Текст книги "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море"

Автор книги: Анна Вербовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

– Завтра с петухами вставать, – ворчала Фима, – воду носить мне поможешь, грядки от сорняков полоть…

– Летать научу! – многообещающе подмигивала Сима, – На кисельную реку сгоняем! С Горынычем тебя познакомлю. Хоть он человечишко, конечно, так себе, пустой.

Венька не знал, кого слушать. Спать ему ложиться или танцевать? Песни петь или по воду тащиться? Он сидел на лавке, как замороженный истукан, и ждал, когда же всё это закончится.

Оно и закончилось. Как всё когда-нибудь кончается на свете.

– Уф-ф-ф!!!

Утомившись от самой себя, раздвоенная бабушка вновь превратилась в целую Серафиму Ферапонтовну, выдала Веньке чистое полотенце, велела хорошенько умыться и зубы почистить как следует.

– Укладывайся! – показала ему на печку.

– Мне бы…, – засмущался Венька, – Мне в другом каком-нибудь месте. Очень уж я высоты и жара боюсь.

На самом-то деле вспомнился Веньке рассказ Пантелеймона. Как его домовой с печки столкнул. Вдруг и его тоже… об скамейку носом… Будет Венька, как возничий, ходить с синей сливой посреди лица.

– В другом так в другом, – Серафима возражать не стала и постелила ему на лавке, у стены.

Венька снял штаны, футболку, аккуратно положил их на стул. Кеды поставил рядышком, около лавки. И, отчаянно зевая, повалился головой на мягкую пуховую подушку.

– А домового нашего не бойся, – ласково дуя ему в лоб, прошептала Серафима, – Он у нас тут смирный. Мухи не обидит. Не то что доброго гостя…

Глава 11. Мужичок в пиджачке и лакированных штиблетах.

Может, приснилось это Веньке. Может, привиделось. А может, на самом деле так оно и было, как есть. Только ровно в час ночи, лишь громко один раз проквакала Анисья, к лавке, на которой тихо и мирно задрёмывал Венька, подошёл прямо по воздуху… нет, скорее, подкрался на цыпочках мужичок.

Был тот мужичок маленький, тощенький и даже как будто слегка полупрозрачный. И одет весьма странно. Сверху – отутюженный, с искрой, пиджак глубокого синего цвета. Под пиджаком – крахмальная рубашка. Галстук-бабочка на шее. На ногах – до нестерпимого блеска вычищенные лакированные штиблеты. Зато вся его нижняя часть…

Вся нижняя часть незнакомца была облачена в потрёпанные, дырявые, с ободранной бахромой штаны. В общем, в лохмотья. Пояс штанов был подвязан обыкновенной бельевой верёвкой,

Волосы на его голове были длинные и все заплетены в множество тонких седых косичек. Борода сверкала яркой рыжиной и тоже заплетена в косу, но всего одну.

– Можно у вас тут ненароком с краешку присесть? – вежливо поинтересовался мужичок у Веньки и, не дожидаясь ответа, по-хозяйски расположился у него в ногах, – Спишь, что ли? Ну, спи, спи.

Веньке разрешения на сон от мужичка не требовалось. Он и так спал, по привычке подложив ладонь под толстую щёку. Спал, и снилось ему, что прямо по воздуху подкрался к его кровати мужичок в пиджачке и лакированных штиблетах. Уселся в его ногах, как у себя дома. И повёл с Венькой витиеватые разговоры.

– Заскучал я что-то, – обратился к спящему Веньке ночной незваный гость, – Душа моя неприкаянная притомилась. Мечется, мечется, покою не знает. Неизбывная грусть навалилась на меня. Затуманились мои думы. Кручина скрутила моё сердечное естество… во… во… во, полетела, зараза! Ах, ты…

Дз-з-з-з-з-з-з!!! – что-то промелькнуло в слабом, выбеленном и размытом лунном свете.

Бах!!! – тщедушное тело мужичка рванулось вперёд, как будто им выстрелили из берданки.

Хлоп!!! – твёрдая, как карающий меч, рука с оттяжкой прибила это «что-то» на столе, не оставив ему ни единого шанса на спасение.

– Фу-у-у-ух!!! – довольный проделанной работой, мужичок вернулся на лавку и показал Веньке только что убитую муху, – Видал?

Венька видал. Потому что этот похожий на выстрел хлопок выбил из него весь сон. И сидел теперь Венька рядом с мужичком на лавке, тёр глаза и совершенно не понимал, что происходит.

– Муха, говорю, – мужичок гордо сунул свою добычу под самый нос Веньке, – Я тут на них лучший охотник. У меня и значок от охотничьей организации есть.

Мужичок был именно такой, каким приходил к Веньке во сне: тот же блестящий пиджак, драные, с бахромой, штаны, начищенные лакированные штиблеты. Только теперь Венька заметил, что на лацкане его пиджака сияет круглый, до блеска отполированный значок с нарисованной на нём навозной мухой и надписью по кругу «Отличнику мухобойного труда».

– А вы, собственно, кто? – поинтересовался Венька.

– Сам-то как думаешь? – вместо ответа спросил мужичок.

«Никак я не думаю. Ну вас всех с вашими загадками», – хотел сказать Венька и чуть было не завалился обратно спать.

– Домовой я тутошний, – не дождавшись от Веньки никаких гипотез и предположений, объяснил мужичок, – А ты Вениамин Иванович. Я знаю.

– Все знают. Сорока-белобока кашку варила, деток кормила…

– Какая ещё сорока?! – возмутился домовой, – Какие, к лешему, детки?! Что ты мне тут голову морочишь?!

– Ну…, – растерялся Венька, – Здесь все так говорят. Потому что сарафанное радио…

– Какое-какое радио?! – домовой схватил себя за бороду, выпучил глаза и уставился на Веньку как на слабоумного, – Сарафанное?!!! Скажи ещё, подштанниковое, дуралей! Надо ж, чего выдумал! Не знаешь, что радиосигнал по волнам передаётся? Они так и называются, радио-волны. Потому что радио – оно как море.

– Как море?! – воодушевился Венька, – Скажите пожалуйста!

– Скажу, – кивнул мужичок, – Вот смотри, на море бушуют волны, так?

– Говорят…, – вздохнул Венька, – я не видел.

– Для того, чтобы знать, видеть вовсе и не обязательно!

«Вот и Пантелеймон так же сказывал», – вспомнилось Веньке.

– Радио это бушует и волнуется тоже, – продолжил свою учёную лекцию мужичок, – Волнуется себе, волнуется, потом – раз! – и волну свою как пульнёт! Вроде как из ружья. Опять же, в виде радиовещательного сигнала. А ты говоришь…

– Я не знал, – смутился Венька, – Мы этого ещё в школе не проходили.

– Не проходили! А мозги тебе на что дадены? Там, в мозгах, кстати, такие кривые извилины. У тебя есть?

Венька смущённо потупился и пожал плечами.

– У меня точно есть! Прямо чувствую, как они там извиваются и шевелятся. Даже щекотно, – мужичок хихикнул и дёрнул себя сразу за несколько косичек на голове, – А между извилинами – тоже волны. Только не радио, а другие. Специальные такие волны. Называются – биополе.

– Откуда вы столько всего знаете? – восхищённо поинтересовался у домового Венька.

– Ты уши мои видал?

– Ну-у-у-у-у…

– А ты посмотри, посмотри получше. Можешь даже потрогать, – домовой вытянул шею по направлению к Веньке и придвинул своё огромное мясистое ухо к нему поближе, чтобы Венька мог как следует его разглядеть, – Я ж подслушиваю!

– Что?

– Всё! Всё подслушиваю, подглядываю, вынюхиваю… Нос у меня тоже хорошей величины, не заметил? Я им столько… о… о… о… ещё одна, паскудница, полетела!

Хлоп!!! И новая муха замерла бездыханно под меткой рукой домового.

Глава 12. Очень добрый домовой.

– А бабушка Серафима говорила, – заметил Венька, – что вы даже мухи не обидите.

– Не обижу! – подтвердил домовой, – Никогда в жизни не обижу ни единой мухи!

– Но ведь вы же… только что…

– Что я только что? Что я такого сделал? – обиженно поджал губы домовой, – Давай мы лучше у неё самой спросим. Эй, муха! Я тебя чем-нибудь обидел?

Убиенная муха, поднятая домовым за крыло высоко в воздух, безмолвствовала.

– Ну, вот! – радостно провозгласил домовой, – Она не в обиде! И ты не мели чепухи. Лучше давай с тобой посплетничаем.

– Сплетничать нехорошо. Мама говорит…

– Мама правильно говорит, – согласился домовой, – Но иногда, немножечко, самую малость, для поднятия тонуса, нужно! Как же можно жить совсем без сплетен?!

– Мы же дома как-то живём.

– Скучно живёте!

– И о чём же мы будем с вами сплетничать?

Венька-то сам сплетничать вовсе не умел. Даже ни разу в жизни не пробовал.

– Для начала я тебя спрошу, – домовой потёр руки и довольно заёрзал на лавке, усаживаясь поудобнее, – Вот, к примеру, кто тебе нравится больше, Сима или Фима?

– Сима, – не раздумывая ответил Венька, – Она весёлая, смешная, на балалайке играет.

– Ну да, ну да, – закивал головой домовой, – На балалайке играет, по воздуху аки по суше ходит, нечисть всякую тащит в дом. То эту склизкую Анисью, то всяческих мохнатых пауков. А мне, страдальцу…

Тут домовой громко всхлипнул и так треснул себя кулаком в грудь, что у него развязался и шлёпнулся на пол галстук-бабочка.

– Душа у меня слишком нежная, – вытирая грязным пальцем совершенно сухой глаз, объяснил Веньке домовой, – Не выношу я этого гнуса. Ни жаб. Ни мух… ух… ух… ух…

Хлоп!!! Третья муха пополнила скорбную коллекцию домового. А он меж тем отряхнул преспокойно руки и невозмутимо продолжал:

– С Фимой-то мне лучше. Фима дом приберёт. Киселю наварит. Пирогов напечёт.

В этом смысле Венька был совершенно с домовым согласен. Убирала Фима чисто. Готовила вкусно. Только вот…

– Только вот зануда она, – продолжал свои размышления домовой, – Скучная какая-то. Всё у неё по распорядку. Мух не обижай. Колотушкой по ночам не колоти. А если у меня именно ночью душа колотушек просит?!

С этими словами домовой вытянул из-за пазухи какой-то предмет, очень сильно напоминающий скалку.

– Бах! – шмякнул этой скалкой себя по голове.

– Бам-м-м!!! – пошёл от головы звон, заполняя собой всю, до самого дальнего уголка, избушку.

– Ох-х-х-ох-ох!!! – заворочалась за печкой старая Серафима.

Веньке стало немного не себе. Не тот ли самый это домовой, что давеча облил аптечной зелёнкой беднягу Пантелеймона? Что, если он сейчас и Веньку… Ведёт себя мужичок как-то странно. За мухами гоняется. Лупит чем ни попадя по голове.

– Ну, домовые-то разные бывают, – как бы прочитав Венькины мысли, продолжил плести свои мудрёные сплетни мужичок, – Вот, слыхал я, один тут на днях… та-а-ак разозлился! Облил своего хозяина чем-то. То ли коровьей жижей, то ли поросячьей мочой…

– Зелёнкой, – подсказал мужичку Венька.

– О! – обрадовался тот, – Точно! Гляжу, и ты уже тут всё знаешь. Хорошо собираешь сплетни, хитрец!

Домовой заговорщицки подмигнул Веньке и укоризненно погрозил ему пальцем.

– Только я домовой не из таких! Я добрый! Очень добрый! Наидобрейший из всех самых добрых домовых!

– Ну, да. А мухи?

– Опять?! – рассердился домовой, – При тебе же допрос вёл с пристрастием. Муха не в обиде, со всем согласная, и вообще сама напросилась. Сама! Понял? А я добряк. Меня так и зовут, Добрыней.

– Ух, ты! – Венька обрадовался известному имени, будто старого знакомого встретил, – Добрыня Никитич?

– С чего это Никитич? – оскорбился домовой, – Что ещё за выдумки такие? Добрыня Добрыньевич я. Потому что папку моего тоже Добрыней звали. Это у нас семейный бзик такой – всех по мужицкой линии Добрынями называть. Добрые мы все. И добро всяко-разное любим. Вот, гляжу, у тебя туфли больно хорошие.

– Какие туфли? – не понял и даже слегка обиделся Венька.

Что он, девчонка, что ли, – туфли носить.

– Парусиновые, – домовой Добрыня показал на Венькины кеды и облизнулся при этом плотоядно, – Я парусиновые страсть как люблю. В них ноги не потеют.

– А-а-а!!! Так это кеды!

– Кеды, говоришь? Ну, ладно! Поздно уже. Спать тебе, наверное, пора. Да и мне… это… вот…

Не договорив последней фразы, Добрыня заволновался всем телом, заколыхался в воздухе и растворился в ночной темноте, не оставив после себя даже тени.

– Ах-х-х, – вздохнул с облегчением Венька, рухнул на подушку и тут же провалился в глубокий крепкий сон.

…Наутро, когда Венька проснулся, натянул на себя футболку и штаны и полез под лавку за обувью, оказалось, что из оставленных с вечера двух кед в наличии имеется только правый. Левый же исчез в неизвестном направлении.

Глава 13. Одна парусиновая туфля.

– Бабушка Серафима! – крикнул из-под лавки Венька, – Вы случайно кеда моего не видели?

– Деда? – переспросила Серафима, – Какого деда? Ты ж, вроде, приехал один.

– Не деда, а кеда!!!

Вот ведь незадача! Она ко всему прочему ещё, оказывается, глуховата.

– Что за зверь такой – кеда? Не слышала о таком никогда.

– Во-первых, не кеда, а кед, – по возможности попытался объяснить Серафиме Венька, – А во-вторых, по-вашему это называется «парусиновая туфля».

– А! Туфля! – обрадовалась бабушка Серафима.

И Венька тоже обрадовался вслед за ней. Видела, наверное, бабушка его кед. Просто не знала, как это называется. А теперь узнала, и сейчас пойдёт, и принесёт Веньке его недостающую обувку. Наверняка где-то за печкой завалялась.

– А шут её знает, твою керосиновую туфлю, – беспечно махнула рукой Серафима и подхватила вёдра, за водой идти.

«Шут-то как раз не знает, – печально подумал Венька, – а вот этот странный Добрыня-домовой…»

Слишком уж подозрительно он на Венькины кеды косился. Облизывался ещё так жадно. Ручонки свои вездесущие потирал. Он это! Точно, он!

Но почему тогда он не взял сразу правый и левый? Ног у Добрыни вроде полный комплект. Зачем ему один Венькин кед мог понадобиться? И для чего он второй Веньке оставил? Может, это и не домовой вовсе? А кто тогда?

Странно всё это, очень странно.

Венька облазил всю горницу. Заглянул под стол. Отодвинул лавку. Потыкал под печку кочергой.

– Ну, всю пыль животом собрал? – весело спросила вернувшаяся с полными вёдрами Серафима Ферапонтовна, – Умывайся давай, причёсывайся, туда-сюда, скоро завтрак завтракать будем!

Напевая и пританцовывая, она легко опустила вёдра на лавку, подкинула в печку берёзовой коры и поленьев, чиркнула спичкой, разожгла весёлый трескучий огонь.

– Трудись-трудись, топись-топись, варись-варись, – приговаривала бабушка Серафима, между делом подливая воду в большой пузатый самовар, доставая с полки сахар и муку, гремя горшками и ухватами.

«Интересно, кто она у нас сегодня? – Венька задумчиво вглядывался в Серафимино лицо и платье, прислушивался к её песням и ласковому, беззлобному ворчанию, – Вроде бы Фима. Вон, и воды принесла, и дров, видать, уже с утра наколола. Но уж больно на Симу похожа. Не отличить».

Платье на Серафиме было нежно-голубого цвета, в мелкий бордовый цветочек. Сверху платья – давешний жёлтый фартук с вышитым красным петухом. Только на этот раз фартук был выстиран, выглажен, и петух с него смотрел гордо и даже слегка нагловато.

«То ли Сима, – глубокомысленно размышлял, елозя во рту зубной щёткой, Венька, – То ли Фима. То ли Фима, то ли Сима».

Не придя ни к какому выводу по поводу личности хозяйки избушки, Венька вытер полотенцем умытое лицо, вытянул из-под лавки правый кед и вышел с ним на воздух, на крыльцо.

– Красота! – вздохнул Венька, обведя счастливым взглядом утренний, весь в росе, сад, и с силой зашвырнул правый кед куда подальше, в сторону яблони.

Оно и правда, зачем ему один кед нужен-то, когда ног у него всё-таки целых две.

– Спасибочки! – колокольчиком прозвенело оттуда, куда Венькин кед прилетел, а прилетел он прямо в яблоню, в тёмную глубину её кроны, – Вот так уважил! Вот так угодил! Век тебе этого не забуду!

Что такое? Яблоня разговаривает! Ну, дела…

Глава 14. Груша на яблоне.

Мелкими осторожными шажками Венька приблизился к дереву. Всмотрелся в спутанные сучковатые ветки, запылённую тёмно-зелёную листву. Сквозь листья, почему-то густо вымазанные в прилипшей к ним рыбьей чешуе, кое-где просвечивали небольшие краснобокие яблоки. Чешуя блестела на коре, тихо хлюпала и похрустывала под ногами.

– Эй! – тихо позвал Венька.

– Чего тебе? – пропел всё тот же колокольчик, – Всё равно не отдам! Что с возу упало, то всё моё! И не проси!

– Это вы про кед, что ли? – догадался Венька, – Да берите себе на здоровье! Я его всё равно выбросил. Мне он не нужен.

– Не нужен?! – в голосе колокольчика появились строгие басовые нотки, – Такой чудесный тряпочный лапоток?!

Листья задрожали. Ветки раздвинулись. Над толстым кривым суком показалось удивлённое женское лицо.

– Как тебя звать-величать? – спросило лицо, внимательно разглядывая босые Венькины ноги и с хрустом пережёвывая яблоко.

– Вениамин Иванович, – солидно, с поклоном, ответил Венька, – Вы разве не слыхали? Радио-волны! И ещё сорока-белобока кашку варила, деток кормила…

– Радио я не слушаю. Сюда антенна не достаёт. А с птицами вообще не дружу. Зачем мне эти наглые конкурентки?

Ветки закачались сильнее, расползаясь в стороны. На голову Веньке шлёпнулся огрызок, посыпалась чешуя. Через сук перекинулся и свесился наружу огромный серебристый рыбий хвост.

– Мать честная! – обалдел от увиденной картины Венька.

– Какая я тебе мать? Ты что-то, Вениамин Иванович, путаешь. Бездетная я. А зовут меня тётя Груша. Русалка я. Здесь квартируюсь.

– Где? – не понял Венька.

– На яблоне!

– Груша на яблоне! Ха-ха!

– Что смешного? – надулась русалка, – Полное моё имя Агриппина Селивёрстовна. А на яблонях вообще все русалки живут. Где ж нам ещё жить прикажешь?

– Вообще-то в речке, – поделился Венька своими познаниями в области литературы и сказочного народного фольклора, – В пруду каком-нибудь, в болоте.

– В речке! – насмешливо фыркнула тётя Груша, – В клубничном киселе бултыхаться! Увольте! А в болоте склизкая Анисья, я её боюсь. Да и плавать я совсем не умею!

– Как?!

Первый раз такое Венька слышал. Чтоб русалка боялась жаб и воды. Чудеса!

– А какого водяного я вообще мокнуть должна? – возмутилась Агриппина Селивёрстовна, – Я из аристократических русалок. Из летучих.

Тётя Груша взмахнула мощным хвостом, звонко шлёпнула им по стволу яблони и перелетела чуть повыше, на другую ветку. Ветка громко хрустнула и чуть под Агриппиной Селивёрстовной не подломилась.

– Отъелась я здесь, на Серафимкиных яблочках, – пояснила это происшествие русалка и важно похлопала себя по упитанному животу.

Была она созданием весьма дородным и, говоря откровенно, весьма немолодым. Когда-то ярко-зелёные волосы теперь уже изрядно поседели. Изумрудный цвет глаз потускнел и поблёк. Щёки побледнели, сморщились и немножко обвисли. Чешуя шелушилась и осыпалась нещадно. Да и хвост плоховато двигался, со скрипом. По всему видать, от ревматизма. А может, от подагры, кто его там разберёт.

– Хочешь, угощу? – русалка покопалась среди ветвей, открутила от черешка румяный сочный плод и щедрым жестом протянула его Веньке.

– Ах ты, рыбья нечисть! Щучий пузырь! Акулья пасть! – послышалось сзади, с крыльца, – Кыш с моей яблони! Пошла вон!

Мимо Венькиного уха копьём просвистела длинная метла и, запутавшись в ветвях, повисла высоко над землёй.

Венька обомлел и обернулся.

Позади него топотала ногами и грозила кулаком в сторону яблони вся растрёпанная и раскрасневшаяся от гнева бабушка Сима.

Глава 15. Молодильные яблочки.

– Не очень-то они, твои яблоки, помогают! – русалка показала Симе зелёный язык, швырнула в неё огрызком и быстро спряталась за толстым суком.

– А что ж ты их жрёшь, как прорва, без меры?! – крикнула Сима русалке в ответ.

– Витамины! – веско парировала Агриппина Селивёрстовна и, вертя хвостом, уползла в безопасное место, вглубь кроны.

– Витами-и-ины…, – проворчала Сима, обращаясь уже, скорее, к Веньке, – Врёт она всё! Помолодеть, видишь ли, хочет, русалка-ветеранка! Рыбка-пенсионерка! Престарелая макрель!

– А-а-а!!! – догадался Венька, – Яблочки-то…

– Ну, конечно! Молодильные они! У меня они все наперечёт. Я из них и компот себе варю, и сок отжимаю, и масочки всякие делаю. Знаешь, если на мелкой тёрочке натереть, на салфеточку положить и… впрочем, тебе рано ещё, не нужно. В общем, кожа после этих масочек – м-м-м-м-м…

Сима легонько похлопала себя ладонями по щекам, демонстрируя, какое у неё молодое и упругое после молодильных яблочек стало лицо.

– Это ж как драгоценность, на вес золота! А она всё тырит и тырит, тырит и тырит, управы на неё нет!

– Мне разрешено! – прозвенело колокольчиком с высоты, из яблочной кроны.

Надо сказать, что голос у русалки, в отличие от её внешности, был очень молодой и весьма приятный.

– Кем это тебе разрешено, сомий плавник, карпова икра, головастик недоделанный?

– Ты, бабка Сима, не ругайся. Особенно при мальце. А разрешено Горынычем. Кем же ещё?

– Ну, да, – мрачно кивнула Сима, – Он один тут у нас печати на всё шлёпает и разрешения раздаёт.

– У меня и справка есть! С подписью и гербовой печатью, как полагается!

Совершенно от этой своей печати осмелев, тётя Груша перелетела чуть пониже, уселась на длинную крепкую ветку и принялась раскачиваться на ней, как на качелях.

– Ля-ля-ля, – беспечно напевала русалка, дирижируя сама себе рукой с зажатым в ней яблоком, – Ля-ля-ля! Ля-ля! Тру-ля-ля!!!

За те несколько минут, что Агриппина Селивёрстовна скрывалась среди яблоневых веток, с ней произошла буквальная метаморфоза и явное преображение. Теперь её макушку украшал правый Венькин кед кверху подошвой. Нахлобучен он был на манер царской короны. Очевидно, обувка не налезла русалке на хвост, потому она и приспособила её на голову. Свисавшие с кеда шнурки обвивали русалочью причёску и уши и были завязаны у неё под подбородком на маленький игривый бантик. Вид её при этом был весьма самодовольный и надутый от гордости.

– Ну, её, охальницу. Тьфу. Идём отсюда, – раздался вздох над Венькиным ухом, – У нас ещё де-е-ел!!! Воды вскипятить, пшено перебрать, муку сквозь сито просеять.

Удивлённый Венька обернулся и ахнул. Перед ним стояла печально-серьёзная и чем-то очень озабоченная Фима. Волосы её были аккуратно прибраны под косынку, фартук разглажен. В руках она держала небольшую плетёную корзинку.

– Пойдём Корябу проведаем. Поможешь мне.

Глава 16. Коряба.

«Когда ж она уймётся с этими своими раздвоениями? – с досадой подумал Венька, – Не уследишь за ней. То мётлами швыряется и бранится, как извозчик. То какие-то Корябы у неё. Помогай ещё ей, видишь ли. Сказать, что ли, что живот болит?».

Но Фима не Сима. Она своё дело знает. Её на мякине не проведёшь.

Крепко схватила она Венькину руку – боялась, наверное, что он вырвется и убежит. Но бежать Веньке было некуда. Да он и не собирался, если честно. Просто не очень хотелось ему с Фимой куда-то идти. Скучно с ней. С Симой-то веселее, хоть и опасливо немножко.

– Снеслась, поди, уже, Коряба-то, – объяснила Фима, не выпуская Венькиной руки, – Надо яиц для омлета набрать. Если получится, конечно.

Для омлета – это хорошо. Омлет Венька очень даже любит.

– А куда мы идём-то?

– Да вот, в сарайчик. У неё там насест.

Вместе они обогнули яблоню, прошли между грядками с капустой, завернули за смородиновый куст.

– Сейчас-сейчас, – приговаривала Фима, – Тут недалеко.

– Ко-ко-ко-о-о-о-о, – подхватило где-то рядом, внизу, под самыми ногами, – Ко-ко! Ко-ко-ко-о-о!!!

На вытоптанной площадке перед ветхим, покрытым соломой сараем важно расхаживала рябая курица – кривобокая и вся какая-то неухоженная и пыльная. Та самая, которую Венька видел в день приезда.

– Ну, давай, что ли. Приступай, – Фима протянула Веньке свою плетёную корзинку и повернула прочь, – А я пошла опару ставить. Гости сегодня у нас. Надо уважить.

– Ко-ко! – курица проводила Фиму красным сердитым глазом, покосилась на Веньку и задумчиво поковыряла землю длинным хищным когтем, – Ко-ко! Ко-ко-ко!!!

Как приступать и с какой стороны к этой ощипанной Корябе подъехать, Венька не имел ни малейшего представления. Он попытался обойти её с боку. Курица встопорщила перья и громко, по-змеиному, зашипела, нацелив на Венькину босую ногу свой могучий, как у ястреба, клюв.

– Ишь, ты! – сказал Венька и попробовал зайти к ней в тыл с другого фланга.

Коряба подпрыгнула высоко в воздух, растопырила в стороны крылья и загородила своим телом подступ ко входу в сарай.

– Ты что? – растерялся Венька, – Совсем спятила? Сбрендила? Сошла с ума? Белены объелась?

Услышав такие в свой адрес оскорбления, курица моментально перешла из обороны в яростную атаку. Мелко перебирая ногами и пригнув низко к земле тонкошеюю голову, она чуть ли не по-пластунски быстро поползла в Венькину сторону.

– Но-но! – в испуге прикрикнул на неё Венька, – Но-но-но!

Но курица не лошадь. На неё такие понукания воздействия не имеют.

– Ко-ко! Ко-ко-ко-о-о-о-о-о!!! – издала Коряба грозный боевой клич и, похлопывая себя по бокам крыльями, пошла на Веньку тараном, как бронированный танк.

Тут уже у Веньки коленки подкосились окончательно, и он осел на землю, судорожно шаря вокруг себя руками. Чем бы таким эту агрессоршу остановить? Что бы в неё этакое запульнуть и бросить?

Венька нащупал в кармане твердобокий плод и вспомнил про тёти-Грушино угощение. Молодильное яблоко!

Бамс! – полетело яблоко прямиком в куриную голову.

Фр-р-р-р-р!!! – истерично захлопала крыльями Коряба и…

И тут случилось неожиданное.

Вместо того, чтобы упасть недвижно или хотя бы попытаться Веньке отомстить, курица вдруг вцепилась когтями в это яблоко, как в драгоценный подарок. Обхватила его любовно крыльями. Навалилась на него всем телом, прижала к земле.

– Кво-о-о-о-о-хо-хо!!! – довольно заквохтала Коряба, отщипывая клювом здоровенные куски и поглощая их с жадным аппетитом, – Кво-ко-о-о-о-хо-о-о-о!!!

Похоже, она совершенно забыла и про Веньку, и про сарай, и про свою с таким рвением оберегаемую кладку.

«Вот ведь женщины! – неодобрительно подумал Венька, – Только бы им молодиться!».

Впрочем, ему это было только на руку.

Стараясь ступать совершенно бесшумно, он обошёл увлечённую яблоком Корябу и тихонько проскользнул в сарай.

Поначалу-то он там вообще ничего не заметил. После яркого дневного света царивший в сарае полумрак показался особенно глубоким, тёмным и безжизненным. Пахло сухими дровами, сеном и тёплым куриным помётом. Едва шуршала солома под ногами. Сквозь рассохшуюся щелястую крышу пробивался широкий и яркий луч.

Вот в свете этого воздушного солнечного столба Венька и увидел… увидел и обалдел, схватившись за голову.

– И зачем же я, дурак, правый тёте Груше отдал?! Она же не вернёт теперь! У неё ведь, что с возу упало, всё её!

…Прямо в центре сарая, в круге нежного и переливчатого солнечного света, как ни в чём не бывало стояла Венькина пропажа. Левый кед. Правда, совершенно без шнурков и с вываленным наружу языком.

Кед был доверху набит куриными яйцами необыкновенного золотого цвета.

Глава 17. Снесла курочка яичко…

– Что ты там приволок? – вскричала бабушка вернувшемуся с добычей Веньке.

За то время, что он провёл в борьбе с сумасшедшей Корябой, у Серафимы успело произойти очередное перевоплощение. И теперь вместо спокойной и домовитой Фимы в избушке вовсю царила и хозяйничала её полная противоположность.

– А я тут репетирую! Новое представление к приходу гостей готовлю! – объявила Сима, – Але-оп!

Она взлетела в воздух реактивной ракетой, перекувырнулась три раза через голову, вихрем пронеслась вокруг Венькиной головы, спрыгнула на пол, вцепилась в Веньку, крепко прижала его к груди и лишь только после этого с любопытством заглянула в корзинку.

– Десять штук! – произвела Сима молниеносный подсчёт, – Это при нынешней цене на золото… по текущему грабительскому курсу… сколько ж это в рублях-то будет…

– Они что, правда…, – с любопытством поинтересовался Венька, – Из чистого золота?

– Две тысячи триста шестьдесят восьмой пробы! – гордо ответила Сима, поплевав на яйцо и поскребя его ногтем по боку, – Только моя Коряба такие несёт, рекордсменка! Матрёнины-то куры не такой чистоты золотишко выдают. А у Нюрки вообще – сплошь медь да серебро.

Сима скривила физиономию, выражавшую полное презрение к таким неказистым курам, которые всё больше по меди, и запустила руку в корзинку.

– Вот какие драгоценности наша Коряба на-гора выдаёт, – приговаривала она, любовно поглаживая и перебирая золотые яйца, – Кормилица наша! Не яички, а настоящий клад! Золото! А… а… а это что такое?!

Симина рука вынырнула из корзинки с зажатым в ней яйцом. Яйцо было не блестящее и золотое, а матовое, светло-коричневого с крапинками цвета. То есть совсем обыкновенное.

– Снесла курочка яичко! – совершенно расстроилась Сима, – Накося! Поздравляю!

– Яйцо как яйцо, – вступился за Корябу Венька, – свежее, нормальное, простое.

– Вот именно! Снесла курочка яичко, не золотое, а, туды её растуды, простое! Последнее время всё чаще за ней такое стало водиться. Халтурщица! Бракоделка!

– Но ведь все курицы…

– А-а-а!!! – с досадой махнула рукой Сима, схватила корзинку с яйцами и полезла с ней в подпол, прятать в сундуке.

Тут же из-за печки показалось огромное волосатое ухо и не менее внушительных размеров нос.

Глава 18. Двое старших.

– Ага! – сказал большой любитель добра Добрыня, внимательно проследив за Симиными действиями и направлением, куда она корзинку с яйцами понесла.

– Эй, ты! – крикнул Венька, заприметив домового.

– А ты мне, Вениамин Иванович, не тычь, – обиженно вздёрнул тот свою рыжую бороду, – Я тебе всё-таки не простолюдин Кузьмич. Невежливый ты, как я погляжу, Вениамин Иванович.

– Извините, Добрыня Добрыньевич, – поспешил исправить свою оплошность Венька, – Больше не буду. Я просто спросить собирался.

– Я, конечно, не справочное бюро. Но для тебя, так и быть, исключение сделаю. Начинай своё интервью.

– Что?

– Ну, задавай вопросы.

– У меня, собственно говоря, один вопрос-то.

– Для интервью маловато. Я уж приготовился. Извилины завил, распрямил и из последних сил напряг.

– Да я просто узнать хотел. Это вы сделали?

– Что опять? В чём я перед тобой всегда виноват? За мух я уже отчитался!

– Вы стащили и подкинули Корябе мой кед?

– Какой мопед? – Добрыня мгновенно впал в полную глухоту и несознательность, даже для достоверности уши в трубочку закрутил, – Нету никакого мопеда. Ступа была. Телега была. Ковёр-самолёт когда-то тоже существовал, но его моль давно съела. Ты вообще, Вениамин Иванович, о чём?

– Вы тут Ваньку-то не валяйте! – рассердился Венька на домового.

– Веньку, говоришь, не валять? И когда это я тебя, Вениамин Иванович, валял? Что ты ерунду придумываешь и следом своим надо мной, как кувалдой, размахиваешь?!

– Я?! Следом размахиваю?! – возмутился Венька, – Что вы, Добрыня Добрыньевич, за чушь несёте?

– А что ты меня тут допрашиваешь, как подследственного? Стало быть, под следом я у тебя! А ты, Вениамин Иванович, изверг!

Добрыня дёрнул себя двумя руками за седые косички, и из его глаз фонтаном, как у клоуна, брызнули потоки жалостливых слёз. Потом достал из-за пазухи скалку и…

И-и-и-и-и!!! – тонко заскрипела и откинулась со слабым стуком крышка подпола. На поверхности показалось нахмуренное Фимино лицо.

– Снова сплошь золотые. Простое всего одно. Из чего ж омлет-то готовить?

Венька тоже огорчился – омлет он очень сильно любил, особенно с горошком и сыром. И не пришло ему даже в голову, что на Корябино золото столько куриных яиц и омлетов накупить можно! Было бы из-за чего переживать!

– Чем же гостей радовать и угощать? – причитала Фима, хлопоча у печки, – Неужели брюквой простой и пареной репой?