Текст книги "Цветы корицы, аромат сливы (СИ)"

Автор книги: Анна Коростелева

Юра и Алена из Ижевска заглянули как-то к Сюэли в блокнот и вызвались ему помочь.

– Косяк – это не только ошибка. Это еще папироса с марихуаной. Тушняк – это тушенка вообще-то. И потом, вот это – ну что ты такое написал: аллах = христос? Ты бы еще написал, что Шива и Ктулху – это тоже христос. С маленькой буквы. Подожди, давай мы тебе сейчас все продиктуем…

Вскоре в блокнот было много чего записано.

Леша, проходя мимо, заглянул через плечо Сюэли в блокнот и прочел:

«Ёжик – народное название казанского уазика-буханки – по двум буквам ЁЖ у нее на боку, оставшимся от ободранной надписи со словом молодЁЖный.

Кораблёт – квадроцикл, на котором ездит Кораблёв Александр Михайлович, начальник любанской экспедиции. Пример: О, затрещало в лесу, Кораблёв на кораблёте пролетел».

– Вы бы лучше чему-нибудь нормальному человека научили, а не только стебаться.

– Ну, мы не виноваты, что Кораблев на квадроцикле рассекает…

– Ты начинай свои дела-то продвигать, – посоветовал Леша Сюэли. – В отрядах спецов по Второй мировой много – многие и по Дальнему Востоку рубятся. Ты по вечерам от костра к костру походи, поспрашивай людей. Информация может быть какой угодно…

– Я чего-то замертво падаю, – сокрушенно сказал Сюэли, – по вечерам.

– А, ну это да, бывает… с непривычки.

– Ты представляешь, я думал, что мы с тобой еще найдем время порепетировать нашу сцену из капустника, с кун-фу.

– А, сцену мордобоя? Ну, давай.

– Ты что, ты что, сил нет! Я же говорю: к вечеру про кун-фу даже подумать тяжко.

– Ну, попробуй сегодня добрести вечером до Казани. Это большой отряд, кто-нибудь там возьмет на заметку твой вопрос, направит, может, к кому-то.

…Вечером у костра обнаружилось, что Сюэли не знает легенды о граде Китеже.

– Нет, я только знаю Кижи. Про них есть текст в учебнике Лариохиной. Это не то?

– Это другое. Это город, который в XIII веке при наступлении хана Батыя, по легенде, ушел на дно озера Светлояр. На севере нижегородской области.

– И с тех пор?.. – поинтересовался Сюэли.

– И с тех пор там все круто, аж зашибись. Под водой слышны колокола и все прочее.

– По легенде, он поднимется со дна озера, когда… не помню что.

– Когда грехи какие-то накопятся и что-то там перевесят.

– Не, это ты загнул. Там какая-то другая концепция. Говорят, что кто чист душой, может увидеть под водой этот град Китеж и как там посадский люд ходит, переговаривается…

– Да кто чист душой, тот прямо может туда нырять.

– С тех пор археологи нашли там, в сорока километрах, реальные остатки древнерусской крепости XIII века. Которая вполне некоторые упоминания Китежа в летописях ставит на твердую почву, и без мистики.

– С тех пор выяснили океанологи, что какая-то там нижняя терраса в котловине на дне озера резко ушла вниз как раз ровно восемьсот лет назад, то есть во времена Батыя. Как по-писаному.

– Слушайте, ну хватит-то нагонять-то уже… дури всякой.

Чтобы примирить всех, Сюэли рассказал о затерянной долине Улин, которую также нельзя целенаправленно найти, можно попасть туда только случайно, хотя известна конкретная провинция и место, где ее следует искать. Там тоже люди живут на старинный лад. И, что интересно, они тоже не от хорошей жизни укрылись там, а от Циньского переворота. Туда попадали пару раз случайно какие-то рыбаки, дровосеки. Отчеты их не вполне сходны между собой. Правда, что очень странно, поэт Тао Цянь утверждает, что люди из Персиковой Долины одеждой похожи на иноземцев и со светлыми волосами. Но это уж я не знаю, – заключил Сюэли. – У нас часто, когда говорят, что человек со светлыми волосами, имеют в виду светло-черный цвет, если можно так выразиться.

– Надо бы этого поэта Тао Цяня расспросить, – заметил кто-то.

– Невозможно, – коротко отвечал Сюэли. – Жил в четвертом веке.

– У нас, – сказала Надя Прянишникова, – когда создавалось в конце сороковых годов Рыбинское хранилище, ушло под воду больше ста деревень, четыре монастыря и, главное, город Молога. Изначально это не планировалось, по крайней мере, в таком масштабе. Там частично людей эвакуировали, переселили, человек триста отказались куда-либо переселяться, и их затопили, – короче, всю эту огромнейшую территорию залило, и она исчезла под водой. А город Молога при этом, надо сказать, был известным в истории городом, ну, как Суздаль или Ростов… об основании Мологи где-то там упоминается, Юрий Долгорукий ее кому-то передал, ярмарки там каждый год огромные устраивались, знаменитые… короче, не просто так себе город. И вот эта Молога на дно ушла. Прямо в Борке у нас живут мологжане, которые оттуда переселились, они могут рассказать, как у них там что было, как улицы выглядели… И Молога – это ещё самый крупный город, а мелкие? Причем во время засухи, когда несколько подряд засушливых лет, уровень воды резко падает, и эти затопленные деревни и города показываются из-под воды. Видны руины храмов, остатки зданий… ну, деревенских домов-то не видно – они низенькие и уже разрушились, а вот монастыри показываются тогда из-под воды и торчат. Очень страшно, на самом деле, очень жуткое впечатление. Вообще-то на карте водохранилища отмечено, где какой монастырь, в каком месте он под водой находится, – это и для судов, чтобы не сели на мель, но поскольку их видно там, под водой, сквозь воду, то и для туристов их отмечают. Мы как-то на лодке плавали с человеком, который знает водохранилище хорошо…

Подошли знакомые Сюэли из Тихвина и ребята из Колпино-Сити. Поскольку по дороге они пели песню про танки, они заразили ею всех. Даже Сюэли, который песни этой не знал, скоро уловил ее посыл – что в любом месте, название которого в шестом падеже состоит из трех слогов с ударением на второй, могут оказаться танки. Когда спели о том, что Лондон и Пекин стоят как выставка руин, Серега Малышев заметил некоторую интернациональность состава группы и хотел слегка извиниться.

– Ничего. Из песни слова не выкинешь, – добродушно сказал Сюэли.

– А ты вообще какие-нибудь русские песни знаешь?

– Да, некоторые.

– Слушай, а ты кто вообще по специальности?

– Словесник, – подумав, сказал Сюэли. Упомянуть кристаллографию он не решился. Вероятно, его научный руководитель, Вадим Сергеевич, был бы с ним в этом согласен.

– В смысле, филолог?

– Ну, слово «филолог»… слишком обязывает. По-китайски – так это даже звучит нескромно. Ну, как сказать о себе – «я великий ученый и все уже постиг».

– Понятно. Я, кстати, знал одного парня, филолога. Он все хотел проехать малыми дорогами между Москвой и Питером и выяснить достоверно – где же все-таки заканчивается шаурма и начинается шаверма.

– Нет, я занимаюсь… более частными вещами, – легко сказал Сюэли. – К столь глобальным проблемам притрагиваться не отваживаюсь.

Сюэли хотел уже попробовать завести разговор о своем дедушке и собирался с духом, когда кто-то из казанского отряда начал рассказывать сагу о превратностях войны.

– Я тут искал по архивам сведения про одного бойца, наши из краеведческого музея попросили, и такую историю накопал – просто отрыв башки. Значит, этот младший лейтенант Василий Одинцов, которым я занимался, был родом из Козельска, в начале войны сразу был призван, воевал сначала в Подмосковье, но не в этом дело. Дома у них осталась бабка, то есть его мать. У нее, значит, были две взрослые дочери, внучка и сын. И всех их она растеряла – всех куда-то войной раскидало. Кто где находится и что с кем происходит, узнать ей так до самого почти сорок четвертого не удавалось. До войны одна дочь училась в Ленинграде, другая в Пскове была замужем за местным инженером, и вроде бы они с дочерью успели куда-то эвакуироваться… И, в общем, эта бабка в самом начале войны, – я нашел письма, – посадила у себя на окне в горшках четыре березки. Назвала их по именам, значит, этих детей и внучки и начала за ними ухаживать. Cимпатическая магия. Сначала все было хорошо, потом березка, названная именем Иры – это дочка-студентка в Ленинграде, стала что-то болеть, покрылась какими-то лишаями или что-то у нее корни гнить начали… короче, плохо стало березке. Мать, значит, заволновалась, стала поливать ее, там, каким-то лекарством, выяснять про болезни деревьев… в общем, выходила березку. Что интересно, в то же время, как оправилась эта березка, Иру каким-то чудом и прямо в последний момент вывезли Дорогой жизни. Потом все было ничего. Потом у березки под названием Нина – это внучка, – стала сохнуть верхушка. Бабка заметалась, стала эту березку окучивать-поливать-пересаживать, не знаю, – словом, привела в норму. Выясняется, что ее внучка в то время болела сыпным тифом и выздоровела, причем документы про тиф я нашел отдельно, а письма отдельно – то есть сами они даже и не знали, что все эти даты совпадают. Думаю, я первый, кто все это сопоставил. И тиф – это самое серьезное, что с ней случилось за всю войну. Потом, значит, Васина березка чего-то стала клониться долу… в январе 43-го года. Это мать их все записывала. Она еще вела дневник. Короче, вы поняли – это время, когда Одинцов попал в госпиталь. Бабка выходила всех… на расстоянии, и на все на это у меня есть документы. Я предупреждал – снос крыши полный. После войны Вася и Ира вернулись в Козельск. Березки эти все после победы мать высадила в палисадник. Убедилась, что все благополучно – и высадила. И вот лейтенант Одинцов, который благополучно пережил войну, вернулся и уже работать начал там, в Козельске, на механическом заводе, через три года после войны погиб по совершенно дикой случайности. Как вы уже, наверное, поняли, перед этим так называемую Васину березку не то бурей сломало, не то топором кто-то по пьяни рубанул, не то соседские дети играли – сломали… не важно, не суть. На другой день какая-то авария в цеху – никто не погиб, только Одинцов – насмерть. Это когда кончилась война и уже можно было расслабиться.

– А бабка – ведьма, что ли, была?

– Да ну, какая ведьма? Учительница младших классов. Интеллигентный человек, образованный.

– И это все документально подтверждается?

– Абсолютно, вплоть там где до дня, где до недели. Хотите верьте, хотите – нет…

– А почему она для зятя, мужа дочери, не посадила тоже березку? Это было бы логично.

– А она, видимо, могла «держать связь» только с кровными родственниками.

– Это что – карликовые какие-то березки, что ли, были – как они в горшках на окне росли?

– А обидно так – загнуться по такой причине…

– Я не думаю, что это прямо причина. Это все равно бы случилось. Березка – это просто индикатор состояния.

– Несчастья за человеком идут, равняя север и юг, – сказал Сюэли задумчиво.

Все замолчали и посмотрели на него.

– Как сказал поэт Ван Ань-ши, – добавил Сюэли, чтобы заполнить паузу.

– А к чему он это сказал? – полюбопытствовала Надя. – То есть в каком контексте?

– Требует большого исторического комментария, – извинился Сюэли.

– Ничего. Времени до фига, – сказал Серега Малышев.

– Звучит так:

 
Напрасно правитель велел казнить художника Мао Янь-шоу.
На лучшей картине не передашь осанку ее и лицо.
 

Ну, это я потом объясню, там… в общем, была история. Это «Песнь о Мин-фэй», Ван Чжао-цзюнь.

 
…Ушла, и сердце ей говорит: вернуться назад нельзя.
Увы, ветшают в дальней глуши одежды большого дворца.
За десять тысяч ли о себе всегда сообщит одно:
Над войлочным городом тишина, и мне совсем хорошо.
Пошлет письмо, мечтает узнать про жизнь на юг от застав.
Уходит, проходит за годом год, а гуси все не летят.
 

– Почтовые гуси, в смысле, – пояснил Сюэли. – Это значит, нет письма. Ну, я сейчас сразу все объясню.

 
И ты не знаешь,
Как здесь, во дворце Длинных Ворот, А-цяо навек замкнут.
Несчастье за человеком идет,
равняя север и юг.
 

После этого он по требованию компании целый вечер рассказывал про Мин-фэй и А-цяо.

– И зачем я только об этом начал, – попрекнул он себя, усталый, заползая под полог палатки. – К делу совсем не идет.

Но наутро его знали и с ним здоровались все.

С утра с другого берега речки Смердыньки, из череповецкого отряда, доносились ритмичные удары африканского тамтама. Холод был нечеловеческий.

– Блин, если это не прекратится, я им туда лимонку закину, – отчетливо сказал Саня.

– Лимонка – это бабочка? – сонно спросил Сюэли.

– Да, блин, лимонка – это бабочка, – сказал Саня. – А гранаты – это такие фрукты субтропические. Вот поговоришь с утра с инопланетянином – и, знаешь, даже злость пройдет.

– Лимонница – это бабочка. А лимонка – это ручная осколочная граната Ф-1, радиус разлета убойных осколков двести метров. Кстати, ты сегодня дежурный по кормежке на раскопе, – сказал Сюэли Леша. – Тебе остающиеся в лагере дежурные соберут рюкзачок с продуктами, тушенку, там, картошку, и ты из них днем…

– Не надо. Я сам соберу продукты. А то не известно, что там они… как это готовить, – пробормотал, понемногу просыпаясь, Сюэли. – Можно я сегодня с утра покопаю?

– А инструктаж помнишь?

К удивлению Леши, Сюэли повторил инструкцию дословно, даже вместе с фразой «за тех дураков, кто сперва дергает, а потом думает, выпили уж давно». Леша пожал плечами и вручил ему лопату.

– Но днем – ты понял? – у тебя котелок должен кипеть… на огне. Потому что подвалят все голодные. Не волнуйся, если ты, там… готовишь не очень – все сметелят.

– Я отличный кулинар, – заверил Сюэли, все еще не вполне проснувшись.

– Я – отличный водитель, – с издевкой напомнил Леша фразу из «Человека дождя» и ушел.

Сюэли поглядел в рюкзачок, собранный дежурными, покачал головой, поворошил продукты рукой и что-то туда добавил. Всю первую половину дня он самозабвенно копал. Распаковывать взятые с собой продукты он не спешил. Когда ему напоминали, что вообще-то скоро обед и пора чистить, что ли, картошку-моркошку, он спокойно говорил: «О, у меня все будет готово, не беспокойтесь. Я приготовлю очень быстро». Так повторялось раза четыре. Потом он вроде бы ходил разводить огонь под котлом, но вскоре снова спрыгнул в раскоп. Потом все пошли мыться к обеду, в уверенности, что и Сюэли бежит доводить до ума начатое и заправлять чем-то свой кипяток. Через полчаса Сюэли был еще в раскопе, что подошедшие Леша и Саня отметили с прохладным недоумением.

– Привет! Сейчас десять человек бойцов тебя съедят. Мы же жрать подвалим сейчас. Чего ты тут застрял – нашел что-то?

– Нет, просто тут прибегал командир и велел расширяться и углубляться, – сказал Сюэли, утирая пот со лба. – Ну, и вот я расширяюсь и углубляюсь.

– Поздравляю. Это тебе встретился Толя Медляков, – заржали Леша и Саня. – Ну, что? – молодец ты, дисциплинированный. Только если ты каждый раз, как встретишь Медлякова, будешь расширяться и углубляться, ты прокопаешь шар земной. До Австралии.

– Понимаешь, Толик – «демон войны». И, как бы выразить специфику, ему для поиска не жалко ни себя, ни, что характерно, других.

– И главное – он всегда говорит вот эти два слова.

– А он тебе больше ничего не сказал?

– Нет.

– Странно. Он вообще тот еще грузовик.

– Как – «грузовик»?

– Ну, грузить любит. А у тебя сейчас задача совершенно другая. Там вода в котле закипает – по-моему, кипела уже.

«Нет проблем. Мне почти не нужно времени», – сказал Сюэли и действительно за полторы минуты приготовил свое блюдо. Раскладывая его по мискам, он осторожно сказал:

– Вы не будете возражать – я приготовил бобовую лапшу в гуандунском стиле, с грибами сян-гу?

– А у тебя не будет жуткого культурного шока и душевной травмы, когда твою лапшу будут трескать с майонезом, заедая хлебом с салом? – сказали ему в ответ. – Нет?

И лапша тут же была сметена подчистую.

– Тебе не говорили еще? – спросил Саня. – На этой неделе будет посвящение в поисковики.

– А чего делать надо? – спросил Сюэли, налегая на лопату.

– Ну, там, бег с препятствиями, эстафета… типа олимпиада. В общем, фигня всякая. Я в начале девяностых стал в поиск ездить. В мое время в поисковики посвящали лопатой по спине и бутербродом с крошеным толом. Это горечь убойная, – пояснил Саня. – Ладно, я пойду полосить немножко, – и он повернулся, чтобы уйти.

– Извини, я чувствую себя тут… таким балластом в некотором роде. И на куртке у меня написана… ну, херня, и песен я правильных не знаю, и слов я половины, наверное, не понимаю…

– Не, нормально. Ты человек хороший и копаешь хорошо, а все другое неважно, – сказал Саня и ушел.

Утром Сюэли проснулся оттого, что адски замерз. Ему даже показалось, что у него волосы примерзли к чему-то. Но оказалось, просто в молнию спальника попали. По ту сторону речки мерно ухали тамтамы. Ледяными пальцами он потрогал ледяной нос и спросил:

– А вот «катюша» называется от женского имени Катя, да? А «зинитка» называется по имени Зина?

– Зена – королева воинов, блин, – забурчал Леша, переворачиваясь. – Зе – нитка, блин. От слова «зенит». Это воображаемая точка на небосводе, ровно над головой. Высота над горизонтом – девяносто градусов. Это потому что зенитка бьет вверх. У нее круговой обстрел и очень большой угол возвышения, поэтому ее и использовали… Э, да ты же еще не проснулся! А, блин, вопросы задает.

– Знаешь, даже когда спишь на двух пенках… – начал Сюэли, пытаясь подобрать слово, которое описывало бы это состояние.

– Дубняк недетский, да. Это потому что спать лучше всего на надувном матрасе. Но и на нем за ночь можно окочуриться.

– Нет, я не жалуюсь, – поспешно сказал Сюэли. – Просто я из Гуанчжоу, у меня дома ничего теплее ветровки никогда не было. Там…

– Зимой апельсины, я понимаю, – хмыкнул Леша. – В феврале цветут абрикосы, по ним порхают попугаи. Величиной почти с собаку.

– Ну, не совсем так, но…

В тот день ижевские нашли близко от поверхности личную вещь, карандаш, начали копать в том месте, надеясь найти верховые останки. Прибежал Медляков, понюхал воздух и распорядился расширяться и углубляться, после этого работа закипела, и ажиотаж вокруг ямы к обеду разросся уже большой. На краю раскопа сидел Сюэли со смурным видом, он напевал то «bie de na yang you», то «откинь все тревоги, не стой на пороге» и не трогался с места. Когда пришел Леша, он бросился к нему и отвел его в сторону.

– Зачем они копают здесь? Здесь же ничего нет! – воскликнул он.

– Ну… надеются найти, – пожал плечами Леша.

– Здесь, где они надеются найти, – пусто! – горячо заверил его Сюэли. – А зато вон там, в десяти шагах отсюда, надо копать, там что-то есть.

– С чего ты это взял? Ты там что… ты находил там что-то?

– Нет. Я сейчас приду, – промямлил Сюэли.

Леша успел забыть о странном расположении духа Сюэли, когда тот вернулся и черными от грязи руками протянул ему полуистлевший планшет, весь в земле.

– Где? Где ты это взял? – подорвался с места Леша.

– Я же говорю: вот там, в десяти шагах…

– Пошли.

Оказалось, что Сюэли выкопал прямо руками потемневшую теменную кость, как будто обросшую изнутри паутиной, и планшет именно в том месте, про которое раньше и говорил. Кость он оставил лежать, где была, и там же завязал на дереве бандану. Леша пощупал все вокруг этого места, хмыкнул, окопал ножом, сказал «Ё-моё», – и остальное уже было делом техники. Сюэли точно указал на верховые останки.

– Как ты его нашел?

– Нашел я очень легко, только объяснить не могу – я слов таких по-русски не знаю.

– Понимаешь, этих верховых, почти истлевших, по лесу разбросанных – очень трудно искать. Труднее найти верхового, чем мародерскую воронку.

– Вот и… я очень рад, – сказал Сюэли. – И еще раз могу повторить: в том месте, где начали искать перед обедом, совсем ничего нет. А что такое мародерская воронка?

– Это вот что, – сказал Леша, снимая ножом дерн вокруг места находки, – Мародеры, то бишь «черные», ищут в воронках немцев, потому что на них снаряжение, там возможны именные кинжальчики, перстни СС «За Крит», Железные кресты и другие приятные вещи. А в воронки после войны деревенские – ну, чтоб просто трупы по дорогам не валялись, – скидывали и наших, и немцев. В общем, мародеры осушают воронки помпами, смотрят-копают, кости, или «мослы», как они их называют, им не нужны, значит, копают они только из расчета на ценности. Все костные останки летят в отвал, затем, если по снаряге видно, что тут наши, то они кое-как заваливают воронку, а чаще просто оставляют как есть. Потом воронку быстро обратно затапливает дождями и выкачанной водой. И потом, со временем отвал порастает травой. Потом, если на воронку натыкаются поисковики, они проверяют отвалы, кости – ну, и начинают поднимать со всей тщательностью. И молятся, чтоб это были наши, а не немцы, по костям не видно. Наконец, если пошел наш хабар – «ф-фу, все нормально, наши». Если немецкий – оставляют как есть. Воронку, конечно, обрабатывают объединенными усилиями – понятно сразу, что не над одним работаешь, а сразу почти с гарантией человек пять-семь поднимаешь. Это, кстати, называется «упасть на воронку» – когда дружно берутся за осушение и подъем воронки.

– И что – снова откачивают воду помпой?

– Да, – усмехнулся Леша. – Называется – человекопомпа. У черных они электрические, а у нас – человек надевает бродни, спускается в воронку и подает оттуда ведра с водой, а их по цепочке выливают. А потом быстро-быстро копают воронку, пока обратно не затопило – землю подают сидящим на отвалах, они ее перебирают.

Поиски в прежнем месте свернули, и вечером к няндомскому костру приходили подивиться на Сюэли, расспрашивали его, он застеснялся и замкнулся в себе.

– Не, ну, понятно – человек не хочет говорить, это ж наверняка какая-то мистика была – не очень-то расскажешь. Действительно, иногда и слова подобрать трудно. Не то видение, не то как под руку кто толкнул…

– Да конечно! Ты не бойся, что не поверят. Много есть поисковых баек про то, как «солдат сам руку протянул» – во сне ли, или просто как озарение – иди туда, ткни здесь.

– Ну вот смотри – была же история про девушку, которая в первый раз в поиск приехала. Прикорнула днем у раскопа и увидела бойца, в форме времен войны, что ее манит за собой, и руку ей сжатую в кулак протягивает. Она резко очнулась, встала, сама не зная куда, пошла – та же местность, что и во сне, деревья те же. И вдруг как стукнуло, она – щупом в землю, нащупала бойца. Лежит, и в руке зажат был медальон, в кулаке прямо.

Из деликатности Сюэли больше никто не расспрашивал, а стали рассуждать о том, что в поиске постоянно такое бывает.

– В прошлом году рассказывали череповецкие про высоту одну, островок на болоте. По ней во время боя тогдашнего прокатилось несколько волн туда-сюда. И будто бы сгиб на ней взвод с единственной противотанковой пушечкой, не успевший за своими.

– Нет. Оставленный прикрывать отход медсанбата.

– А, ну вот. И с тех пор поисковики иногда в поисках по лесу встречают этот угор, но даже по джи-пи-эске не могут его потом найти. И жутко на нем. Потому что если ближе к вечеру, или ночь – идешь, и даже летом снег хрустит под ногами, и раздаются выстрелы, крики и скрип пушечной станины.

К Сюэли подсела Надя.

– Я, кстати, думала тут о духах, – сказала она, – и почему такая однообразная мистика у поисковиков. У черных, может, больше на эту тему, но они в лесу с корыстными целями. Ищут, кости отбрасывают, иногда даже черепа на ветки надевают. Тут может что-то и не совсем хорошее с ними происходить. А у поисковиков и у духов пропавших солдат одно желание с разных сторон – солдаты хотят найтись, поисковики хотят найти. То есть как по обе стороны барьера стоят и руки друг другу протягивают. И говорят, что те, кого ты поднял, потом с тобой всю жизнь, и помогают даже в чем-то. Правда, об этом говорят скупо. Ну, не за этим же едут, а чтоб мужиков похоронить по-человечески, правильно?

В это время за деревьями зашуршало, и к костру вышла лиса. Она села и посмотрела на бойцов укоризненно.

– О! – сказал Сюэли.

– Лис тут полно, – заметил Леша. – Только они почему-то мелкие какие-то… Может, местный вид какой?..

– Кормить надо лучше, – предположил Сюэли.

– Они и так из продпалатки крупу тягают. Ничего не боятся – как собаки. Чего смотришь, рыжая морда, наглая?

– Не надо. Дайте ей что-нибудь, – тихо попросил Сюэли.

– Ну, сегодня твой день. Как скажешь. Ну, дай ей сам что-нибудь. Дай тушенки, там есть… – заговорили бойцы.

Сюэли подманил мелкую местную лису тушенкой и увел ее из круга света, падавшего от костра.

Когда он вернулся, у костра продолжался разговор про непознанное, и Серега Малышев из Тихвина начал рассказывать байку, которую вспомнил, увидев лисичку. Малышев был погранец-дембель, служил он под Благовещенском и с тех пор заинтересовался историей своих войск.

– Вот я читал такую телегу – погранцы наши чего учудили, в конце войны дело было, году в сорок четвертом, такой нелепый отмаз закатали – рак мозга… Типа шпиен, не то японский, не то китайский, под лису маскировался. Так еле они его повязали. Только с собакой – ее-то хрен наколешь – нюх! На минуточку так – гонялись за нарушителем, прикинувшимся лисой, дня два, и повязали они его только верстах в тридцати в глубине своей территории… Ну, им пришлось по этому поводу писать рапорт, и вот тут поперли такие подробности – мама не горюй…

– А где читал? – сквозь общий хохот напряженно спросил вдруг Сюэли.

Серега загасил окурок о подошву.

– А ты че, интересуешься?

– Да, если можно…

– Добро, заезжай ко мне, в Тихвин, покажу документик этот любопытный, у меня копия хранится.

– Обязательно, – с жаром сказал Сюэли. – Обязательно. А Тихвин – это далеко? Это на Дальнем Востоке?

– Тихвин – на питерской трассе. Слушай, ты что – не знал, где Тихвин, и готов был ехать куда угодно, хоть на Дальний Восток, что ли?.. Тебе серьезно так сильно это нужно?

– Очень нужно, – сказал Сюэли.

Серега пожал плечами, но твердо пообещал взять Сюэли с собой, когда будет возвращаться домой.

Когда казанский отряд поднял горелые останки, верховые, Сюэли как раз относил бронницким забытый в лагере сухпаек и случайно шел мимо. Подошел поздороваться. С Казанью в тот день работал Саня, он подозвал его и повел показывать останки, чтобы Сюэли знал на будущее, как такие останки выглядят.

– В плане опознания случай – почти что безнадега. Единственное, что уцелело, сейчас увидишь, – закатанная в плексиглас фотка. И нет медальона никакого. Надежда слабая, что хотя бы род войск удастся выяснить. Если только сейчас парни еще чего-нибудь там не нашли.

– Я никогда не думал, что плексиглас – это материал, который не горит, – сказал Сюэли.

– Не, гореть-то горит, и очень хорошо. Но иногда остаются неповрежденными участки формы, и на одном из них эта фотка и сохранилась.

Под елками было раскопано.

– Нет ничего при нем, кроме этого снимка, – единственная зацепка – фото девушки. Но это, конечно, шанс мизерный… – тяжело дыша, проговорил боец, вылезший из ямы.

Когда Саня уже показал Сюэли все косточки и объяснил, что вот – бедренная, а вот – подвздошная, и как чего отличить, дошло дело и до фотографии. Со снимка на Сюэли смотрела пронзительно красивая китаянка. Он сглотнул.

– Но… это только половинка фотографии, – объявил он неожиданно. – Отрезанная.

– Ну… да, – присмотрелся Саня. – Ну и что? Что есть, то есть.

– На этом фото было два человека. Советский командир, танкист, и вот эта китайская девушка.

– Что? – к ним подсели казанские. – Что, говоришь, было на этом снимке? Где был весь снимок целиком?

– В экспозиции Музея военной истории в Ухане, – проговорил Сюэли, морща лоб. – Я запомнил эту женщину, она очень красивая. Трудно забыть. Но больше не помню ничего. Там была витрина… нет, целый зал был… по советским воинам-интернационалистам.

– Дорогой ты мой!.. – сказал Саня.

– А больше ничего тебе помнить и не надо, – заверил его Кораблев. – Дальше мы сами пески взроем. Всё. Женька, дуй в Любань, найди инет. Может, экспозиция музея в сети представлена.

– Блин, танкист, воевал в Ухане, фото есть в музее… Да можно считать, что по таким признакам боец опознан гарантированно! – Саня хлопнул Сюэли по плечу.

– Там та же самая фотография. Только сильно увеличенная, – взволнованно подтвердил Сюэли. – Но если это танкист и он горел в танке, то как его останки могут быть верховыми? А где танк?

– А танки – после войны на железо порезали. Горелых танкистов я сам поднимал под Тихвином у деревни Остров. Бои первых чисел декабря сорок первого. Они до города километров десять не дошли. Нарвались на минные поля. Оставшихся покоцали немецкие зенитки. Так вот там было то же самое.

– А как же вы распознаете, что это именно танкист?

– Ну, иногда бывает клочья комбеза и, там, остатки шлема кожаного, командирского. А бывает, что выкапывают петлицу с ромбиком и силуэтом танка.

– Но раз понятно теперь, что он танкист, – почему его не найдут по спискам без вести пропавших офицеров?

– А он от младшего лейтенанта может быть – дрова войны, хрен их всех высчитаешь. Если б знать, что он капитан-майор, допустим, – уже проще гораздо…

Через сутки Женька Кудряшов, посланный в Любань, вернулся с исчерпывающей информацией, выписав все, что нужно.

– Значит, так. Зачитываю: «В конце тридцатых годов советское правительство проводило так называемую операцию „Z“: оказывало военную помощь китайцам против японцев, посылало танки-самолеты-артиллерию, и некоторое количество военных специалистов, которые принимали участие в действиях против японцев. Многие там погибли, многие вернулись. В августе 1938 года была создана на базе советской техники первая в истории китайской армии механизированная дивизия. Артиллеристы с крупными партиями орудий прибыли в Китай в апреле 1938 года. Они многое сделали по организации и обучению орудийных расчетов, а офицеров-артиллеристов и офицеров-пехотинцев – основам боевого взаимодействия. Инструкторы артиллерии, как и инструкторы-танкисты, принимали непосредственное участие в боевых действиях».

– Ну, это я тебе бы и так сказал, – перебил его кто-то из историков. – В Ухане памятник стоит… советским танкистам.

– Погодите. Теперь по делу. Конкретно капитан Николай Иванович Стрепетов хорошо воевал против японцев…

– …погиб под Любанью, – сказал Леша. – 60-я отдельная танковая бригада. Охренеть.

– Погоди. Так что те даже дали ему прозвище Красный Тигр. Знаменитый Красный Тигр, не помню как по-японски, – простой советский танкист, выпивший им пять цистерн крови, чья голова была лично оценена командующим сухопутными войсками в мильон иен.

– Красный Тигр? Слушайте, а разве такое бывает? – спросил кто-то из девушек.

– Если этот мужик на своем Т-26 спалил полсотни японских машин – вполне, – сказал Женька.

– Красный Тигр же, точно! – подтвердил Сюэли, вдруг досконально вспомнив рассказ экскурсовода в Ухане.

– Дальше. Познакомился-влюбился-женился в этот же период на китаянке. Это все довольно известная история в Ухане, как оказалось. Когда возвращался в Союз, жена не смогла с ним уехать, престарелые родители не давали, надо было заботиться о них. Началась война, он уехал, не успел их забрать или не смог. Ну и вот. Экспозиция музея частями есть в инете, и я распечатал… вот эту… фо-то-графию…