смог вымолвить Венька.

Он глядел вперёд и не верил своим глазам. Прямо перед ними тянулось, убегая за горизонт, ровное, как стрела, полотно железной дороги. Чуть левее белела за деревьями крыша станции. Той самой, на которой ранним утром Пантелеймон встречал его, Веньку.

Глава 15. Ослик бегает по кругу.

– Это как же понимать? – поинтересовался у Пантелеймона Венька, – Это что же? Мы, что ли, обратно приехали?

– Не обратно, – объяснил Веньке Пантелеймон, – А снова туда.

– То есть как?

– Это всё Василий виноват. Он осёл цирковой. По кругу ходит.

Василий скосил на Пантелеймона хитрый зелёный глаз и, кажется, ему подмигнул.

«Цирковой, значит, – подумал Венька, – Всё сходится. Цирк. Клоуны. Сима и Фима».

– Ну, поехали, что ли? – прервал Венькины мысли Федулыч.

– Опять?!!! – испугался Венька, – Снова обратно?!!! По кругу?!!!

Неужели ещё раз ухабы, и чувырлы, и придорожный камень? Ну, камень и чувырл он как-нибудь ещё переживёт. Но туннель с плюхами-щекотухами…

– Не-е-е, – засмеялся Пантелеймон, – Теперь куда надо поедем, в Полетаево. К Симе. А то ведь ждёт не дождётся, волнуется, поди, уже.

– И плюх-щекотух не будет?

– Не будет, – успокоил возничий Веньку, – На что они нам? Это мы с Василием тебе экскурсию, кха-ха-ха, устроили. Познакомили, так сказать, с местными достопримечательностями. А то приехал к нам смурной такой, надутый…

Венька ещё не решил, обижаться ему на эти Пантелеймоновы штучки или не стоит, а телега уже с грохотом перевалила через рельсы на другую сторону железной дороги и покатила себе по ровной, утоптанной и укатанной колее.

– Тут недалеко, – небрежно отпустив вожжи и лениво развалясь в телеге, пояснил Пантелеймон, – Через два дня на месте будем. А может, через полчаса. Как пойдёт. Правда, Василий?

Василий согласно кивнул головой и, легко перебирая ногами, пошёл себе вперёд, застучал копытами. Телега катилась ровно и гладко. Лес вокруг посветлел, стал звонкий и прозрачный. Защебетали, запели в ветвях птицы. Где-то недалеко зажурчал ручей.

Потом выехали в поле. Поднялись на пригорок. На горизонте блеснула широким, извилистым боком ленивая речка.

– Ты вот всё спрашиваешь, – подал голос Пантелеймон, хотя Венька ни о чём таком не спрашивал, а лежал себе на дне телеге, разморившись от пережитых приключений и блаженно глядя в яркое безоблачное небо, – Отчего у меня такая причёска зелёная.

Тут Федулыч замолчал и как будто задумался. Вроде как и сам он не знал, почему так вышло и с чего это он вдруг позеленел. Думал Федулыч долго, и Венька решил, что продолжения разговора не будет и начал уже потихоньку задрёмывать…

– Домовой это всё, – смущённо скребя в голове, признался наконец Пантелеймон, – Шалил, негодник.

– Какой ещё домовой? – не понял Венька.

– Обыкновенный. Как у всех. Я его, видишь ли, покормить забыл. Ну, раз забыл, другой забыл, третий. А он взял и отомстил неизвестно за что. Стащил где-то три пузырька аптечной зелёнки и, пока я спал, мне на голову вылил. Негодяй неблагодарный! – Пантелеймон сжал руку в огромный кулак и погрозил этим кулаком кому-то в воздух, – У меня ещё и борода зелёная была. Только я, чтоб не пугать людей, её подчистую сбрил.

«Мог бы и голову побрить», – подумал Венька. Но потом представил себе Пантелеймона – лысого, с синим, как слива, носом… нет, пусть уж лучше так будет, как есть.

– А нос синий, – продолжал свою историю Пантелеймон, – Так это он меня с печки столкнул.

– Кто?

– Ну, домовой же, господи! Кто ж ещё? Он, когда мне голову испачкал, с печки меня вдобавок спихнул, бандитская рожа. Ну, нос перевесил. Я на лавку упал. Носом приземлился. И вот…

Пантелеймон развернулся лицом к Веньке и выставил вперёд свою вполне созревшую сливу. Вот, мол, полюбуйся, мил человек, до чего теперь домовые распустились и что они с честными людьми творят.

Венька уткнулся в солому, подавившись смехом. Показалось ему на миг, что опять набросились на него плюхи-щекотухи. И снова он едва не расхохотался во весь голос. Но обижать Пантелеймона не хотелось. И Венька, закусив губу, кивал возничему затылком. Понимаю, мол, очень даже понимаю. Но ничем помочь не могу.

Пантелеймон занял привычную позицию, лицом к дороге, и хорошенько хлестнул кнутом Василия. Будто тот каким-то боком был в приключениях Пантелеймона виноват.

Венька меж тем выбрался из-под душной и колкой соломы.

– Пантелеймон Федулыч…

– Ась?

– Скажите… а вот Сима… это… что ли, правда, клоун?

Федулыч от неожиданности закашлялся, обернулся к Веньке, вытаращив глаза, и уставился на него в полном недоумении.

Глава 16. Клоуны и весельчаки.

Несколько минут Федулыч со Венькой ошалело смотрели друг на друга.

«Может, я чего не то спросил?» – подумал Венька и уже пожалел о заданном вопросе. Но тут Федулыч тихо крякнул, прищурил глаз и согласно затряс головой.

– Клоун, ха-ха. Клоун и есть. Ведёт себя… обхохочешься.

– Я смотрю, – сказал Венька, – у вас тут все весельчаки.

– Все до единого, – подтвердил Венькины предположения Федулыч, – даже Василий.

– И-и-и-и-и-ха!!! – Василий радостно взбрыкнул копытами и подпрыгнул метра на три вверх.

Телега взлетела вслед за ослом. Седоки с чемоданом – вслед за телегой.

– Но-но-но, – пожурил осла Пантелеймон, – Не балуй!

– А Фима? – Венька, хоть и прикусил во время этого полёта язык, прекращать свои расспросы не собирался, – Фима тоже клоун?

– Фима-то? – смущённо почесал правый бок Федулыч, – М-м-м…

Похоже, этот Венькин вопрос окончательно загнал его в тупик. Пантелеймон кряхтел, елозил в телеге, закатывал к небу глаза.

– Фима-то? – повторил он, с трудом подбирая слова и делая между ними километровые паузы, – Фима… Клоун… Наверное… Конечно… А как же… Раз Сима клоун… Куда Фиме деваться… Клоун… У нас тут вообще… Клоун на клоуне сидит и клоуном погоняет.

– А представление? – загорелся Венька, – Представление они мне покажут?

– Они?! – как будто удивился Федулыч, но тут же спохватился и весело закивал, – Покажут! Такое представление покажут! Закачаешься!

Пантелеймон чему-то усмехнулся. Подхлестнул легонько Василия. Василий побежал шибче. Телега закачалась. И Венька закачался, разлёгшись на дне и раскинув в стороны руки. И небо над его головой закачалось тоже – вместе с набежавшими невесть откуда белыми кучерявыми облаками.

Совсем уже скоро они приедут на место. И там наверняка будет такой белый шатёр. Называется шапито, Венька знает. Из шатра навстречу им выскочат Сима и Фима – в широченных брюках и с красными поролоновыми носами. Они обрадуются Веньке и станут смеяться, прыгать, стоять на голове и ходить на руках. И покажут своё лучшее в мире представление. И…

– А я вот тоже тебя спросить желаю, – бесцеремонно влез в Венькины фантазии Федулыч, – Что у тебя там, в чемодане? Тяжёлый, будто кирпичами или булыжниками какими набит.

– Понимаете…, – Веньке было как-то неудобно признаваться, и он теребил солому, ковырял край телеги, мучительно соображая, что бы такое сказать.

Врать было неудобно и стыдно. Говорить правду – ещё неудобнее. Подумает Пантелеймон, что Венька неженка и маменькин сынок. Засмеёт.

– Вещи там,– в конце концов решился Венька.

Глава 17. Платки и колпаки.

– Какие вещи? – не понял Пантелеймон, внимательно рассматривая раздувшиеся бока чемодана, – Что за вещи? Вторсырьё? Антиквариат?

– Одежда моя. Обувь всякая. Ну… что мама собрала.

– Да? – оживился Федулыч, – Одёжа? А на что тебе столько? Это ж надо, целый чемодан одёжи. С горкой.

Пантелеймон Федулыч цокал языком и недоверчиво качал головой. А Венька закатывал глаза, вспоминая, что же там насовала ему мама, и терпеливо перечислял:

– Трое штанов. Шорты, четыре штуки. Полотенца махровые, пять штук. Нет, кажется, шесть. Платки носовые…

– Платки? – заинтересованно переспросил Пантелеймон, – Как ты сказал, носовые? На нос их, что ли надевают?

Возница сипло рассмеялся собственной шутке и энергично потёр свою синюю сливу. Видно, живо представил, как бы он на свой нос платок намотал и какой при этом элегантный вид у него при этом получился.

– Не надевают, – Венька поразился дремучести Пантелеймона, в глубине души надеясь, что уж Сима с Фимой подобным недостатком не отличаются, – А сморкаются.

– В платок?! Сморкаются?! – оскорбился Пантелеймон и гневно зыркнул на Веньку бледно-голубым, как будто выцветшим глазом, – В наших краях платок на голове носят. А вы, городские охальники… тьфу!

Напрасно Венька пытался уверить Пантелеймона, что это совсем другие платки. И на голову, ввиду несерьёзного размера, надеть их никак невозможно. Пантелеймон лишь ворчал себе под нос, грозно шевелил бровями и время от времени, присвистывая, крутил скрюченным пальцем у своего зелёного виска.

– Ну, а ещё что там у тебя? – в конце концов снизошёл он, вернувшись к теме разговора, – Куда вы там ещё сморкаетесь?

– Ещё три свитера, – продолжил Венька, проигнорировав ехидное замечание Пантелеймона, – кеды, кроссовки, сандалии, резиновые сапоги. Куртка на синтепоне. Ещё есть лёгкая, навроде ветровки…

Пантелеймон слушал внимательно, пожимал плечами, удивлённо присвистывал и вскидывал брови. У него самого из одежды явно было только то, что надето на нём: полосатые штаны в заплатках и пиджак, лишившийся из-за плюх-щекотух последней пуговицы.

– …пять маек, трусы, футболки… не помню, сколько. Носки, простые и шерстяные. Шерстяная шапка. Панамка. Кепка с козырьком.

– Кха-ха-ха!!! – вдруг расхохотался, держась за бока, Пантелеймон, – Ха-ха!!! Ох-хо-хо!!! Ты слышал, Василий? Хи-хи-хи!!!

Василий явно всё слышал, до единого слова. Потому что тоже, вслед за Пантелеймоном, оскалил свои жёлтые зубы и заржал, запрокидывая голову:

– И-и-и-и-а-а-а-ха-ха-ха!!!

– Шапка-ха-ха! – веселился Федулыч, – Кепка-ха-ха! Панам-ха-ха-ка! У тебя ж вроде не три головы, как у нашего Горыныча. Зачем тебе, ха-ха, колпаков столько?

Венька обиженно поджал губы и отвернулся.

– Ладно, Веник, – миролюбиво сказал Пантелеймон и похлопал его по плечу, – не дуйся. Приехали уже. Вот оно, твоё Полетаево. Летают, значит, тут все. Полетают, полетают, и назад, как положено, возвратятся.

Впереди, на светлой солнечной опушке, виднелась изгородь. За изгородью – обычная приземистая деревенская избушка. Толстые брёвна в семь рядов. Маленькие, подслеповатые окошки. Из кирпичной трубы дым. И стояла избушка, как положено – к лесу задом, к путникам, естественно, передом.

Необычным в избушке был её цвет – крикливо-жёлтый, как яичный желток, весёлый, с яркими бликами и переливами. Ставни у окон были малиновые. А крыша выкрашена сиреневой краской, да вдобавок вся разрисована розовыми и голубыми цветочками.

С крылечка махала белым платком сухонькая, чуть сгорбленная старушка в потёртом оранжевом пальто и синих галошах на босу ногу.

– Никак, капитулирует, – шепнул Веньке Пантелеймон и повернулся всем телом к старушке, – Эй, хозяйка, что стоишь, флагом машешь? Принимай долгожданных гостей!

Часть 2. ДЕРЕВНЯ ПОЛЕТАЕВО И ЕЁ НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ОБИТАТЕЛИ.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях…

А. С. Пушкин

Глава 1. Старушка в оранжевом пальто и синих галошах.

– И-и-и-х-х-ха!!! – вскрикнули одновременно осёл Василий и старушка в пальто и галошах.

Василий – от того, что слишком сильно натянул Пантелеймон вожжи. Старушка, вероятно, от переизбытка чувств.

Она подпрыгнула, закружилась, как юла, на месте, кубарем скатилась с крыльца, пулей пролетела сквозь калитку, кинулась к телеге и вцепилась, как сумасшедшая, в Веньку.

– Внучок! Внучок любимый приехал! – заверещала старушка, обнимая Веньку и покрывая поцелуями его толстые щёки, – Наконец-то! Все глаза проглядела! Заждалась!

Она трясла Веньку, как грушу. Гладила его по голове. Ерошила волосы. Дёргала за уши. Тискала, тормошила, пошлёпывала по спине. Вырваться из её объятий было невозможно.

«Позвольте, бабуля! – хотел было сказать ей Венька, – Какой любимый внучок? Вы, наверное, сослепу обознались».

Но старушка так решительно схватилась одной рукой за Венькин чемодан, а другой стянула его самого с телеги на землю, что он и рта раскрыть не успел.

Между тем она пошарила в кармане пальто и вытащила оттуда какой-то гладкий предмет золотого цвета, очень сильно напоминающий по форме и размеру обыкновенное куриное яйцо.

– На, вот! – старушка с поклоном протянула золотое яйцо Пантелеймону, – За труды.

– Опять? – усмехнулся Федулыч, подышав на яйцо и протерев его о полу замызганного пиджака.

– Чем богаты, – вздохнула старушка и подсыпала ему в карман ещё и горсть сухого гороха, – Сам знаешь…

– Да уж куда там…, – согласился Пантелеймон, скребя в затылке, – Знаешь, что я тебе скажу… на бульон её давно пора, вот что!

Он взмахнул вожжами, хлестнул под зад Василия и, не попрощавшись, погнал своё такси дальше по дороге.

Минута – и ни телеги, ни осла, ни возничего уже не было видно за клубами сухой дорожной пыли. На опушке остались стоять только чемодан, старушка и онемевший от изумления Венька.

«Постойте! Пантелеймончик! Друг Василий! Куда вы? А как же Сима? И Фима? Зачем вы меня сюда завезли?!» – у Веньки аж ноги загудели, так ему захотелось броситься вслед за телегой, подальше от этого странного дома и полоумной старушки с её попугайскими пальто и галошами, безумными идеями и приставучими поцелуями.

– Пошли, что ли? – старушка подхватила чемодан, крепко взяла Веньку за руку и потащила его к дому, размахивая багажом и ворчливо бубня себе под нос, – На бульон! Ишь, чего выдумал! А жить на что? Бульон! Самого тебя на бульон, кикимора зелёная!

Венька плёлся рядом, еле живой от сверлящего и сжимающего все внутренности страха.

«Бульон! – думал Венька, – Из кого тут варят бульон? Может, из таких вот толстых, как я, заезжих мальчишек?».

Ему вдруг вспомнилась сказка. Та самая, про Гензель и Гретель. Всё, в принципе, совпадало: и расписной, почти что пряничный дом, и старая бабка в пальто и галошах, и…

– Проходи, проходи, – старушка отворила скрипучую калитку, и Венька оказался в заросшем густой травой и кустами дворе.

Посреди двора торчала старая кривая яблоня. Под яблоней почему-то была насыпана рыбья чешуя. По чешуе расхаживала, прихрамывая на одну ногу и лениво ковыряя и корябая когтями землю, полуощипанная рябая курица.

– Кыш! – притопнула то ли на курицу, то ли на яблоню старушка и повела Веньку в дом.

В доме оказалось на удивление чисто и тепло. Пахло мятой, только что вымытыми полами и свежими сдобными булками.

– Что у тебя там, в саквояже? Кирпичи, что ли? – старушка небрежно бросила Венькин чемодан в угол и засуетилась, забегала вокруг большого деревянного стола, – Садись, садись. Устал с дороги? Сейчас чай с киселём пить будем. Или, может, наварим бульону?

«Наварим бульону! – подумал Венька, – Из меня! Всё! Это конец!»

Ужас вспорол ему живот и подкатил к самому горлу. Голова закружилась. Взгляд затуманился. Последнее, что успел отметить Венька, – огромная, почти в полкомнаты, печь с жарко потрескивающими в ней поленьями и булькающая в тяжёлом медном котле вода.

В глазах у Веньки всё сделалось оранжевым, синим, зелёным, потом разом почернело, ноги его подкосились. И Венька грохнулся в тяжёлый глубокий обморок.

Глава 2. Наваристый бульон и скатерть-самобранка.

Очнулся Венька от того, что на его лицо частым дождём шлёпались холодные, острые капли. Он вздрогнул, провёл рукой по щекам, вытирая воду, и открыл глаза.

– Слава тебе, господи! – прошептала склонившаяся над ним старушка, – Очухался!

В руках она держала большую глиняную кружку, из которой, видно, и поливала Веньку водой. Глаза у старушки были большие и испуганные. А лицо – участливое и даже, кажется, заплаканное.

– Да ты, никак, припадочный, внучок? – ласково спросила она Веньку, – Или просто переутомился с дороги?