Текст книги "Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море"

Автор книги: Анна Вербовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Старушка нагнулась ещё ниже, подсовывая под Венькину голову набитую соломой подушку. Венька вгляделся в её быстрые натруженные руки, маленькую жилистую фигуру, загорелое и улыбчивое морщинистое лицо. При ближайшем рассмотрении старушка уже не казалась такой чужой и страшной. Оранжевое пальто она к этому времени сняла и повесила у двери на гвоздик. Галоши стояли там же, на круглом пёстром половичке. По дому старушка передвигалась в мягких войлочных чунях. Седые с голубым отливом волосы были закручены в растрёпанный высокий пучок, напоминающий дулю. На весьма измятом фартуке яркого лимонного цвета, надетом поверх фиолетового в розовую полоску платья, крестиком был вышит красный петух.

На душе у Веньки потеплело от зародившейся слабой надежды. Но для верности он всё же спросил:

– А что, бабушка, вы из меня бульон варить не собираетесь?

– Из тебя? Бульон? – старушка обомлела и замахала на Веньку руками, – Господь с тобой! Ишь чего выдумал! Какой из тебя бульон?! Я ж вегетарианка!!!

– А как же… вы тут говорили… не желаешь ли, мол, бульону…

– Овощного! – рассмеявшись, воскликнула старушка, – Я ж бульон из овощей варю! Из репы всякой, турнепса, топинамбура. Хороший навар ещё брюква даёт. А для запаха – петрушки всякой, лебеды, крапивы.

Тут Венька успокоился окончательно и уселся на лавке, чувствуя, как в нём разгулялся и разыгрался аппетит. Старушка этому обстоятельству обрадовалась и принялась энергично метать всякую снедь на покрытый крахмальной скатертью стол.

– Давай, скатерть-самобранка, накорми-удиви путника заезжего, гостя долгожданного, – приговаривала она, подсовывая Веньке под нос широкую, наполненную чем-то густым и розовато-малиновым миску, – Первым делом киселю. Кисель для путника – главное дело. Ради чего ж ты, внучок, семь вёрст шкандыбал и пёрся, если не киселю моего похлебать?

Венька хотел было и ей объяснить, как давеча той бабушке с носом-пуговкой, что вообще-то не семь вёрст, а полторы тыщи километров. И что он терпеть не может и кисель, и какао с пенкой, и бабушки-Марусин компот из кислых антоновских яблок. И не ради киселя он в такую даль притащился, а чтобы с Симой и Фимой познакомиться и на их весёлое представление посмотреть.

Но старушкин кисель был столь необычный, непохожий на всё, что Венька видел и пробовал дома. И запах от миски шёл такой манящий и сладкий. И голод так громко и требовательно бурлил, бормотал и бурчал в животе. В общем, не стал ничего Венька говорить и объяснять, а просто взял со стола расписную деревянную ложку и…

Глава 3. Кисельная река, простоквашные берега.

– М-м-м-м-м-м…, – только и смог промычать Венька, перекатывая во рту что-то нежно-густое, восхитительно тающее на языке и вкусное необыкновенно, – М-м-м-м-м-м-м-м-м-м…

– А ты говорил, не хочу кисель, не буду кисель, – беззлобно проворчала старушка, забирая у Веньки опустевшую миску, – Ну, ладно, не говорил. По лицу было видно. Вкусно?

Венька сыто и удовлетворённо икнул, еле сдержавшись, чтобы опять не замычать.

– У нас же тут совсем другой кисель, не как у вас, – пустилась в многословные объяснения старушка, – Это у вас там бурда из порошка. А у нас кисельная река, простоквашные берега. Аккурат перед твоим приездом я на речку сходила. Свежего киселю зачерпнула. И простоквашка в самый раз. Накось, попробуй.

Старушка шваркнула перед Венькиным носом другую миску. На этот раз – с кремово-белой, студенистой, дрожащей, как осиновый лист, простоквашей.

– Эка простоквашка! – гордо сказала старушка, – В ней ложка стоит! Главное, далеко за ней ходить не надо. По бережку не спеша туда-сюда прошёлся, крыночку-то и набрал.

Ложка из простокваши, и правда, торчала фонарным столбом. Но всё-таки Венька был человек начитанный, и слова старушки по кисельную реку вызвали у него глубокое недоверие.

– Ошибаетесь вы, бабушка, – сделал замечание Венька, поглощая простоквашу с невиданной доселе скоростью, – В сказке было «молочная река, кисельные берега».

– Так то в сказке! – глубокомысленно произнесла гостеприимная старушка, продолжая швырять на стол то миску творога, то блюда с булками и пирожками, блюдца с земляничным вареньем, сушёными яблоками, грецкими орехами и печеньем, кувшины с морсом, взваром, душистым настоем из шиповника, – А у нас тут не сказка, а самая настоящая жизть. У нас тут, если хочешь знать, седьмая вода на киселе. Значит, ты теперь, опосля киселя, семь кружек жидкости выпить должен.

Венька, и без того сытый до последней осоловелости, послушно прихлёбывал травяной чай, квас, клюквенный морс, отвары из чабреца и брусничного листа, компот из прошлогодней сушёной малины… Семь кружек выпил, аж взопрел.

– Ну, как доехал? Что видел в пути? – расспрашивала старушка, не забывая при этом утирать Веньке вспотевший лоб и перемазанные вареньем щёки, щедро подливать, пододвигать и подкладывать.

Венька жадно ел, жевал, чавкал и причмокивал. И рассказывал, рассказывал, рассказывал – даже язык стал заплетаться и болеть.

Всё Венька старушке изложил и поведал. Про то, как маме не дали отпуск, и про папину командировку. И про холодильник с телевизором. И про голубиную почту и Варварино сарафанное радио. Ещё – про поезд, старушку с носом-пуговкой, Дюймовочку и богатыря. Не забыл он про телегу, зелёную поросль на голове Пантелеймона, придорожный камень и весельчака Василия.

Старушка внимательно слушала, подперев ладонью острый подбородок, и после каждого Венькиного слова кивала. Только когда речь зашла об ухабах, чувырлах и страшном туннеле с плюхами-щекотухами…

– Вот ведь рожа зелёная! – старушка в гневе вскочила с места и стукнула по столу сухонькой маленькой ладонью, как будто прихлопнула комара, – Кикимора болотная! И ишак его этот паскудный туда же, Василий кривоногий! Ишь чего удумали, паразиты! Куда ребёнка потащили, стервецы! Там же заповедные места! Туда вообще без метлы соваться нельзя!

Напрасно Венька пытался увещевать старушку, растолковывал ей, что, мол, экскурсия это была, знакомство с местными достопримечательностями.

– Я ему покажу, экскурсоводу крашеному! – грозилась тощим кулаком старушка, – Я его примечу оглоблей по хребту!

– А ещё, – дипломатично попытался переменить тему Венька, – Пантелеймон обещал меня к Симе привезти. Вы, случайно, не знаете…

– Ой! – старушка вдруг вся зарделась, как спелый помидор, и стыдливо прикрылась ладошкой, – Что ж это я? Представиться совсем забыла!

С этими словами она вышла из-за стола, церемонно сделала книксен и, выпрямившись, произнесла:

– Я это. Я Сима и есть. Будем, как говорится, знакомы.

Глава 4. Сима.

– А про тебя я знаю, что ты Вениамин Иванович, – бабушка Сима сунула кусок ватрушки в Венькин широко разинутый от изумления рот, протянула ему руку и пожала её официально и крепко, как на важном государственном приёме, – Сорока-белобока кашку варила, деток кормила, на хвосте новости носила…

Ну, про сороку-белобоку Венька уже от Пантелеймона слышал. Но вот чтобы Симой оказалась эта чокнутая старушенция… ну, дела…

– А Пантелеймон Федулыч говорил…

– Что?! – вмиг насупилась Сима, – Что говорила про меня эта басурманская аптечная морда?

– Ну… это… как вам сказать…, – Венька мучительно подбирал слова, как бы так помягче сформулировать, чтобы бабушку Симу вконец не рассердить и не обидеть.

– Так и сказать! – Сима упёрла руки в бока и выставила вперёд лоб, будто хотела Веньку забодать, – Говори-говори, не стесняйся! Всё равно ему зелёной башки не сносить. Оторву подчистую!

– Он говорил… говорил…, – чем заменить слово «клоун» Венька точно не знал, поэтому, собравшись с духом, выпалил, – Что вы цирковая артистка! Вот!

– Клоун, что ли? – уточнила Сима, облегчив тем самым Веньке задачу.

Тот только молча кивнул.

– Ну, правду говорил! – засмеялась Сима, – Только не совсем ещё клоун, учусь пока. А что избушка моя весёлая на шапито похожа, говорил?

– Нет, – честно признался Венька, – Этого не говорил. Обещал, что представление покажете. Такое, мол, представление, закачаешься!

– Ну, качайся! – разрешила бабушка Сима, – Я начинаю.

С этими словами она забежала за печку. Подождала с полминуты. Выкрикнула оттуда гулким толстым басом:

– Уважаемые зрители! Тра-та-та-та-та… это барабаны загремели… весь вечер на арене… ту-ту-ту-ту… а это уже дудки пошли… знаменитейший на весь мир… бэмц-бэмц… литавры, если кто не понял… клоун Сима! Встречайте!

Сима выскочила из-за печки в мешковатых штанах, старой драной войлочной шляпе и с вымазанными чем-то ярко-красным щеками – видно, успела там, за печкой, переодеться и как следует подготовиться. Крикнула «але-оп!» и пошла гоголем по горнице, выбивая пятками чечётку. Потом схватилась за подол, отвела руки в стороны и закружилась, завертелась, понеслась… У Веньки от этого мельтешения поплыло и зарябило в глазах.

«Сумасшедший дом», – подумал Венька.

А Сима опять забежала за печку, прокричала «второе отделение, всем оставаться на местах» и выскочила оттуда уже с балалайкой.

– Ба-а-арыня, барыня! – заголосила Сима, бряцая по струнам, – Ба-а-арыня, сударыня!

У Веньки окончательно пошла кругом голова, и даже начало чуть-чуть мутить и подташнивать.

А Сима небрежным жестом отбросила балалайку в сторону и встала вдруг в стойку, вытянув вперёд одну руку.

– Я ещё стихи сочинять могу. Лирические, душещипательные. Не веришь? Вот, послушай…

Солнце светом небо кроет, вихри вешние вертя,

В мою пёструю избушку заходи скорей, дитя.

Где ты, пухлая подружка буйной юности моей?

Выбрось горе, съешь ватрушку!

Сердцу будет...

– М-м-м-м-м…, – Сима защёлкала пальцами и скосила глаза к носу, – тут рифма какая-то должна быть… не подберу никак… Трулалей? Сто рублей? Пантелей? Тьфу ты! Опять лезет в голову зелёная глупая харя! Ну, как, защипало душу-то?!

Венька решил не расстраивать пожилую женщину, поэтому и умолчал, что стихи эти были написаны задолго до неё и что переврала она их безбожно. По тому, как Сима широко и призывно улыбалась и раскланивалась, было видно, что она весьма довольна собой и ожидает бурных аплодисментов.

– Браво! – сказал Венька, – Защипало очень сильно! Так защипало, что до сих пор чешется и свербит.

И пару раз из вежливости хлопнул в ладоши.

– Плохо радуешься, – вроде как обиделась Сима, – Чем бы тебя ещё удивить?

Венька не очень понимал, зачем его вообще всё время удивлять надо. Но Сима уже набрала полный рот воздуха, раздула щёки неимоверно, оттолкнулась легонько от пола и вдруг взлетела под самый потолок, как невесомый воздушный шарик.

– А-а-а-а-ах! – только и мог сказать Венька.

Вроде устал он уже за целый день удивляться, и привыкнуть бы уже должен. А вот под ж ты!

Сима немного поболталась наверху, хитро подмигнула оттуда Веньке, помахала слегка туда-сюда руками и зашагала неспешно по воздуху. Прошлась над печкой, покружила над столом, перемахнула через Венькину голову и опустилась рядом с ним на скамейку.

– Во как я могу! Понравилось?

– Да-а-а, – восхищённо выдохнул Венька, – Правду, значит Пантелеймон говорил…

– Что ещё говорил этот зелёный змий, упырь болтливый? – вскинулась Сима.

– Только в смысле полётов, – поспешил успокоить её Венька, – В Полетаево, говорил, все летают. Полетают, полетают и восвояси вернутся.

– Кто вернётся, а кто и не-е-ет, – загадочно пропела старушка.

Венька загадки не понял и на всякий случай решил переменить тему:

– А что же Фима? Фима-то где?

– Сейчас, – закивала головой старушка, – сейчас её позову.

И выбежала из горницы вон.

Глава 5. Фима.

– Тук-тук! Есть кто живой? – раздалось из сеней ровно через три минуты.

– Я живой! – крикнул в сторону голоса Венька.

Дверь тихо заскрипела, приотворилась и в щель просунулась полголовы – одна щека и маленький краешек носа.

– Войти можно? – вежливо и робко спросило полголовы.

– Наверное, – пожал плечами Венька, – Проходите, пожалуйста.

Дверь распахнулась и в комнату, осторожно ступая, бочком протиснулась старушка. Точно такая же, как первая, только чисто умытая, в скромном сером платье и кипенно-белом, тщательно выглаженном фартуке. На голове старушки была повязана такая же белоснежная, как фартук, косынка.

– Ты, я так понимаю, Вениамин Иванович, – негромким голосом произнесла старушка, – Сорока-белобока кашку варила…

– Да-да-да, – поспешил перебить старушку Венька, – так точно, варила, деток кормила. А вы, наверное…

– Фима, – глубоко, в пояс, поклонилась старушка.

– Тоже клоун? – решил уточнить Венька и тут же прикусил себе язык.

Старушка от этих Венькиных слов побледнела, потом позеленела, потом вся покрылась красными гневными пятнами.

– Ой! – испугался за старушку Венька, – Извините. Я просто решил… похожи вы очень. Я думал, вы как Сима…

– Как Сима…, – скорбно прошептала бабушка Фима, – В моём-то возрасте… на балалайке играть и через голову кувыркаться…

– Но ведь Сима…

– Вот пусть твоя Сима и скачет козой, и шутом гороховым рядится, – бабушка Фима неприязненно покосилась в сторону оранжевого пальто, болтающегося на гвоздике, и печально покачала головой, – А я женщина серьёзная, домовитая. Ну, как тебе угощение? Понравилось?

– Ещё как понравилось! – принялся нахваливать Венька, – И простокваша, и пироги, и булки-ватрушки всякие. А особенно кисель! Я такого киселю в жизни не пробовал! Свежий, прямо из речки!

– Из какой-такой речки?! – возмутилась бабушка Фима, вскинув брови, – Что за выдумки?! Я самолично его с утра варила! Клюкву на рассвете на болоте насобирала, всю перемыла-перебрала, через сито протёрла, сок отжала, сахару добавила…

Тут бабушка Фима принялась долго и нудно пересказывать Веньке скучные рецепты из кулинарной книги. Сколько крахмалу добавлять в кисель. Как отбрасывать из скисшего молока творог, и опару ставить для пирогов и булок, и определять готовность варенья, и что лучше всего в подполе хранить.

– А простокваша? – Венька очень надеялся, что хоть здесь-то окажется по-Симиному, а не так прозаично и приземлённо, как у Фимы, – Простоквашу-то вы где собирали, если не на берегу?!

– Господи, – тяжело вздохнула бабушка Фима, – совсем запудрила старая клоунесса тебе мозги. Молока я купила на ферме. Принесла в банке домой, в крынку перелила. На ночь на окно поставила. К утру – сверху сливки, внизу простокваша.

«Скучно-то как», – зевнул Венька и вдруг спохватился:

– А Сима-то куда подевалась? Долго её что-то нет!

– Надоела я тебе? – пригорюнилась бабушка Фима, – По Симе своей заскучал? Ну да ладно, сейчас кликну.

Фима ласково провела рукой по Венькиной голове и тихо выскользнула в сени.

«Что это они всё туда-сюда шастают?» – подумал Венька. И тут же дверь с грохотом распахнулась.

Глава 6. И снова Сима. Явление № 2.

– И-и-и-и-и-эх!!! – в комнату вихрем ворвалась Сима.

На сей раз она была одета в какой-то узбекский халат и расписные восточные шальвары. На плечи накинута цыганская шаль с кистями. Свою седую голову Сима украсила неким подобием тюрбана, смотанного из обычного вафельного полотенца.

– Не даёт с любимым внучком пообщаться, зануда! – сумасшедшая бабуля с размаху шлёпнулась рядом с Венькой на лавку, крепко прижала его к своему пропахшему пловом и благовониями халату и принялась жаловаться на Фиму, – Всё-то у неё по режиму да по распорядку. Туда не ходи, того не делай. Дом не крась, на крыше рисуй, по воздуху не летай. Не летай! Чего ещё выдумала, а?!

Сима с размаху хлопнула Веньку по плечу, как бы ища у него поддержки.

– Угу, – согласился Венька.

Действительно, отчего бы человеку не полетать, если уж очень ему этого хочется.

– Я ж весёлая! – Сима широко, во весь рот, осклабилась, демонстрируя свой жизнерадостный нрав, – Стихи сочиняю! Петь-танцевать люблю! Вот, дом разукрасила. Нравится?

– Угу, – опять кивнул Венька.

– А ей нет. Ничего ей не нравится. Пальто вот моё не нравится. Не по возрасту, говорит. Слишком ярко. А я так думаю, ярко – значит, весело. Радостно, значит. А от радости, знаешь, что бывает?

– Что?

– Летают люди от радости! Вот! Потому что радость, она что?

– Что?

– Окрыляет!!!

Тут Венька догадался незаметно заглянуть Симе за спину. Даже пальцем потрогал легонько. Думал обнаружить там что-то вроде крыльев. Ну, или хотя бы пропеллер. Как у Карлсона. Только вот тощая и сутулая Симина спина была плотно обёрнута и обтянута шёлковой шалью. И никакого подобия летательных приспособлений под этой шалью не прощупывалось и не наблюдалось.

– А хочешь, я и тебя летать научу?! – вдруг воодушевилась Сима, – Сдаётся мне, ты к этому делу способный.

Тут Венька тоже так воодушевился, что с лавки подскочил, как ужаленный.

– Меня? Летать? Ура!

Но тут же засмущался, голову свесил, весь, как свёкла, побагровел.

– Куда мне? Я ж толстый…

– Ха! – возмутилась Сима и подскочила с лавки, – Подумаешь, толстый! Толщина полёту не помеха! Ты нашу старуху Матрёну видал?! Бегемот бегемотом, а парит… что твой мотылёк! Вот, смотри на меня и повторяй.

Сима опять, как давеча, оттолкнулась пяткой от пола. Поднялась на полметра в воздух, протянула Веньке руку. Но тут…

– Ква-ква! Ква-ква-ква!! Ква-ква-ква-ква-ква!!! – раздалось откуда сверху, со стены.

– Это что же? – спохватилась Сима, – Неужто уже девять часов? Пора до ветру и спать укладываться.

Глава 7. Часы с квакушкой.

– Только, чур, я до ветру первая! – Сима озорно показала Веньке язык и резво выскочила вон из комнаты.

– Ква-ква…, – неодобрительно раздалось оттуда же, что и в первый раз.

Венька поднялся с лавки и пригляделся. Высоко на стене, под самым потолком, висели небольшие часы с болтающимися под ними гирями. На первый взгляд – обычные ходики. Такие, что имеются в любой деревенской избе. У них ещё прямо над циферблатом бывают маленькие дверки, каждый час они раскрываются, и наружу выскакивает крохотная птичка-кукушка.

– Ку-ку, – обыкновенно говорит кукушка, мол, спать пора. Или, наоборот, просыпайтесь, граждане, солнце на дворе, работа вас ждёт, никак не дождётся.

Только вот при ближайшем рассмотрении оказалось, что из окошка Симиных ходиков вместо кукушки выставила голову здоровенная, коричневато-зелёная, вся покрытая волдырями жаба. Она важно раздувала бока и выстреливала своим узким длинным языком, доставая им до часовых стрелок. Стрелками же для часов служили две ощипанные камышины разновеликой длины. Циферблат представлял из себя огромный и обгрызенный по краям лист кувшинки с кривыми цифрами, процарапанными ржавым гвоздём. Да и гири были не гирями вовсе, а свинцовыми грузилами – из тех, что прицепляют к леске рыбаки.

– Ква-ква-ква, – уставившись на Веньку водянистыми глазами и свирепо осклабив широченную пасть, напомнила жаба, – Ква-ква, ква-ква-ква-ква.

Венька в испуге попятился и…

– Ты ж хоть смотри, куда идёшь-то!

Посреди комнаты стояла бабушка Фима в своём чистеньком фартучке, привычном сером платье и с метлой в руке. На неё-то Венька и наткнулся с размаху спиной. И как это она так тихо вошла, что он не заметил?

– Опять всякая нечисть в доме, – скорбно произнесла бабушка Фима, – А ну, кыш! Брысь, проклятая! Пошла вон!

Она взмахнула своей метлой, пытаясь дотянуться до жабы. Но ходики висели слишком высоко, под самым потолком – Фиме никак не достать, даже метлой. Она подпрыгивала, кряхтела, тянула вверх худенькие ручки, тыкала в направлении часов своим орудием. Безрезультатно.

– Ква-ха-ха! – издевалась над её бесплодными усилиями жаба, насмешливо свесив со своей приступочки безобразную голову, – Ква-ква-ква-кха-кха!!!

– Изыди! – умоляла её снизу Фима, – Не доводи до греха, окаянная!

– А вы бы, как Сима, – предложил ей Венька.

– Что… как… Сима…, – еле слышно, одними губами, пролепетала бабушка Фима.

Кровь начала отливать от её лица. Щёки побледнели. Дышать она стала тяжело и редко – по всему видно, что собралась грохнуться в обморок.

– Вот так! – совершенно не заметив Фиминого состояния, Венька привстал на цыпочки и раскинул в стороны руки, как приготовившийся к взлёту самолёт, – Вот так Сима – р-р-раз-з-з!

Венька зажужжал, заревел, как настоящий аэроплан, побежал нарезать круги по комнате, постепенно сужая их вокруг Фимы.

– Потом вот так! – он часто-часто замахал руками, крепко прижав локти к пухлым бокам, – Потом…

Венька подпрыгнул – невысоко, на сантиметр. Выше он и не умел. Но зато очень громко. Взвизгнули половицы. Задребезжала на столе не убранная после ужина посуда.

– Я вообще-то не очень…, – честно признался Венька, – Сима лучше летает. Она и меня обещала…

– Ка-а-ак?! – ахнула Фима.

– Ква-а-а-а-ак!!! – жаба истошно заорала, неожиданно вывалилась из часов прямо на пол и грузно поскакала к двери, на выход.

– Ну, вот, сама ушла, – обрадовался Венька и обернулся к бабушке Фиме, – А вы переживали и волновались…

Но бабушка Фима уже совершенно не волновалась и ни о чём таком не переживала. Она тихо и смирно лежала посреди комнаты на коврике – в спокойном и аккуратном бездыханном обмороке.

– Ой! – страшным криком закричал Венька, – Ой-ой-ой!!! Помогите! Караул! Сима, на помощь!

Он стал носиться по дому из угла в угол, мучительно соображая и прикидывая, что ему делать, за что хвататься и как теперь бабушку Фиму в чувства приводить и спасать. Искусственное дыхание? Так Венька не умеет. Водой её как следует из ведра облить? Но откуда взять ведро? И воды простой нигде не видно. На столе только морс, и квас, и сладкий шиповниковый отвар. Ситуация складывалась критическая. И помочь здесь могла только Сима. Но она-то как раз всё не шла и не шла.

«Сима же до ветру отлучилась! – вспомнилось вдруг Веньке, – А ветер, он где? На улице, конечно!»

Тут Венька храбро поддёрнул штаны и бросился из избы, громко хлопнув за собой дверью.

На улице, и правда, бушевал и свирепствовал ветер.

Глава 8. Буйный ветер, сумасшедший дом.

Лишь только выскочил Венька из дому на крыльцо, ветер набросился на него зверем, ослепил, оглушил и надавал изрядных шлепков, тумаков и подзатыльников.

Никогда ещё Венька не видел такого могучего, разъярённого урагана. От его порывов дом весь дрожал и ходил ходуном. Низко мчались мрачные тучи. Всё живое спешило спрятаться и расползтись по щелям и укрытиям.

– У-у-у-и-и-и, – скулила, завывала и повизгивала буря.

Ветер гнул к земле и трепал макушки деревьев. Поднимал с земли сучья и листья, закручивая их в шальной стремительной воронке. Швырялся песком и мелкими камушками. Одним словом, хулиганил и шалил.

– Сима! – сложив ладони рупором, крикнул в бурю и сгущающуюся темноту Венька, – Си-и-и-ма-а-а!!!

– И-и-и-а-а-а!!! – передразнил Веньку ветер.

– Си-и-и-ма-а-а!!!

Ветер зло хлестнул его по щеке, потом по другой, взъерошил на голове волосы, забрался под футболку и ледяной рукой сдавил грудь.

– Си-и-и-ма-а-а!!! – задыхаясь от холода и ужаса, ещё раз крикнул Венька.

Никто ему не ответил. Лишь жалобно скрипела старыми сучьями яблоня. Да испуганно шуршали листьями кусты. И над всем этим летала, хохотала и залихватски свистела буйная разбойничья стихия.

И что теперь Вениамину Ивановичу прикажете делать? Сзади, в доме, валяется в обмороке странная, по всему видать сумасшедшая, старушка. Ещё одна, полоумная, улетела, видать, вместе с ветром. Где теперь её искать? Кого позвать на помощь?

– Си-и-ма-а, – в последний раз, без всякой уже надежды, проблеял Венька.

И повернул обратно, в дом. Там хотя бы тепло, топится печка. И пироги остались на столе. И ещё чуток недоеденной простокваши. И в кувшинах настой шиповника и сладкий морс. Боязно, конечно, из-за этой падучей старушенции. Зато сытно. Хоть и страшно. Но ведь аппетит – он же страха сильней.

Дрожа всем телом и глотая горькие слёзы, Венька проскользнул с крыльца в сени. Спотыкаясь в полутьме, добрался до двери в горницу. Взялся за латунную, в форме диковинной птицы, ручку и…

– И чем тебе моя Анфиска не угодила?

– Чем-чем, всем!

Из-за двери доносились голоса. Разговаривали двое. Венька в оцепенении замер и прислушался.

– Ты, гляжу я, неженка! Чуть что, сразу в конвульсиях!

– А что, нельзя?

– Кому и можно, а тебе заказано!

– Чего это?

– Мальчонка-то, похоже, припадочный – в тебя.

– Ты его как будто чему хорошему научишь!

– Уж я научу!

– Тоже мне, профессор!

– Я-то профессор! Можно сказать, академик! А вот ты…

– А я тогда доцент!

– Чего-о-о? Ха-ха-ха! Доцент – гони процент!

– Глупости говоришь! Вечно у тебя – то кисельная река, то простоквашные берега!

– А у тебя одни опарыши на уме!

– Не опарыши, невежда! А опара! По-вашему, простонародному, квашня. Её, значит, заранее, готовят. Для теста. Сначала, значит, муки берут, дрожжей маленько…

– Зануда ты!

– Я зануда?! А ты скоморох ряженый! Фуфела! Паучья сныть!

– Слов-то где таких понабралась, серый рваный чулок!

– Рва-а-аный?!!!

– Ну, ладно, штопаный. Всё равно чулок.

– А ты… ты…

За дверью послышалась какая-то возня и приглушённое пыхтение. Посыпались мелкие частые удары – бум-бум-бум, бам-бам-бам, блямс. Что-то упало, покатилось. Потом всё стихло. Превозмогая оторопь и страх, Венька тихо-тихо приоткрыл дверь и осторожно заглянул внутрь.

То, что он увидел, повергло его в шок и полнейшее изумление.

Посреди комнаты, на коврике, сидела вполне себе очухавшаяся бабушка Фима. Платье её было изрядно помято и потрёпано и задралось почти до самых колен. Фартук весь изгваздан и съехал куда-то набок. Косынки не было вообще. Вместо неё Фимину голову украшал давешний Симин тюрбан из вафельного полотенца. Самой же Симы почему-то нигде не было видно. Бабушка Фима была в комнате совершенно одна. Одна-одинёшенька. Одинокая как перст.

– Заходи-заходи, внучок, – пропела она, услышав скрип двери, – Не бойся.

Венька нерешительно протиснулся в дверь и застыл, не отваживаясь двинуться дальше.

– А… где…

– Сима-то? – уточнила догадливая старушка, – Да вот же она!

–Где? – не понял Венька.

– Ну, вот же, прямо перед тобой!

Венька повертел вокруг себя головой. Заглянул за печку. Присел на корточки и посмотрел под стол. Никого.

– Господи! – бабушка Фима с кряхтением поднялась на ноги, подобрала с пола валявшуюся там цыганскую Симину шаль и набросила её себе на плечи, – Неужель не понял?

Венька лишь отрицательно помотал головой.

– Раздвоение личности у меня! Я тебе и Фима, я тебе и Сима! Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай!

Глава 9. Двойная личность.

Всё-таки оставались ещё у Веньки сомнения. Не ломает ли эта Фима перед ним комедию? Может ли такое быть, чтобы две такие разные личности уживались в одном-единственном человеке?

– А мы и не уживаемся, – пробурчала старушка, – Сам видишь. Ругаемся, каждый день по пять раз.

– Значит, всё-таки не унёс Симу ветер? А то я было так испугался…

– Я ж тебе не Мэри Поппинс, чтоб по ветру на зонтике колыхаться. Мне для полёту штиль нужен. То есть полная ясность и в небе чистая голубизна. И зонтика у меня нету. Сломался. Починить некому.

Бабушка поглядела на Веньку со значением, будто чего-то от него ожидая. Но Венька зонтики чинить не умел, намёки не понимал, поэтому и красноречивые старушкины взгляды совершенно проигнорировал.

– Как же всё-таки так? – никак не мог он взять в толк, – Чтобы и Сима, и Фима одновременно?

– Не одновременно, – терпеливо пояснила старушка, – а по очереди и по настроению. Радость в душе накопилась, просит полёта или шалости какой, так это, значит, я сегодня Сима. Дела одолели, суп требуется сварить аль пол подмести – Фима я. Фима как она есть. Мы друг друга, как бы это сказать…

Она прищёлкнула досадливо пальцами, подбирая вылетевшее из памяти слово. Потом прислушалась к чему-то внутри себя. Кому-то кивнула согласно головой.

– Да-да, спасибо! Дополняем и уравновешиваем! Уравновешиваем мы друг друга, вот! А вообще-то меня Серафимой зовут. Это по святкам. А по батюшке – Ферапонтовна. Выходит, Серафима Ферапонтовна я. Твоя бабушка. Вот так!

…Посуда давно была уже вымыта и сложена Фимой в сундук. И пол подметён. И жаба Анисья несколько раз из-за окна дребезжащим голосом вопила. Напоминала, что ночь на дворе и честные люди все давно уже спят.

А Венька с Серафимой Ферапонтовной всё сидели рядышком на лавке и тихие разговоры вели, о смысле жизни и всяких родственных делах беседовали.

– Как там Ванятка поживает? Здоров ли? Дюже ли богат? – спрашивала Веньку Серафима и кокетливо поправляла выбившийся из-под тюрбана голубовато-седой локон.

– Ванятка? – переспрашивал Венька, – Это кто ж такой? Не знаю.

– Ка-а-ак?! – Серафима всплёскивала сухонькими, похожими на птичьи лапки, руками и шутливо грозила тонким пальчиком, – Отца родного не знаешь? С глаз долой, из сердца вон?

– Отца знаю, – по обыкновению рассудительно и серьёзно отвечал ей Венька, – Только его Иваном Вениаминовичем зовут.

– Ну! Я и говорю, Ванятка. Ванюша, Ивашка, племяш мой любимый, озорник. Я ж Маруське, мамаше его, прихожусь сестрой многоюродной. Тебе, значит…

Серафимовна Ферапонтовна запрокинула к потолку лицо и принялась усердно шевелить губами, подсчитывая все ближние и дальние колена в её кривой и весьма разветвлённой родственной цепи.

– Тебе я, выходит, семиюродная бабушка.

Венька так далеко в родословные дебри никогда ещё не забирался. Поэтому и не мог оценить всей важности семиюродного родства. Бабушка как бабушка. А уж семи… или семидесятиюродная… какая, собственно говоря, разница?

Глава 10. Имена и маски.

– Имечко вот только у вас… Сер… Фер… понтовна, – спотыкаясь и тормозя на каждой букве, пожаловался Венька, – Пока выговоришь, язык сломаешь. Можно я буду звать вас просто Сима? Как раньше.

– А как же! – подпрыгнула от радости старушка, – Конечно! Валяй! Давай! Называй!

И закружилась, завертелась в весёлой кадрили, дробно топоча ногами и припевая в такт:

– Си-ма, Си-ма, Сима-Сима-Сима!

Но тут же как будто вдруг споткнулась, осеклась, застыла на месте и печально повесила голову.

– А что же Фима? Чем тебе Фима плоха? Имя-то какое! Как песня. Фи-и-и-ма-а-а…

– Ква-ква-а-а-а-а!!! – жалобно подхватила за окном изрядно уже промёрзшая жаба Анисья, – Ква-а-а!!!

– А ну кыш, отсюдова, нечисть!

Фима погрозила окну маленьким кулачком. Отвернулась. Схватилась за метлу.

Но тут же эту метлу со стуком отбросила и обернулась к окну с широкой озорной улыбкой.

– Анисьюшка! Свет очей моих! Радость моя болотная! Что сидишь там, скучаешь? Давай к нам! Петь будем, танцевать, веселиться!

Старушка резво кинулась распахивать окно, чтобы впустить полуночную жабу. Вытянула вперёд руку, ухватилась за щеколду… Но вдруг рука её слабо повисла, взгляд погрустнел.

– Вон! Пошла вон! – прокричала она, пятясь от окна, – Нечисть болотная!

«Этак и я с ними вместе того и гляди рехнусь», – с тоской подумал Венька.

Между тем на лице старушки Симина и Фимина маски начали сменять друг друга с ужасающей, какой-то феерической быстротой.

– Спать! – строго приказывала Веньке Фима.

– Куролесить! – вопила Сима ему в самое ухо.