Текст книги "Цветы корицы, аромат сливы (СИ)"

Автор книги: Анна Коростелева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Бабушка, записки лейтенанта Итимуры. Какая разница?.. Скажи мне, пожалуйста: дедушка сумел что-то сделать, чтобы театр не заработал без него? Просто отдать врагу вдруг оружие именного, точечного и массового поражения человек с его добродетелями не смог бы. Да? Или скажи, что нет, я пойду повешусь.

– Ах, ты всегда был таким нетерпеливым, – засмеялась бабушка. – Однажды, когда ты был еще маленький, моя подруга Мяо принесла тебе погремушку, но в эту самую минуту…

– Бабушка! – просительно сказал Сюэли. – Скажи: это было ужасное, голодное время – и у вас просто отняли театр, да? Ведь никакое золото не стоит этой вещи!

– Отняли, ай, отняли… Ах, отобра-али… – жалобно начала бабушка и вдруг кокетливо сказала: – Ничего они не получили, только копию. Они даже не видели настоящего театра. Только они в дверь – я уселась на него, распустила юбку и сидела себе целый день не слезая.

– Как копию?

– Театра было два. Твой дедушка сделал полную копию.

– Недействующую?

– Ну, разумеется, недействующую. Никто не понимает, как настоящий театр… излучает. Но внешнее сходство было изумительным. Сяо-яо прекрасно знал, что японцы за театром рано или поздно придут. Это дикие, бешеные люди. Только господин Цинму немножко отличался от других. Нет, когда надо, он и дикий, и бешеный, но в обычное время это культурный, очаровательный человек.

– Да кто такой этот господин Цинму?

– О!.. Единственный из них, кто умел и стать, и поклониться… Лицо прямо фарфоровое, как у Хэ Яня, который, хоть лица и не белил, а все-таки был восхитительно…

– Бабушка! – с нежным упреком сказал Сюэли.

Бабушку звали Шангуань Цю-юэ () и, выйдя замуж за дедушку, она не поменяла свою древнюю аристократическую фамилию на фамилию Ли. Она получила тонкое домашнее воспитание и, что называется, умела привести в ответ канон. Что же ценила она в мужчинах, о том и толковать бесполезно – уже лет сто ничего из этого не находилось ни в ком.

– Они получили бесполезную копию.

– Неужели и Аоки не смог отличить?..

– Кто это – Аоки?.. Никто не смог отличить, никто. У твоего дедушки было необыкновенно много времени, чтобы сделать копию. Он делал ее еще с тридцать первого года.

– С восемнадцатого сентября.

– Как ты догадался?

– Нетрудно догадаться. Но демонстрацию он проводил на настоящем театре теней?

– Нет, на копии. На настоящем театре теней в тот день тоже посиживала я. На всякий случай.

– Но почему тогда… все сбылось? Как он это сделал?

– Ах, я не знаю! Он же мужчина, ему и думать о таких вещах. Как-то устроил всё. Провести демонстрацию на настоящем театре было невозможно – представь, сразу после постановки ему сковали руки, а что сделаешь со скованными руками? Но Сяо-яо и это предвидел. Поделом им. Ах, нет! Несказанно жаль, что так получилось с гоподином Цинму.

Теперь понятно, почему японцы не победили в войне. Их театр был бесполезен с военной точки зрения. Приятно подумать, какие политические пьесы они разыгрывали на его сцене, не понимая, почему ничего не срабатывает.

– Но в Россию дедушка бежал отчего – из-за гнева односельчан? Ведь люди обозлились, наверное. Все считали его предателем – как тут вынесешь…

– Нет, что ты. Подумаешь, косые взгляды соседей! В Россию он бежал, конечно же, от господина Чжунвэя. Ведь тот мог вернуться. По всем расчетам он должен был скоро вернуться, вместе с большой армией.

– Кто это?

– Это полубезумный цзюйжэнь со скелетом за пазухой. Оторвал лапу у какого-то бедного животного, живодер. Говорил по-китайски, даже шутил, знаешь, по-китайски, но всё так страшновато…

– Доктор Накао! А, верно, он пишется Чжунвэй?

– Вот господин Цинму – тот, хоть и не говорил бегло по-китайски, а все же, знаешь, было видно, что это человек, который и ступить, и молвить умеет кстати. И какова же выходит награда с небес человеку хороших достоинств?.. Эй, послушай! А ты что же – думал, что твой дедушка отдал им настоящий театр? А, Хок Лай? А он ведь спасал его. Он бежал в Россию с настоящим театром!

«Я знаю, я нашел здесь кусочек этого театра», – хотел сказать Сюэли, но решил, что это может слишком сильно взволновать бабушку. Если дедушка пытался сберечь театр и все время был рядом с ним, то найти обломок от театра – не очень-то хороший знак, невольно начнешь думать, легкой ли смертью умер Ли Сяо-яо, если…

– Нет, не думал. Когда я понял, что очень похож на своего почтенного дедушку, дальше уже я только вертел это в голове так и сяк, прикидывал, как бы я их обманул. Потому что я бы обманул. Бабушка, скажи, а что это за дети, старики, младенцы – что там за люди были у вас в доме, когда пришли японцы? Откуда они взялись? В дневниках у Итимуры описана какая-то девочка лет трех, полный дом домочадцев… Но вы же с дедушкой в то время жили только вдвоем?

– Ну что же ты недогадлив так! Конечно, нас было двое, но Сяо-яо предвидел приход японцев и сказал, что лучше всего, если во время их визита в доме будет как можно больше народу – и лучше отощавшего, больного, заразного, самого жалкого вида… Ведь если нам не избежать контакта с японцами, отчего бы не сделать так, чтобы они сами побрезговали постоем в нашей лачуге? Да и Сяо-яо полезно было выглядеть главой большой и злополучной семьи. Я немного похлопотала. Частью нам помогли соседи…

Тут Сюэли наконец сообразил, что фамилия Аоки записывается иероглифами «синий» и «дерево» и на китайский манер читается Цинму.

На занятиях по русскому языку обсуждали и пересказывали рассказ Куприна «Слон».

Кáждый день к ней прихóдит дóктор Михаил Петрóвич, котóрого онá знáет ужé давнó-давнó. Иногдá он привóдит с собóй ещё двух докторóв, незнакóмых. Они дóлго смóтрят Нáдю и говорят между собóю на непонятном языкé.

– Загадка: на каком языке они говорили? – спрашивает преподавательница. – Россия, конец девятнадцатого – начало двадцатого века. На каком языке…?

– М-м… Ну, просто на медицинском языке, – предположила Шао Минцзюань. – То есть по-русски, но… много трудных терминов…

– Возможно. Но если это действительно другой язык, то какой?

– По-английски, – брякнул Лю Цзянь.

– Точно нет.

– Немецкий, – сказал Сюэли.

– Это не глупое предположение. Немецкий был в то время чем-то вроде языка естественных наук. Но думаю все же, что это не он.

«Неужели по-древнегречески?» – вяло подумал Сюэли. Преподавательница вечно подлавливала их на очень простых и очевидных для русских вещах, которые, однако, часто выглядели совершенно головоломно для его соотечественников. Очень тяжело, например, было из полного имени человека извлекать информацию о том, как звали его отца, – русские делали это мгновенно, не задумываясь. При чтении текста про Дашкову, разумеется, китайским студентам казалось, что Екатерина Дашкова и Екатерина Вторая – сестры, из-за сходства имен, трудно было также противостоять ощущению, что Гоголь жил в XII веке. Преподаватели застывали с открытым ртом при некоторых простых вопросах, например, «А когда было христианство?» или «Пушкин – это имя или фамилия?» – видимо, сама формулировка вопроса как-то выдавала, какая беда царит у учеников в головах. Однажды кто-то из группы высказал осторожное сомнение в том, что Ломоносов поступил благоразумно, когда, создавая русский литературный язык, изобрел противопоставление совершенного и несовершенного вида для системы глагола. У преподавательницы аж краска сошла с лица. В попытках понять, на чем основана игра слов в названии «Анна на шее», Сюэли провел полгода, причем объяснения преподавателей не помогали. В них неизбежно возникал святой Владимир и еще какие-то люди, связь которых с вопросом затем не удавалось установить. Однажды, рассказывая биографию Ломоносова, Сюэли закончил словами: «Я не знаю, что сделал Ломоносов в области стихосложения, но я знаю, что он сделал в кристаллографии, и преклоняюсь». По выражению лица преподавателя он с изумлением понял, что она как раз не знает, что Ломоносов сделал в области кристаллографии. Некоторое время они смотрели друг на друга молча.

– Здрáвствуйте, Тóмми, – говорит дéвочка. – Как вы поживáете? Вы хорошó спáли эту ночь?

Слон такóй большóй, что онá не решáется говорить емý «ты».

– Понятно, почему это смешно? – спросила тем временем преподаватель.

– Нет. Непонятно, – с искреннием изумлением отвечал Чжэн Цин.

– В Китае маленькая девочка и должна говорить слону nin, то есть «вы», потому что он, может быть, старше нее, – объяснила Минцзюань.

– Ну ты посмотри, какое расхождение! – восклицает преподаватель, даже обрадовавшись чему-то. – Ладно. Хорошо. А вот это: «Мама слышит этот крик и радостно крестится у себя в спальне». «Крестится», , – понятно, какой смысл вкладывается в этот жест?

– Вот этот, – сказал Сюэли. Он сложил ладони перед грудью и медленно поднял их до уровня лба, одновременно поднимая взгляд. – Китайский перевод. Ну, или можно воскурить благовония, – добавил он. – Но это время.

– А если нет благовоний?

– Можно взять в руку горсть земли и просыпать ее через кулак, вот так, – Сюэли показал, как. – Это полностью аналогично возжиганию благовоний.

– Горсть земли в наше время, пожалуй, еще реже бывает под рукой, чем даже благовония, – заметила преподаватель.

– В Древнем Китае почва обычно чаще всего была… под ногами, – пояснил Сюэли.

Позднее, пересказывая Куприна, Сюэли изложил все, добросовестно придерживаясь текста, упомянул о том, что после знакомства со слоном Надя пошла на поправку, и заключил:

– Но все-таки я думаю, что девочка умрет.

– Почему? – поинтересовалась преподаватель.

– Н-ну… потому что я думаю, что у нее лейкемия, – честно сказал Сюэли.

Он вскользь подумал о том, что какие-то такие же примерно симптомы появились в последнее время у Саюри. То встанет, то сляжет, то выйдет в магазин, то не выйдет и в сеть. Лежит себе, вцепившись в свой брелок с хэлло-китти. «Утечка жизни из организма», – определил это для себя Сюэли.

Поздним вечером Сюэли сидел в компьютерной комнате и помогал Цзинцзин с курсовой.

– Сегодня мне приснилось, – сказал он, – что я нажимаю в лифте кнопку, чтобы спуститься вниз с двенадцатого этажа, но он неожиданно едет вверх, – наверное, его вызвал кто-то другой. Я думал, что в здании сорок пять этажей, но с неприятным чувством оказываюсь на 618-м. Поскольку одна из стен лифта прозрачная, я смотрю с этой высоты вниз на город. Здание слегка раскачивается от ветра, как будто это длинный стебель такого металлического цветка…

– Мой сон был не такой страшный, – сказала Цзинцзин. – Как будто ты… э-э… переходишь границу.

Сюэли вздрогнул.

– Что?

– Ну, переходишь какую-то границу.

– Я не перехожу никаких границ, – подчеркнуто сказал он, используя высокоэтикетную форму речи.

– И-и… как будто ты… тащишь ящик.

– О. Я тащу ящик?

– Да. И к тебе спешат такие как бы… русские солдаты.

– О-о. Русские солдаты?

– Да. И офицер. И ты как бы переходишь… полосу отчуждения.

– Ага, да.

Задумавшись, Сюэли отвлекся и вбивал на сайте http://www.obd-memorial.ru/ имя Ли Сяо-яо во всех мыслимых и немыслимых транслитерациях. Ничего не находилось.

Он подумал и вбил вариант «Ксяо». Ничего.

– Скажи, пожалуйста: если у Маленького Принца на планете не было ни одного большого баобаба, а ростки он все время выпалывал, то откуда же там тогда брались семена баобабов? – спросила Цзинцзин.

– Не знаю, – сказал Сюэли. – Я из семи твоих таблиц отформатировал сейчас пять… вот эту… давай сюда, бумажки эти. Что за хрень?

У него зависли одновременно Geosys и Excel.

– Значит, я полз по… э-э… переползал какую-то полосу…?

– Песчаную полосу такую. Не полз. Ты просто волок ящик, и тебе было тяжело.

– Так вот, спешу тебя обрадовать: это был не я. Не я, а мой дед. Похожий на меня как две… капли… воды. Ты веришь в то, что ночью в лесу к костру могут выйти убитые бойцы? Извини, я ничего не говорил. Погодите немного, принцесса. Сейчас перезагрузятся компьютеры, – Сюэли машинально процитировал единственный русский фильм, который запал ему в душу. Он откинулся и провернулся на вертящемся стуле. – Так. В тексте сказано, что они дремали под землей.

– Кто?

– Семена.

– Ой. Ты помнил про баобабы? Ты специально искал?

– То, что интересует тебя, интересует и меня, – просто сказал Сюэли.

Сюэли в костюме студента Чжана стоял возле Ди, переодетого в Ин-Ин, и благоговейно принимал из его рук платок шелка цзяосяо, который Ин-Ин, смущаясь, преподносила ему в дар. Отводил ее рукав от лица и убеждал ее поднять на него глаза. Ди поднимал очень не сразу – он классически, театрально стеснялся.

Их репетицию смотрела уже чуть ли не толпа. Из знакомых в зале были только Лёша, – он ждал, чтобы репетировать постановочный бой, – и Цзинцзин.

– «Шелковой плетью вас одарит столичной красотки рука» – это что? Выкиньте, это BDSM какое-то, – посоветовал Лёша.

– Во время свадебного обряда в Древнем Китае жена символически вручает мужу плеть. Это традиционный обычай, – разъяснил Ди. – Ин-Ин просто хочет сказать, что опасается, как бы Чжан не забыл ее в разлуке и не женился на другой.

– Я вам серьезно говорю, вас не поймут. Замените как-то. Ну, там… «обменяешься кольцами с другой»…

– Но из того, что люди обменялись какими-то ювелирными украшениями, вовсе не следует, что они собираются пожениться, – возразил Сюэли.

– А так у вас ницшеанство какое-то. Это Ницше, по-моему, говорил: «Идешь к женщине – не забудь плётку».

– Это опечатка, – убежденно сказал Сюэли. – На самом деле он хотел сказать: «Не забудь плёнку». Чтобы фотографировать. Чтобы запечатлеть такую красоту.

Имя Ницше Сюэли слышал впервые.

– Но что же делать? – размышлял тем временем Ди, который единственный внял без споров Лёшиной поправке. – Чем же заменить?.. Ну хорошо, ну давай «станешь брови ей сам подводить», что-нибудь такое. «На фениксах взмыть к небесам» тоже, наверное, не нравится? Пить из одного кувшина на свадьбе, что еще?

– Станешь перед алтарем, там, я не знаю, – подсказывал Лёша. – Пойдёшь под венец… вкруг аналоя.

Ди и Сюэли посмотрели на него очень кисло. Ди потер лоб и сказал:

– Может быть, так:

 
Что, если ты, позабыв про Ин-Ин,
Красною нитью обвяжешь кувшин
Где-то с невестой другой?
 

– Это проблема, – сказал Лёша. – Натуральная такая проблема. Если нитью он обвяжет, еще красной, то вообще, конечно, тогда уже никак.

– Мне нужно ехать в эту гимназию с изучением китайского языка. Я не вижу иного выхода, – поделился Сюэли с аспирантом Ди. Он грел руки на батарее в комнате Ди, но все равно было чертовски холодно. – Какие у меня есть варианты?

– Подожди. Я пойду с тобой, – сказал Ди, надевая в рукава пиджак, который был накинут у него на плечи.

– Зачем ты пойдешь со мной?

– Для тренинга. Я… м-м… овладеваю умением ходить всюду незамеченным. Скоро это может мне понадобиться. Это чисто психологический трюк, никакой мистики. А поскольку меня никто не увидит, то мое присутствие никак тебе не помешает.

– Мне нужно выяснить, откуда дети взяли обломок яшмы. Единственная ниточка сейчас к театру.

– Еще неразобранные вагоны архивов на путях, – напомнил Ди.

– Сравни: неразобранные вагоны – и кусочек театра, пусть маленький, но материальный.

Сяоли вынул из кармана джинсов яшму и подбросил на ладони.

– Ты скажешь им, что спер его?

– Мне не придется даже ничего говорить. Это будет очевидно.

От «Бауманской» шли минут десять вниз, в какие-то переулки. За решеточкой, за старыми деревьями, увидели здание, покрашенное во все цвета, какие может принимать бутылочное стекло, – то есть белый, зеленый, коричневый и немного синего.

– Я все же зайду первый, – сказал Ди.

– Почему?

– Потому что меня все равно никто не видит. А ты входи минут через десять.

Сюэли пожал плечами и десять минут играл во дворике в фигню, которую подарила ему Цунами: шарик, который подлетает на воздушной струе, когда дуешь в трубочку. Потом он потянул на себя тяжелую дверь и вошел. Коридор кишел детьми, но Ди действительно никто не видел. Ди расслабленно стоял у стенгазеты и ел мороженое, капая на пол. Если бы его увидели, у него непременно попросили бы – либо мороженое, либо чтобы он не капал на пол.

Из двери с табличкой «Директор» выбежала заплаканная миловидная женщина.

– Здесь что-то случилось, – предположил Сюэли.

– У них… сдох анолис в живом уголке, – шепнул Ди.

– Анубис?

– Сам ты Анубис.

– М-м… – Сюэли шагнул к женщине.

– Марина Викторовна, – подсказал Ди.

– Откуда ты все знаешь?.. Марина Викторовна, здравствуйте. Меня зовут Вэй Сюэли, я…

Дальше Вэй Сюэли наврал с три короба за пять минут: оказывалось, что он и представитель агентства Синьхуа, и от студенческого совета МГУ, и с факультета журналистики, а все это оттого, что он плохо подготовился к разговору. Сработало то, что он может посмотреть мертвого анолиса, потому что якобы держал такого же некогда в Гуанчжоу и понимает. Через минуту он уже держал в руках мертвого анолиса. Сочувствие отображалось во всех его чертах.

– А что это за милые дети выступали у нас в МГУ на… на вечере, посвященном Ли Бай? – спросил он. – Это… театральная студия? А нельзя ли мне?..

Через пять минут перед ним стояли Яна, Вася, Муся и кто-то еще, он не расслышал – словом, все, кто был в тот злополучный час в недоброй памяти Пушкинской гостиной, где разыгрывались сценки из жизни Ли Бо.

– Э-э… замечательно, – сказал Сюэли. – Дети, моя фамилия Вэй, я горюю, и я в глубоком трауре. Эта вещь – единственное, что напоминает мне о моем дедушке – герое…

– Великой отечественной… – подсказал Ди.

– …войны против Японии, – твердо закончил Сюэли, отмахнувшись от Ди. – Давайте-ка начистоту: где вы это взяли? Чье это?

– А-а… м-м… мне ничего за это не будет? – спросил очаровательный ребенок полукитайского вида, отчего его, вероятно, и запихали учиться в школу с китайским языком: чтобы не отрывался от корней.

– Смотря, насколько кровавы твои деяния, – сказал Сюэли.

– Всё было бескровно, – сказал мальчик. – Я его добыл не совсем честно…

– «Честно украл, сам, никто мне не помогал»? – жестко поинтересовался Сюэли.

– В общем, да, – согласился мальчик. – Я был у тети Киры на работе, и-и… когда остался один… там, среди мелочей разных… я подумал, что это не очень надо…

– А кем работает твоя тетя?

– Она сотрудник му… она хранитель китайской коллекции в Государственном музее изобразительных искусств.

– Эта коллекция хранится… в основном здании музея? – спросил Сюэли, от волнения переходя на китайский.

– Нет, в Голицынском флигеле, – отвечал мальчик по-русски. – Это за Галереей современного искусства дворик, там Институт философии и Голицынский флигель. Спиной к музеям Рерихов.

– Каких Рерихов? – слабо спросил Сюэли.

– Не важно, каких Рерихов, – шепнул незамечаемый всеми Ди. – Я тебе потом объясню, каких.

– Как выглядит эта коллекция?

– Две небольшие комнатки, много диковинных штучек, – отчеканил ребенок, подумав. – Эта коллекция не выставляется. Она… только хранится. Она даже не до конца разобрана. Даже про нее не принято говорить, если что.

– Если что?

– Если чего-нибудь. Не то Китай потребует ее назад, – важно сказал мальчик.

Сюэли поднялся с корточек.

– Я говорю вам совершенно ответственно: эта вещь принадлежит китайской республике. В остальном вы можете просить у меня все, что хотите.

– У меня несчастная внешность, – серьезно сказал мальчик с яшмой. – Русские сразу видят, что я китаец, а китайцы всегда тут же скажут по виду, что я русский. Нельзя ли это как-нибудь изменить?

– В ту или в другую сторону? – сосредоточенно спросил Сюэли.

– Э-э… я не знаю.

– Вот ты определись как-то сначала – и потом обращайся, – Сюэли написал ему на бумажке свой скайпнэйм.

– Напишу тебе, как меня зовут, – сказал мальчик и нацарапал иероглифами: An Tong.

– Как бы Антон? – заметил Сюэли.

– Не как бы, – подтвердил мальчик, – а прямо Антон.

У Сюэли была теперь шляпа. Он прекрасно в ней выглядел. Похоже было на… на что-то вроде Джона Лоуна из старого фильма. Во дворике Голицынского флигеля, где он зависал подолгу, пожалуй, не было ничего, что было бы сравнимо с ним в эстетическом отношении. Флигель был небольшим домиком недоброй славы, в тридцатые годы там были массовые расстрелы, отуда забирали людей, выводили и увозили в специально подъезжавшей черной такой машинке. Эту информацию Сюэли почерпнул из разговоров музейных работников. С тех пор как флигель отреставрировали и передали музею, на первом этаже находится Дальневосточный отдел, на втором – библиотека и античный зал, и шалит сигнализация.

– Ночной дежурный на ночь делает обход и запирает туалеты, – говорила озабоченно по телефону сотрудница, выскочившая покурить. – Почему туалеты? Потому что именно там кто-то ходит и вздыхает. Не знаю, вот Юрий Александрович рассказывал: обычное дело, приходишь в отдел Востока, там сумрак всегда, потому что полуподвал, и за перегородкой кто-то листает инвентарь. Ну, понятно, думаешь, это Светлана Измайловна, глава отдела, и спокойно садишься. Сидишь, работаешь, за перегородкой листают инвентарь, и вдруг понимаешь, что сегодня Светланы Измайловны никак не может быть, у нее нерабочий день, так что нет ее тут. Между тем, инвентарь кто-то листает, и звук этот продолжает доноситься. Кстати, в отделе вчера сработал датчик на перемещение. Ну, знаешь, та сигнализация, которая на двери, ее размыкаешь, если что, и есть еще датчик на перемещение внутри объема. Вот этот датчик сработал. Наши девочки, естественно, сказали: «Вот мумия полезла из угла…».

Сюэли стоял к этому моменту уже довольно близко и, чтобы скрыть интерес, завозился, как будто он закуривает. На самом деле он и не думал курить.

– Ну, есть одна мумия в зале, это не про нее. Кстати, у нас мумия не как в Эрмитаже, где они ее распеленали почему-то, нет, у нас спеленутая, нормальная. Но и в самом отделе, тоже в глубине зала они лежат, в ящиках. Немножко так передергивает, да, когда выезжают эти ящики, плавно, на шарнирах. Ну, ячейки, как в морге. Да. Так что у нас там есть кому инвентарь-то полистать.

– Коллекция не вся инвентаризована, то есть сотрудники, конечно, свои фонды знают, но не все до сих пор внесено в реестры. Днем там сидит милиционер и дневной дежурный. Не знаю, остается ли на ночь милиционер, я еще не понял, но ночью там точно сидит ночной дежурный, он же сторож, обычно это женщина. Окна во флигеле довольно маленькие, но пролезть можно. И поскольку там все равно по ночам вздыхают жертвы расстрелов и к этому все привыкли…

– Зачем ты мне все это сообщаешь? – резко спросил Ди. – Зачем мне знать про ночных дежурных и милицию? Каким образом меня это касается?

– Ди, я тебя умоляю. Мне же больше некого попросить, кроме тебя. Да, еще сигнализация… Я… я обязан увидеть театр теней. Я хочу убедиться, что он там есть, что у них хранится весь театр целиком. Ань Тун ничего не говорил про марионетки. Он их не видел. Это может означать, что театр вообще потерян, за исключением этого фрагмента. Ну, что ты на меня смотришь? Я ничего там не коснусь. Ладно. Если театр там, я возьму только несколько марионеток, для самой простой постановки…

– Не вздумай растаскивать национальное достояние. Пусть уж лежит все целиком, – насмехался Ди.

– Вспомни, как я попал в Москву. Зачем, почему я попал в Москву? Это судьба.

– Ага, нормальная такая судьба. Ты в прошлом рождении Будде свечку с трещиной, что ли, поставил, что у тебя в этом судьба такая?

– Я тщательно осматриваю свечу, прежде чем поставить ее Будде, – возразил Сюэли.

– Привычка тщательно осматривать свечу как раз и заложена в тебе опытом предыдущих рождений. Ясно, что некогда ты поставил Будде свечку с преогромнейшей трещиной, – улыбался Ди. – Все твои страдания…

– Как тебе будет угодно. И что?

– Представь себе, что театр есть. Сейчас, в музее, вещь под надежной охраной. Спрятана, не выставляется, никто не знает о ней ни хрена, этикетаж на нее отсутствует. Не надо метаться. Почему вообще театр мог попасть в запасники Пушкинского музея? Простейший вариант: твой дедушка благополучно прожил в России сорок лет, полюбил эту страну всем сердцем и в конце жизни передал сокровище музею в дар. И сейчас с удивлением смотрит на тебя с небес. На тебя и на твои отчаянные планы по совершению уникального подвига, который собирается выразиться в краже. Кармическая катастрофа какая-то.

– Не уникального, – поправил Сюэли. – Геракл воровал яблоки в садах Гесперид.

– Не слышал про такого, – невозмутимо солгал Ди.

– Второй вариант: его пристрелил первый же пограничный патруль. Среди офицеров кто-то оказался с головой, понял, что вещь может иметь огромную ценность, и добился, чтобы ее отослали в Москву. Здесь в неразберихе ее свалили в ГМИИ. Я спросил у Андрея, историка, ты знаешь его, как распределялись трофеи с того фронта по музеям сразу после войны. Он сказал, что такая вещь в принципе могла попасть на хранение в одно из трех мест: либо в Пушкинский, либо в Исторический, либо в Музей народов Востока, который в доме Лунина на Никитском бульваре, где тогда тоже уже это все собирали. А что если он частями попал во все три музея?

– Там никто не знает, что это. Марионетки лежат в безопасности. Сверху на них не каплет.

– Во-первых, на них, может быть, каплет, – закипая тихим возмущением, сказал Сюэли. – Ты ведь знаешь, как в Москве с отоплением, и водопровод все время прорывает… Во-вторых, в отличие от яблок в садах Гесперид, Императорский театр теней принадлежит Китаю.

– Давай так. Ты заканчиваешь учебный год. Защищаешь курсовую, отыгрываешь в капустнике. Выводишь на финишную прямую своих учеников из Института Конфуция. И только после этого садишься за ограбление со взломом, – предложил Ди.

– Ну помоги же мне!

– Кто ты по Зодиаку?

– Весы.

– Вот видишь, ты вообще Весы. Ну что тебе неймется?.. Хорошо. Ты заканчиваешь учебный год с достоинством посланца китайской цивилизации. Сдаешь все это на нормальные отметки. И все это время я думаю, что делать. Сейчас эта мозаика все равно еще не сложилась. Вот что: поезжай в поиск.

– Сейчас вот земля немножко оттает – и поеду.

Промозглым мартовским вечером Сюэли уныло брел от одного конца Красной площади к другому, разыскивая знакомый обувной ларек. Хотя ларька и не было, что-то подсказывало ему, что Ли Дапэн тут где-то есть, поэтому он притерся поближе к стрельцам, которые стояли у входа в ГИМ и фотографировались с прохожими.

Бойкая тетка в платке, не увидев поблизости никого, кроме стрельцов и еще царя, секунду поколебалась и спросила:

– Господа опричнички, а как тут пройти…?

Историки в костюмах стрельцов очень вежливо объяснили, но когда тетка ушла, довольно неласково посмотрели ей вслед и отметили со вздохом: «Ну вот, фашистами обозвали…».

Тогда Сюэли решился к ним подойти.

– …Да, и, ты понимаешь, пришлось отрастить бороды, потому что в то время без бороды могли быть только гомики, а если уж изображать стрельцов, то надо же нормально… – углубившись в интересный разговор с историками, Сюэли сам не заметил, как метелью намело на нем целый воротник из снега. Стряхнув его с плеч, он спросил:

– Скажите, а вы не видели тут такой ларек… как бы для чистки обуви? Он похож на маленький храм… китайский?

– Ты видел?

– Да, что-то такое…

– Видели ларек. И ларечек этот шел куда-то… примерно, знаешь, по Никольской…

– А он разве умеет ходить?

– Да, ларечек на курьих ножках, – обрадовались историки.

– Его хозяин тянет на веревочке обычно, когда переезжает, ты разве не знал? И он шел, беседовал с каким-то ученым, по виду – академиком, и они удалялись куда-то в сторону, знаешь, наверное, Черкасского переулка, где книжный…

– Не найти, – подумал Сюэли, и вдруг метель чуть-чуть улеглась, и он увидел ларек прямо перед собой, почти в двух шагах.

– Послушай, а как зовут этого сапожника? А то неудобно… – спросили еще историки. – Все-таки работаем практически друг напротив друга…

– Господин Ли. Ли Дапэн. Это… Могучий орёл.

– Это типа индейское имя, что ли? Могучий Орёл?

– Нет. Это из книги Чжуан-цзы. Да Пэн – это такая огромная птица… Когда она летит, она… Нет, не могу объяснить.

– Это навроде птицы Рух?

– Можно и так сказать, – вежливо согласился Сюэли.

– А какое место занимает эта огромная птица в тексте у Чжуан-цзы?

– Большое место. Она вообще занимает очень много места, эта птица. Просто она огромная.

– Ладно, короче, мы поняли. Если хотим врубиться, надо взять и почитать Чжуан-цзы в переводе.

– А что, есть русский перевод Чжуан-цзы? – Сюэли изумился до глубины души.

– Да, конечно, в сети лежит. А что тебя смущает?

– С ума сошли эти люди – решили переводить! – потрясенно пробормотал Сюэли.

– А что?

– Перевод, – он даже не знал, как сказать, – не передаст звуковое размышление, перевод только содержания – о чем это, но это хрен, ничего не дает. «Читать книгу» и «смотреть книгу» – это разные вещи, граматически по-русски «смотреть» неправильно, но по-китайски нормально – это раз. «Читать» – значит читать слухом.

У Сюэли от волнения съехала куда-то вся грамматика.

– Через свой глас, – он так и сказал – «глас», – лучше поймешь, о чем это, и это ведет к дальнейшему мышлению. Нет, размышлению.

Историки посмотрели на него с интересом.

– В историческом музее есть обломки от руин дворца эпохи Восточная Хань. То, что эти обломки нашли на территории современной России, мне о многом говорит, – Сюэли думал, как бы ему, собственно, подступиться к ключевой мысли. Ли Дапэн кивал и не торопил его. – У нас на эти обломки смотрели бы другими глазами. Как вы относитесь к тому, что в музеях хранится множество вещей, как бы… стронутых с места? Часто и сакральных, – осторожно добавил он. – Если все они вдруг однажды ночью соберутся восвояси и поедут по местам, будет большой переполох.

– Несомненно. Вещи – это только вещи. Какая разница, где они хранятся? Где что лежит, как оно зовется?

– Нет, разница есть. А вот если могилу…

– А-а, ну, если могилу… родным и соотечественникам покойного это едва ли придется по душе.

– Так очень часто то, что выставлено в музее, стояло прямо на могиле или лежало… в могиле. Или вкопано было рядом. Или не рядом, но в честь. Могилы, святыни… – долбил свое Сюэли. – Сакральные предметы, реликвии… Вот чем занимаются в поиске, как я это понял? Поднимают из земли все, что там лежит, определяют, куда это принадлежит, и разносят по местам.

– В высшей степени достойное занятие, – заметил Ли Дапэн.

– Но если в нашей семье хранилась реликвия. Если ее отобрали у нас. Если мой дед, который ею занимался, исчез, а я больше всех похож на него… по характеру. Разве я не должен что-то предпринять, чтобы вернуть утраченное?

– Тащить бодисатву помыться – зря утруждать божество. Не зря ли ты обременяешь себя заботами, не напрасно ли беспокоишься? Из того, что твой дед занимался чем-то, вовсе не следует, что ты должен лезть туда же в петлю. Ты вне всяких сомнений должен был бы вернуть то, что отобрали лично у тебя, а что принадлежит притом всей стране. У тебя что-нибудь отобрали?