355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Коростелева » Цветы корицы, аромат сливы (СИ) » Текст книги (страница 1)
Цветы корицы, аромат сливы (СИ)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 19:18

Текст книги "Цветы корицы, аромат сливы (СИ)"


Автор книги: Анна Коростелева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Анна Коростелёва

Цветы корицы, аромат сливы

I. Гуанчжоу – Москва

– Если слишком много народу, он ведь показывает, что перегрузка? – сонно спросил какой-то студент, вбиваясь в университетский лифт.

– Нет, у него автоматически включается программа самоуничтожения, – отвечал голос с легким акцентом из глубины лифта.

– Вэй Сюэли! – радостно среагировала нахлынувшая в лифт толпа.

– Привет, ботаники! – вежливо отвечал тот же голос.

Это и был, собственно, Вэй Сюэли из Гуанчжоу.

Студент Вэй Сюэли () был в рамках государственного университетского проекта отправлен на некий срок в Москву случайно, в результате путаницы в бумагах. Его отлет был столь внезапным, что он даже не успел переодеться и, как играл в студенческом спектакле, так и прилетел в Москву в одежде Линь Чуна из какого-то пародийного вздора, который они ставили на сцене. Румяна он стер в самолете, но переодеться было невозможно, потому что старинный костюм был очень сложным, и потом, Сюэли боялся его запачкать. Но в Москве было настолько мало людей, что он даже удивился, – там не было практически ни одного человека, так что его, можно сказать, никто не видел. Таким образом он вошел под огромный красный транспарант «Или учись, или до свидания. Д. А. Медведев» во втором гуманитарном корпусе и предстал на тестировании в Московском университете. Хотя он был жертвой бюрократической ошибки, он сделал вид, что все в порядке, поскольку был патриотом и не хотел обнаруживать, что у него на родине что-то не так. Раньше он изучал китайскую классическую литературу, но теперь оказалось, что он специализируется в кристаллографии. Через два дня он позвонил домой в Гуанчжоу; подошла тетушка Мэй и сказала, что бабушка в больнице и что она пока торгует в лавке. Вэй Сюэли объяснил, откуда он звонит, но на том конце было плохо слышно из-за ветряных колокольчиков, – у бабушки был магазинчик этих изделий.

О местной культуре Сюэли знал очень мало, правда, он видел однажды русский фильм, довольно странный. Ему запомнилось только, как там собирались оцифровать информацию из чьего-то мозга, чтобы перевести ее в электронном виде в компьютер.

Когда Сюэли заполз в темную каморку, которую ему выделили в общежитии, он понял, что до перевода мозга в компьютер тут еще очень далеко. В Гуанчжоу у него была комната со ступеньками в сад, где можно было лежа смотреть, как по темной потолочной балке бежит ящерица, где зимой цветение абрикосов входило в дом, где доносился звон фэнлинов из лавки, из темной зелени иногда врывались под крышу стрекозы и где ловился из воздуха прекрасный Интернет. В институте в большом городе, куда он переехал, у него была большая светлая комната со стеной, которую кто-то из студентов до него расписал от пола до потолка зарослями бамбука, с видом на телебашню и башню Желтого Аиста, где было просторно, уютно – и очень интернетно, добавлял про себя с легкой горечью Сюэли. Здесь же у него была комната, которую он не мог и описать, поскольку в силу совершенной внутренней гармонии не воспринимал Достоевского и никогда его не читал, а именно там содержались слова, описывающие такие комнаты. Вместо бесплатного Интернета, телевидения и разной телефонии, к которой он очень привык в институте в Китае, тут можно было поймать из воздуха даже не Вай-фай, а наверное, только насморк. Вай-фай отсекали толстые стены этого здания, которое остро поразило Сюэли при первой встрече, еще и потому, что внезапно выплыло из тумана, когда было уже в десятках метров, а нормальный человек не ожидает увидеть такое вдруг.

«Ошибаешься, Ю. Ужас есть основа всего. Наряду с праведным возмущением, ужас есть основа всех великих свершений», – вспомнил Сюэли из классической литературы. Ужас от вида общежития в ГЗ был столь велик, что студент Вэй воспрял духом. Он спонтанно сложил руки и обратился к богам. У него над головой слегка взволновалось, пошло рябью и снова разгладилось неутомимое небо.

Вскоре он узнал, что в Москве существует целая огромная империя – китайские магазины, китайские банки, китайская почта, китайская медицина – и даже не под землей, а прямо на поверхности. В том же общежитии ГЗ были китайские магазинчики – с виду обычные комнаты, куда зайти мог любой, а выйти – только тот, кто надо. Достать можно было что угодно – от супа из ласточкиных гнезд и «летающих когтей» фэйчжуа до прибора для фиксации землетрясений эпохи Хань. Говорят, сначала там были только вещи первой необходимости, вроде жертвенных денег и молочного улуна, но постепенно заезжие даосы расширили внутреннее пространство этих помещений и стало возможно вместить туда любую прихоть.

В тонкости этой подпольной жизни ГЗ Сюэли посвятил аспирант Ди, который жил в Москве уже давно, – именно он впервые объяснил ему, что 13-й этаж сектора А соответствует 17-му этажу секторов Б и В, что есть некий человек, который ходит по этажам и проверяет документы, он называется русским словом вроде гоминьдан, но другим, и тому подобное. Ди был старше, опытнее и хладнокровнее. Услышав про историю Сюэли, он слегка усмехнулся и сказал: «Дрейфовать в каком-то море посылает нас страна…». Сюэли не мог в то время оценить эту цитату. Познакомились они так: Сюэли случайно остановил его в коридоре, спросил, где можно разменять юани. Аспирант Ди объяснил, что менять юани вовсе не нужно, потому что существует скрытая от глаз параллельная китайская структура, где для любого заведения, какое только может прийти ему в голову, найдется аналог, где эти юани с удовольствием примут у него прямо в виде юаней и еще дадут сдачу тысячелетними перепелиными яйцами. Он провел его по темным коридорам, о существовании которых мало кто догадывался, и ввел в комнатку, которая на первый взгляд была кладовкой, но на второй – павильоном Тэнского вана. Сначала Сюэли заметил там соленые арбузные семечки, грибы инъэр, камни для растирания туши – словом, обычный на чужбине товар, но потом – живых черепах для супа, коробочки грима для столичной оперы, костюм Сунь У-куна с хвостом в комплекте, баньху, глиняный сюнь, топор в форме головы феникса и, недоверчиво приподняв притертую крышку большой бочки, он почувствовал запах вонючего тофу, который сразу привел ему на память пыльное детство в Гуанчжоу – от фейерверков и пускания мыльных пузырей в окно до пения цикад и тетушки Мэй, развешивающей белье на крыше. Пройдя еще дальше вглубь магазина, Сюэли обнаружил в продаже сушеный пенис мамонта, панду, задумчиво обгладывающую побег бамбука, старые экзаменационные работы студентов эпохи Тан и еще такое… Он изумленно перевел взгляд на Ди, но тот лишь пожал плечами.

Они вернулись в первый зал, где Ди показал Сюэли дверь на лестницу.

– А вот туда вам бы лучше не ходить, там у них на складе один мастер боевых искусств живет, буйный очень. Он иногда демонов видит и сразу в них ножи бросает, – сказал он и поправил шелковый шарфик. – Зайдем через недельку? Они получат свежие… Нет, – оборвал себя на полуслове. – Мы же не торчки какие-нибудь.

Позже Сюэли и аспирант Ди не раз встречались за партией в вэй-ци.

Поздно вечером раздавалось пыхтение и скрежет, это Ху Шэнбэй, сосед Сюэли по общежитию, повернутый на фэн-шуе, двигал кровать. Он двигал ее туда, где, как ему казалось, к нему пойдет поток энергии ци. Потом он начинал перевешивать дверь. Затем, в три часа ночи, он стучался к Сюэли с компасом, ба-гуа и благовониями в руках и говорил:

– Слушай, извини, я тут подумал: если я помещу у тебя под кроватью слиток серебра, то энергия ци как раз окажется направлена… если на подоконнике насыпать немного серы… и все это заземлить… – с этими словами он лез под кровать.

Тут заходил аспирант Ди в шелковом халате с пионами и усаживался в непринужденной позе на единственный стул.

– Заземлять нужно солью, а не серой, – говорил он. – Если серой, то воняет и невозможно спать. И вообще, дорогой Шэнбэй: хотите хорошей ци – спите на балконе, вон, между двух статуй. Повесьте гамак между рабочим и колхозницей, вот вам баланс инь и ян, хорошая ци…

– Это дурдом, – Сюэли садился на постели. – Мне с утра нужно пересказывать текст, огромный. Объясните мне, пожалуйста, раз уж вы всё равно здесь: зачем святой Георгий убил дракона? Как эта идея могла прийти ему в голову?

– Вот это должен быть основной вопрос к тексту, – говорил Ди. – Карма. Что-то с кармой.

В первые же месяцы обучения Сюэли сделал одно самое неожиданное приобретение. В их группе была Китами Саюри, японский стажер-океанолог. Ее влили в эту группу, потому что она могла вечером по четвергам, потому что она находилась на уровне первого тома учебника «Умом Россию не понять» – словом, по тысяче причин, не имеющих никакого смысла, которые все вместе можно обозначить словом «судьба». Саюри была потомственным океанографом, родилась в исследовательской подводной обсерватории, выросла на постоянной океанологической станции в открытом океане и сейчас, в августе, приехала с направлением от Института океанских исследований, прямо с практики на гидрологической станции, непосредственно вынырнув из океана. Ее заколки в виде медуз и морских звезд, казалось, налипли оттуда же, просто она не вычесала их. Некоторые ее струящиеся юбки хотелось отжать.

При первом знакомстве она встала у доски в белых гольфах и клетчатой форме и аккуратно прочла по листочку:

– Мы занимаемся измерением поверхностных течений (по сносу судов и методом бутылочной почты) и течений на глубинах (вертушками, подвешиваемыми к заякоренным буям, и поплавками нейтральной плавучести с акустическим прослеживанием), визуальной оценкой волнения и измерением его волнографами, оценкой цвета воды и измерением ее прозрачности по глубине видимости погружаемого белого диска. Еще гидроакустические измерения, характеристики льда, пробы грунтов и биологические образцы.

Как выяснилось позднее, по-русски не знала она ничего, кроме алфавита.

Как только уехал Накамура-сэнсэй, сопровождавший группу японских студентов, оказалось, что у них было прошито только два режима: ничего нельзя – и можно всё. Очень хорошо это было видно по Киёси из той же группы: сначала он ходил на занятия в тридцатиградусную жару в костюме-тройке при галстуке, застегнутый на все пуговицы, тщательно подстриженный, с наглаженными стрелками. Когда уехал Накамура-сэнсэй и все немного расслабились, он стал присматриваться к тому, как одеты другие его сверстники. Обнаружил, что есть люди в джинсах и в майках. На следующий день он пришел с волосами, крашеными в рыжий и зеленый цвет, в кожаной жилетке на голое тело, на каблуках, с талисманами и в цепях. Промежуточных стадий, как выяснилось, у него не было.

Нечто подобное произошло и с Саюри. Она взъерошилась и превратилась в гарпию – точнее, в сфинкса, но с бешеным темпераментом.

Сюэли со своим древним имперским сознанием относился к японцам как к небольшому нарыву на пальце: непонятно откуда взялось (вчера еще не было) – раздражает ужасно – вроде плоть от плоти, клетки того же организма, но поражены какой-то болезнью – скорей бы уж прошло. Совершенно понятно, что он не стремился сблизиться с барышней-мононоке.

Мононоке же, окинув его взглядом из-под челки, напомнившим ему какую-то утопленницу из колодца, которая вылезала из телевизора, решительно остановила на нем свое внимание. Больше всего Сюэли не любил возбуждать национальную рознь, но бодрые высказывания Саюри о величии Японии вызывали слишком много ассоциаций. К тому же, говоря о том о сем, она пыталась прилепить ему на грудь кавайный бантик.

– Вы представляете собой мелких варваров на малоизвестных островах. Научитесь сначала причесываться хотя бы, – бесстрастно заявил Сюэли и двумя пальцами вынул у нее из волос морского конька.

Саюри любила поговорить с ним о неповторимости японской культуры, но хорошо образованный Cюэли всегда не задумываясь указывал источник заимствования. Таким образом отмел он бонсаи, Кабуки, икебана, фурошики, бэнто, го, оригами и психологизм в литературе. Когда же Саюри что-то заикнулась про эротические мотивы в искусстве, он увел ее в свою комнатку в секторе Б, прикрыл дверь и через час ласково сказал ей: «Ну, ты согласна, что у вас сплошное варварство?» – «Варварство», – потрясенно кивнула она.

Больше кавайные вязаные бантики не преследовали Сюэли.

Хотя Сюэли спал с бешеной японкой, он никак не мог запомнить ее имя. Он называл ее то Китано, то Татами, Такеда, Икеда, Юме, Юми, Юки, Киюки. При этом он всегда был с ней изысканно вежлив, а говорили они по-русски.

– Послушайте, Мэгуми-сан, вы не позволите мне провести полчаса за чтением грамматики в спокойной обстановке?

– Почему, ну почему ты не можешь запомнить мое имя?? – топала ногой Саюри.

– Мне хочется называть тебя разными именами, – проникновенно отвечал он, беря ее за края воротника и подтаскивая к себе.

В конце концов он прозвал ее Цунами, чтобы не вспоминать каждый раз, как ее зовут. Цунами-сан.

Немила Гориславовна (по русскому языку) требовала очень сурово, но свое дело знала твердо. Преподавала она иностранцам лет сто, видела студентов в том числе и из таких стран, которых теперь уже не было, потому что те коралловые острова в Океании уже лет шестьдесят как полностью ушли под воду. Все их проблемы и ошибки она предвидела заранее, удивить ее бредовым сочинением было невозможно. Она могла вести в смешанной финско-итальянской группе и при этом следить за тем, чтобы выход в речь у студентов происходил приблизительно одновременно. Время от времени она стучала согнутым корявым пальцем по лбу Сюэли.

Сочинения по русскому языку за I семестр 2009–2010 уч. г.

стажера геологического факультета МГУ Вэй Сюэли

Моя семья

Мою семью видно не всегда.

Рассказывать о них надо быть осторожно.

Тетушка Мэй любит пить чай, а бабушка буддист. Бабушка развела в саду криптомерии, ликвидамбар формозский, птиц ба-гэр, лягушки и дерево Мин. Еще бабушка держит лавку изделий на подобие фэн-чэ, фэн-чжэн, то-ло и др. Моя тетя Мэй склонна к оздоровительным мероприятиям.

Все в моей семье любят священный рис. Иногда вечерами мы любим посидеть например, возле какого либо храма.

О нашем роде есть заметки в истории еще в династии Цин и иногда династии Мин.

У нас большое семейство. В нем есть такие персоны, каких я сам никогда не видел.

О Москве

Когда я только приехал в Москву, я «роптал на небо и винил людей». Но непредвиденно я поразмыслил и смирился. Первое впечатление от Москве – быть в изнеможении, многотрудный и обременительный. Но сегодня уже не так пугающе.

Мне очень понравился на Красной площади обувной ларек. После этого говорить, что в Москве плохо, – черная неблагодарность.

Здесь нет возможность купить на улице фарш из креветок в оболочке из соевого сыра.

Здесь никто не знает, что произошло 18 сентября в 1931 году.

Полагаю, что это – чистое недоразумение.

Моя учеба

До 2009 года я учился в Поднебесном институте Феникса и Цилиня в провинции Хунан, изучение древнией литературы и языка. Этому институту уже истории 2400 лет в Китае. Раньше (до Китайской республики 1912 г.) это был частный институт. Феникс и Цилинь – животные счастья и блага.

Там я занимался поэзиями и прозами эпохи Восточная Цзинь и писал уже свиток под руководством у Ван ши-фу, пока он не умер. Когда скончался он, и закрыт был весь этот отдел.

Потом, занялся я в творчестве Сыма Цянь искать разных смыслов. Мой новый руководитель Лай ши-фу удалился на покой вскоре и опять я в творчестве Сыма Цяня разных смыслов не нашел. Потом китайский классический роман сделался моим центром акцентировать внимание.

Далее я заносился в некие списки и включился в университетский проект к удивлению и без ведома совершенно. Организаторы проекта, можно сказать, «действовали большим мечом и широким топором» (с размахом). Далее, уже осенью 2009 года был в Москве. Судьба – удивительная вещь.

Мои увлечения

Самое престранное из моих увлечений, – это Танако Тануки Китами-сан. Я не понимаю, как увлекся ею. Чувствую, что-то нехорошо, в нашем с нею отношении есть какая-то ложь фальшь недобросовестность. Розовых кавай зайчиков, каких она любит, меня не заботит. Но как мы могли друг друга счесть годным (приглянуться)? Не понимаю. Ее не могу проникнуть взором (видеть насквозь). Но о себе сказать, когда вижу ее сияющее выражение лица, думаю «а! как-нибудь разберёмся!»

Другое мое теперь увлечение – китайский классический роман. Раньше это была моя основная специальность, то теперь – только увлечение, увы.

Раньше в Китайском институте Феникса и Цилиня по изучению древней литературы и языка я играл немного на сцене, амплуа – от ученый книжник до кон-фу мастер. Здесь применить к делу эти способности не нашел.

Мой друг

По фамилии моего друга Ди, он приехал в Москву, чтобы изучиться в МГУ. Его длинные волосы и шелковые шарфы приводят на память древнюю эпоху. Когда его хотели отчислять из аспирантуры за разврат (?). Как-то так поговорил с профессурой и все уладил. Его шутки очень изысканны.

Мне доводится он хорошим другом и поддержка с того дня, как я дыша на ладан ощутился в общежитии ГЗ.

Он загадочный человек и независимый. Однажды он изготовил на кухне китайская еда, и был чад по всему этажу и еда убежала. Комендант пришел ругал его, но Ди пошел поимал эту еду спокойно и угощать друзей.

Всегда мне было интересно, по какой он специальности. Я много раз хотел его об этом спросить, но устыдился.

Что касается обувного ларька на Красной площади – Сюэли и в самом деле видел возле Покровского собора обувной ларек, выполненный в виде маленькой китайской пагоды, с украшенной черепичной крышей и золотыми рыбинами по углам. В нем работал пожилой человек азиатского вида, прибивал подметки, каблуки и принимал обувь в починку. Он чинил даже сандалии из дерева павлонии. Собственно, Сюэли видел этот ларек целых два раза. Один раз он стоял в одном конце Красной площади, в другой раз – с другого края.

Ди действительно хотели однажды отчислить, не из аспирантуры, потому что он тогда еще не был в аспирантуре, а с четвертого курса, и, разумеется, не за разврат, просто Сюэли не смог найти слова для распущенности в дисциплинарном плане. Его хотели отчислить за прогулы. Ди специализировался у профессора Недосягаемова, которого крайне трудно было застать на факультете. Это был крупный ученый, очень высокого уровня и, естественно, на разборе полетов Ди он не присутствовал. Его пытались разыскать и пригласить, но не вышло. Зато там присутствовал декан. Застав в коридоре Ди, который громко смеялся, декан заметил: «Сейчас все-таки ваша судьба решается, вы бы посерьезнее». «Странно, а у меня нет ощущения какого-то важного действа, – задумчиво отвечал Ди. – По-видимому, я что-то упускаю». Будучи приглашен в кабинет, Ди сел, закинул ногу на ногу и сказал: «Если так трудно отыскать учителя, стоит ли удивляться тому, что трудно отыскать ученика?..»

Что же до еды, которая ускакала, то этот случай тоже передан не совсем точно. Конечно, до коменданта дело не дошло, а ругать Ди приходил дежурный по этажу.

Однажды, через месяц после начала занятий, когда четвертая группа еще ничего не понимала по-русски, в университете состоялось выступление русского китаиста, автора книги о Ли Бо. Сюэли, безусловно, постарался бы остаться от этого мероприятия как можно дальше, но его никто не спрашивал. Была темная октябрьская ночь, по территории университета только передвигались на расстоянии друг от друга блуждающие огоньки, как над могилами. В этой обстановке Сюэли, Саюри, Чжэн Цин, Лю Цзянь и Шао Минцзюань проследовали, как тени, в удаленный корпус, за которым горел на ветру огонь. После того, как они смирно прослушали философский трактат на чистом русском языке, дети из московской школы с изучением китайского языка должны были разыграть сценки из жизни Ли Бо. Реквизит, которым они воспользовались, был очень условным – Сюэли даже не знал, с чем это сравнить, пока ему не пришли на память обезьяны, которые натащили в пещеру за водопадом разные плошки, чашки и все это нанизывали там на хвост, не зная этому применения. Особенно ему запомнился вьетнамский халатик с журавлями на императоре. Они выбрали для постановки прекрасный момент биографии – как вдрызг пьяный Ли Бо был вызван к императору и всякие генералы растирали ему там тушь и всячески его ублажали, лишь бы он написал обещанные императором наложнице стихи; в конце концов он потребовал кисть; все гадали, сумеет ли он ею воспользоваться в таком состоянии; но он с честью вышел из всей этой ситуации, начертав действительно прекрасные стихи о любви.

Небольшого размера девочка вышла вперед и старательно рассказала всю эту преамбулу на плачевном китайском. Затем они намеревались, по-видимому, разыграть все молча в виде пантомимы – во всяком случае, император с наклеенной бородой ждал, ждала и наложница, и генерал, и пара крупных чиновников. Все как-то хотели увидеть Ли Бо, но его не было. Его реально не было, то есть того мальчика, который должен был сыграть Ли Бо, жестоко тошнило в отдаленном туалете. Сюэли очень хорошо знал об этом – он видел его там пять минут назад. Школьники растерялись, и ему стало их жаль. Детали постановки он знал, они содержались в той преамбуле, которую произнесла девочка. Он огляделся на предмет одежды. Возможно, он так и не решился бы ни на что, если бы на Саюри не было в тот день черное хаори с вишневым драконом, очень удачно.

– Дай мне, пожалуйста, твой… эм-м… пиджак, – сказал он.

– Что? – не поняла Саюри.

– Раздевайся, – прошипел Сюэли. Возможно, это прозвучало несколько эксцентрично, но зато хаори сразу оказалось у него в руках.

Он надел его поверх ковбойки за одну секунду, забрал волосы и заколол их шпилькой Саюри. Поскольку предполагалось, что Ли Бо вытащили откуда-то из публичного дома, все это, подумалось ему, было вполне нормально. Правда, тогда еще не было всей японской культуры, но это не важно. Он шатающейся походкой подошел к императору, и дальше, придерживаясь в основном оглашенного сценария, потребовал себе письменный прибор, чайник вина и сел на пол, поджав ноги. Он отпустил несколько импровизированных фраз с элементами вэньяня, которых дети оценить не могли, и уставился на генерала. Поскольку камня для растирания туши не было, да и самой туши не было, он жестом предложил генералу стащить свои ботинки. Решил, что на замену сойдет. Дети сунули ему в руки печатку, подставку для палочек и еще несколько разрозненных предметов, условно обозначавших прибор для письма. Один из них поразил его своей древностью – он был действительно китайский и настоящий. Сюэли сам не понял, что это такое, но это была настоящая древняя вещь.

Кисть, почтительно протягиваемая ему школьником, не соответствовала по размерам бумаге. Бумага была как листок для почтового письма, а кисть – наподобие одной из самых больших малярных кистей. Надо было импровизировать. Сюэли презрительно взял кисть у генерала, отшвырнул лист бумаги, ткнул кистью в вазу с цветами и водой начертал на полу те самые стихи Ли Бо, которые источники обычно ассоциировали с этим эпизодом. Тут он отхлебнул из тыквы-горлянки, которую ему еще раньше подали дети, – и замер. Как ему потом объяснили, там было, по-видимому, что-то вроде русского самогона. Быстро справиться с собой не удалось. Он сразу потерял голос. Сюэли, кстати, сейчас же понял, почему тошнило основного актера, исполняющего роль. Ничего себе шутки. Но Сюэли был уже не мальчик и пивал на своем веку всякое – по крайней мере, так он пытался себя убеждать, довольно безуспешно. В результате он закончил выступление жестами, как будто так и надо. Все были в восторге.

Сам русский китаист подошел к нему. Жал руку и долго благодарил по-китайски. Куда-то приглашал, но Сюэли вынужден был отказаться. Пришел и слег. Аспирант Ди принес ему в качестве лечения рассол из банки. Сказал, что это местное варварское средство. Шел снег. Саюри сидела на кровати и давала пить рассол из фарфоровой ложечки для супа.

После нескольких месяцев обучения языку на кафедре назначили «вечер знакомства», он же и «вечер поэзии», где, как предполагал Сюэли, исходя из названия, полагалось собраться вечером и читать стихи, причем под стихами он понимал экспромты собравшихся. То, что вечер был назначен на 12 часов дня, смутило его и вполовину не так сильно, как те стихи, которые начали выползать на свет при подготовке вечера.

– Деточка, вы можете прекрасно прочесть Лермонтова, – сказала Немила Гориславовна. – «Москва, Москва! Люблю тебя как сын! Как русский! – сильно, пламенно и нежно…».

Когда Сюэли возразил, что все это довольно странно прозвучит, если учесть его ярко выраженную китайскую внешность, на него напало другое, следующее стихотворение.

– Тогда вот это, вот это: «Мне голос был!.. Он звал куда-то!..» Он что-то там такое пел! Он говорил: Беги отсюда! Оставь Россию навсегда! Что там дальше?

– Есть место им в полях России, среди нечуждых им гробов. Во-первых, у них идет сейчас смешение б и в, и в ситуации стресса вы получите «Мне голос выл», – вмешалась фонетист. Она была больше всего похожа на волшебника Фудзимото из мультфильма Миядзаки. У нее даже костюм был такой же.

– …«Мне голос выл: Иди отсюда, оставь Россию навсегда!»? – переспросил Сюэли, чем обеспечил себе полную свободу от декламации русской поэзии.

– На мой взгляд, они вообще не должны читать никаких стихов, – сказала фонетист. – Зачем это нужно? Закреплять неправильные навыки? Встали в шеренгу по стойке «смирно», высунулись вперед по одному, представились! «Я Дун Пун Тун!» «Я Пун Бун Дун!» И всё. Вот вам знакомство!

– Можно мы почитаем китайскую поэзию? – вкрадчиво спросил Сюэли.

– Что вы хотите этим сказать? – пошевелила носом фонетист. – У нас на кафедре вы обучаетесь русскому языку.

– Мы почитаем ее чуть-чуть, – показал щепоточку на пальцах Сюэли. – И по-русски.

– А интонировать за вас никто не будет. Во рту у вас каша! Вместо ИК-6 – темный лес! У вас нет ИК-6, Сюэли.

– Войска Первого белорусского фронта… под командованием маршала Советского Союза Жукова… после упорных уличных боев… завершили разгром немецких войск… и сегодня… второго мая… полностью овладели столицей Германии… городом… Берлином! – сказал Сюэли с дикцией Левитана, давая отчетливые шестерки на каждой синтагме.

– Можете ведь. Когда хотите, – буркнула фонетист.

– Четыре строчки, деточка, – решила наконец Немила Гориславовна. – Четыре строчки, голубчик. Не больше чем четыре строки каждый продекламирует. Ну, там, про это ваше… лягушка шлепнулась в пруд…

Сюэли деликатно промолчал.

Предстояло подобрать русские переводы. Аспирант Ди пообещал сходить с Сюэли в библиотеку и помочь все найти. Следом чуть было не увязалась Саюри. Она хотела про лягушку, которая шлепнулась в пруд.

– Это я тебе и так скажу, безо всякой библиотеки, – небрежно сказал Ди. – Тут не надо быть великим знатоком. Лягушка шмякнулась в пруд. Бац!.. Нет. Шлёп! Круги по воде. Записывай.

Подпав под его обаяние, Саюри ошеломленно записала и пошла учить это наизусть, после чего в читальный зал они направились чисто китайской компанией: Ди, Сюэли, Чжэн Цин, Лю Цзянь и Шао Минцзюань – всем нужно было что-нибудь подготовить для вечера.

Ди валялся на полу, перелистывая тома.

– «Вместе с годами ушла любовь к ветру, к горной луне…»

– Не стоит. Еще решат, что мы намекаем на возраст старейших преподавательниц кафедры.

– «Так долго странствовал по Янцзы – уже борода седа…»

– То же самое. Даже еще хуже: намекает, что у них борода.

– «Глубокой стариной повеяло…»

– Не надо.

– «К старым корням вернулся весенний цвет…»

– Не надо.

– Вот спокойная, бытовая картина… «У сломанного сундука давно отвалился верх…»

– Ди, ты очень легкомысленный человек.

– Вот, ничего нет сомнительного. «Глубокая осень, и в песне сверчка прощанье слышится мне…»

– Ну, для кого нет, а для кого и есть.

– Тогда «Могила на горном склоне Линьшань пронзительно холодна», – предложил Ди.

– Вот прекрасные стихи Ли Бо, правда, они длинные, но мы их поделим… – довольные приятели собрались идти.

– Только не говорите «в верхних покоях»! – крикнул вслед им Ди. – «Верхние» – это никто даже не поймет. Здесь для русских читателей примечание: что верхние покои – это женские. Так лучше скажите сразу – «в женских».

Провозившись несколько часов, Сюэли постиг ключевую проблему: все стихи в переводах были значительно хуже, чем в оригинале. Вообще не сравнить.

– Я должен найти одно стихотворение из четырех строк, которое в переводе лучше, чем в оригинале, – сформулировал он задачу.

– Тогда мы должны искать у плохих поэтов, – сообразил Ди. – Каких ты знаешь третьесортных сочинителей? Ты же специалист.

– Н-ну, например… Ван Цзи… э-э… уступает многим…

– Смотрим Ван Цзи, – решительно сказал Ди. – Да, он не блещет, – скривился он, немного полистав антологию. – Ищем русский перевод…

Это решение дало гениальный результат.

Вечер знакомства удивительно сплотил четвертую группу начального этапа обучения. Чжэн Цин, Лю Цзянь и Минцзюань встали плечом к плечу, и Чжэн Цин начал угрюмо и сосредоточенно:

– Луна над Тян-шанем восходит, светла, и бел облаков океан…

Все это звучало пока довольно безмятежно.

– И ветер принесся за тысячу ли сюда от заставы Юймынь.

– …С тех пор как китайцы пошли на Бодэн, враг рыщет у бухты Цинхай, и с этого поля сраженья никто! домой не вернулся живым, – очень твердо сказал Лю Цзянь.

– И воины мрачно глядят за рубеж – возврата на родину ждут, – выразительно намекнул Цин.

– А в женских покоях как раз в эту ночь бессонница, вздохи и грусть, – лирически закончила Шао Минцзюань, заведя к небу глазки.

После этого Вэй Сюэли спокойно вышел, отряхнул рукав свитера и сказал:

– «Проходя мимо винной лавки». Ван Цзи.

 
Беспробудно пью на протяженье всех этих тяжелых, смутных дней.
Это не имеет отношенья к воспитанию души моей.
Но, куда глаза ни обратятся, всюду пьяны все – и потому
Разве я осмелюсь удержаться, чтобы трезвым быть мне одному?
 

Со стороны русского переводчика это действительно была удача. Ван Цзи даже, вероятно, не подозревал о возможности такой заоблачно длительной жизни и долго гремящей славы.

Пока никто не успел ничего сообразить, Саюри припечатала все это своей лягушкой.

И сейчас же после этого иранский студент Моджтахеджаберри со своим Саади, Хафизом, розой и соловьем пролил на все это такой елей, который удачно растекся по аудитории и как-то дипломатически смягчил все острые углы, абсолютно все.

«Персидская поэзия, – сказал об этом Ди, – в большей степени поддаётся переводу». Оставим это спорное высказывание на его совести.

Cочинение по русскому языку стажера геологического факультета МГУ Вэй Сюэли на тему «Эпизод из истории моей страны»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю