Текст книги "Развод с драконом. Генерал, я вам не принадлежу (СИ)"
Автор книги: Ангелина Сантос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
– Значит, – сказала я, – архив нам понадобится раньше полудня.
Аскольд медленно поднял глаза.
– Да, Дарина. Похоже, понадобится.
Глава 4. Дом дракона
Глава 4. Дом дракона
К архиву мы пошли не сразу.
Аскольд отдал приказ, Тихон ушел проверять людей у служебного прохода, Белозар остался под надзором Милорада, а я еще несколько минут сидела за столом и смотрела на восковую пломбу Высокой канцелярии.
Три вертикальные линии.
Простой знак. Почти скучный. Но теперь он был для меня важнее любого герба на стене. Им открывали двери, которые считались запертыми. Им закрывали рот свидетелям. Им, возможно, пытались заставить молчать мою печать.
Аскольд взял пломбу не пальцами, а тонкими щипцами из ящика стола. Положил в маленькую серебряную чашу и накрыл стеклянной крышкой.
– Ее проверят? – спросила я.
– Да.
– Кто?
– Радана определит свежесть воска. Милорад сверит состав с тем, что есть в старых делах канцелярии. Я проверю, кто имел право на такие пломбы в доме.
– А если право было у всех, кто пришел с Кленецким?
Он посмотрел на меня.
– Тогда я узнаю, кто из них был здесь ночью.
– Ваша уверенность впечатляет.
– Это не уверенность.
– А что?
– Обязанность.
Он сказал это без красивой тяжести. Просто назвал вещь так, как привык. Наверное, для него обязанность действительно была не позой, а основой жизни: как порядок в карауле, как замок на оружейной, как снег за северной стеной.
Это не делало его безопасным.
Но объясняло многое.
Милорад дописал последний акт и поднялся.
– Генерал, я распоряжусь подготовить малый архив. Госпоже Воронец понадобится стол, лампа с боковым светом, чистые листы и перчатки для работы с закрепленными бумагами.
– Сделайте.
– И, если позволите, уберите из архивной залы всех, кто считает, что обвиняемая женщина заразит документы одним присутствием. Они будут шептаться, ронять папки и портить мне настроение.
Аскольд посмотрел на него сухо.
– Вы слишком давно служите дому Воронцов, Милорад.
– Поэтому знаю, где у нас прячется глупость.
Правник поклонился мне чуть заметнее, чем в начале разговора, и ушел. Белозар проводил его взглядом, словно завидовал даже такой свободе.
Я поднялась.
– Теперь архив?
– Теперь дом.
– Дом?
Аскольд подошел к двери, но не открыл ее сразу.
– Служебный проход у ваших покоев был вскрыт. Пока я не знаю, кто и как перемещался внутри, я не поведу вас коротким путем через внутренние коридоры. Пойдем через главный двор и западную галерею.
– То есть вы покажете всем, что я еще не под замком.
– Я покажу всем, что вы под защитой.
Разница была существенной. Но только на бумаге. В коридоре чужие глаза часто читали не то, что написано, а то, что им выгодно видеть.
– Защита и надзор выглядят похоже, когда человек не выбирал ни того, ни другого.
Он открыл дверь.
– Тогда смотрите внимательнее, Дарина. Сегодня вам пригодится умение различать.
Я вышла первой.
Не потому, что он уступил дорогу из вежливости. Скорее потому, что хотел видеть, как я иду, не шатаюсь ли, не прячу ли руку, не пытаюсь ли свернуть туда, куда нельзя. Я чувствовала его взгляд спиной почти физически, но не ускорилась.
Коридор за кабинетом был уже не жилым, а служебным. Меньше резьбы, больше камня. Узкие окна, медные светильники, стражники у поворотов. На стенах – карты северных земель и деревянные таблички с названиями постов: Ледяной Заставы, Белого Перевала, Северного маяка.
Я остановилась у последней.
На табличке были вырезаны два слова. Никакой траурной ленты, никаких цветов, никакого видимого следа трагедии. Просто название, которое теперь лежало между мной и каждым человеком в этом доме.
Северный маяк.
– Там погибли сколько? – спросила я.
Аскольд остановился рядом.
– Девять человек.
Девять.
Не “люди”. Не “потери”. Девять.
Я заставила себя не отвести взгляд от таблички.
– И все считают, что из-за меня.
– Многие.
– А вы?
Пауза была короткой, но честной.
– До вчерашнего вечера я считал, что вы подписали приказ, который запустил цепь ошибок.
– Не ответ.
– Да. Я считал, что вы виновны.
Сказать это ему было нетрудно. Услышать – тоже, как ни странно. Хуже было бы, начни он сейчас изображать сомнения задним числом.
– А теперь? – спросила я.
– Теперь я вижу, что кто-то очень хотел, чтобы я так считал.
Это был не комплимент моей невиновности. Не доверие. Но и не прежний приговор.
Я кивнула и пошла дальше.
У выхода в главный двор нас встретил холод.
Он ударил сразу, резко, без предупреждения. Плащ мне подали уже у дверей; тяжелый, на меху, с застежкой в виде крыла. Борислава, видимо, успела распоряжаться быстрее, чем я думала. Я накинула его на плечи, и все равно мороз добрался до кожи через ворот платья.
Двор дома Воронцов оказался широким и строгим, как военный плац.
Черный камень под ногами был расчищен от снега до гладкой поверхности. По краям стояли фонари с синим огнем. За ними поднимались стены крепости, башни и крытые переходы. Внизу, у казарм, тренировались люди в темной форме. Удары деревянных мечей, короткие команды, звон металла из оружейной – все складывалось в рабочий ритм, в котором мне не было места.
Несколько человек замедлили движение, увидев нас.
Потом еще несколько.
Взгляды цеплялись за меня и тут же уходили к Аскольду. Я впервые поняла, насколько мое присутствие в доме видно всем. Не как жены генерала – как трещины на стене, которую привыкли считать неприступной.
У конюшенного навеса двое мальчишек-слуг перестали тащить корзину с углем. Один что-то шепнул другому. Тот резко отвел глаза, но поздно.
Я услышала обрывок:
– Из-за нее...
Аскольд тоже услышал.
Он не повернул головы, но воздух вокруг него изменился. Не магия, не пламя, не показная сила. Просто люди на дворе вдруг вспомнили, кто идет рядом со мной.
Мальчишки согнулись в поклоне так быстро, что уголь едва не рассыпался.
– Оставьте, – сказала я тихо.
Аскольд посмотрел на меня.
– Почему?
– Потому что они повторяют то, что слышат от старших. Наказывать нужно источник, не эхо.
– В этом доме эхо иногда разносит грязь быстрее источника.
– Тогда полезно узнать, откуда оно началось.
Он ничего не ответил, но не стал звать десятника. Мальчишки остались на месте, перепуганные, но целые. Один из них украдкой посмотрел на меня уже иначе – не добрее, нет. Осторожнее.
Мы прошли дальше.
У восточной стены я увидела то, что сначала приняла за огромные черные паруса. Они расправлялись над крытым помостом, двигались, складывались, снова раскрывались – и только через несколько секунд я поняла, что это крылья.
Не декоративные.
Живые.
Молодой мужчина стоял на каменной площадке, согнувшись вперед, а за его спиной медленно раскрывались темные драконьи крылья. Не полностью, как у огромного зверя из сказок, а в человеческом облике: кости, перепонки, золотистые прожилки на сгибах. Рядом с ним старший наставник держал руку у его плеча и спокойно говорил, как дышать.
Я остановилась раньше, чем успела решить, стоит ли показывать удивление.
Крылья дрогнули. Воздух пахнул жаром.
– Частичный оборот, – сказал Аскольд рядом. – У молодых он нестабилен. В полном облике в крепости разрешено обращаться только по тревоге или на верхнем крыле.
– Верхнее крыло – это место?
– Площадка над северной башней. Камень выдерживает вес и огонь.
Я смотрела на молодого дракона. Он был напуган. Пытался скрыть это, но плечи выдавали. Наставник говорил с ним не жестко, а ровно, и постепенно крылья перестали биться.
– Они все из вашего рода?
– Нет. Северное крыло служит Воронцам, но не принадлежит нам по крови. Здесь есть драконьи семьи, люди с частичным даром, связники, стража, оружейники, архивисты, целители. Дом – это не только стены.
Дом.
Для меня это слово пока означало чужую комнату, след от сапога у двери и разводную грамоту на столе. Для Аскольда, похоже, оно означало сотни людей, которых он считал своей ответственностью.
И именно поэтому он мог поверить документу против жены.
Если ему пришлось выбирать между одной женщиной и всем этим двором, он выбрал двор. Вопрос был в том, понял ли он, что кто-то специально поставил выбор так.
– Вы можете? – спросила я.
– Что?
– Так. Крылья.
Он повернул ко мне голову.
– Могу.
– И полный оборот?
– Да.
Я представила на месте этого сдержанного мужчины существо, для которого каменные стены были не границей, а временным удобством. Стало не страшно даже. Странно. Потому что сила, которую я видела в нем вчера и сегодня, вдруг получила физическое объяснение. Он не просто привык приказывать. Его природа была создана для высоты, огня и контроля над пространством.
– Вы смотрите так, будто решаете, насколько я опаснее, чем час назад, – сказал он.
– Решаю.
– И?
– Пока не решила. Крылья сами по себе не делают человека хуже.
– Или лучше.
– Именно.
Он чуть кивнул, будто принял ответ как вполне рабочий.
Мы свернули к западной галерее. Там, у широких дверей, стояли несколько женщин-служанок с бельем и серебряными подносами. При нашем приближении они поклонились, но одна не удержалась и посмотрела на меня с такой чистой враждебностью, что скрыть ее было невозможно.
Я остановилась.
Аскольд тоже.
Служанка тут же опустила глаза. На вид ей было лет сорок, лицо усталое, руки красные от холодной воды. Не придворная интриганка. Обычная женщина, которая почему-то ненавидела меня не хуже военного суда.
– Ваше имя? – спросила я.
Она вздрогнула.
– Малуша, госпожа.
– Вы потеряли кого-то у Северного маяка?
Аскольд едва заметно повернулся ко мне. Не остановил. Но насторожился.
Женщина побледнела.
– Племянника, госпожа.
Вот и источник ее взгляда. Не слух. Боль.
– Как его звали?
Малуша сжала поднос так, что костяшки пальцев побелели.
– Егорий. Он был связником.
Мне нечего было сказать, что могло бы облегчить ей жизнь. “Я не виновата” сейчас прозвучало бы дешево. “Соболезную” – правильно, но пусто. В моем мире люди часто использовали правильные слова, чтобы быстрее пройти мимо чужого горя.
Я не хотела проходить мимо.
– Я не помню приказа, которым меня обвиняют, – сказала я. – И не прошу вас верить мне. Но я буду искать того, кто действительно отправил людей к маяку. Если это была я, вы это услышите. Если нет – тоже.
Малуша подняла глаза.
В них не стало теплее. Но враждебность на мгновение уступила место чему-то более сложному.
– Мертвым все равно, кто писал приказ.
– Нет, – сказала я. – Живым не все равно. И тем, кто может погибнуть следующим, тоже.
Она ничего не ответила. Только поклонилась уже не так резко и ушла вместе с другими.
Аскольд молчал до самой галереи.
Там было теплее. Длинный проход с высокими окнами соединял основное крыло с западной частью крепости. Под окнами стояли лавки, на стенах висели зимние ковры с изображением черных крыльев над озером. Галерея была явно парадной, но сегодня служила дорогой к архиву.
– Зачем вы спросили имя ее племянника? – спросил Аскольд.
– Потому что он был не строкой в деле.
– Вы не знали его.
– Теперь знаю имя.
– Это не изменит обвинение.
– Зато изменит то, как я буду читать документы.
Он посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу поняла. Слишком внимательное для недоверия, слишком закрытое для сочувствия.
– Раньше вы избегали разговоров о погибших.
– Возможно, раньше я не выдерживала.
– А теперь выдерживаете?
– Нет. Просто теперь у меня нет права развалиться.
Он не ответил.
В конце галереи нас уже ждали.
Сначала я увидела серебристо-белый мех на плечах. Потом темное платье цвета замерзшей воды, тонкие перчатки, безупречную осанку и лицо женщины, которая привыкла входить в чужие дома так, будто их уже приготовили для нее.
Ладислава Морозная была красива той красотой, которую не портят ни холод, ни дурные новости. Светлые волосы убраны гладко, на висках тонкие серебряные шпильки, губы спокойные, взгляд прямой. Рядом с ней стояла управляющая дома – пожилая женщина с жестким лицом и связкой ключей на поясе. За ними две служанки держали дорожные шкатулки.
Не визит.
Размещение.
Ладислава сделала шаг вперед и поклонилась Аскольду так, как кланяются равному, с которым уже все решено без слов.
– Генерал Воронец.
– Леди Морозная.
Я отметила обращение. Не “Ладислава”. Не теплое. Служебное.
Она перевела взгляд на меня.
– Госпожа Воронец.
Пауза перед моей фамилией была короткой, но намеренной. Она оставила в ней место для вопроса: надолго ли?
– Леди Морозная, – ответила я.
Управляющая нервно поправила ключи.
– Госпожа, леди Морозная прибыла по приглашению Высокой канцелярии для участия в завтрашнем совете при доме. Я распорядилась подготовить южные комнаты.
– Южные комнаты? – переспросила я.
Борислава вчера упоминала, что прежняя Дарина жила в этом крыле после переезда. Южные комнаты, скорее всего, были не просто гостевыми.
Ладислава улыбнулась очень мягко.
– Не тревожьтесь, Дарина Яровна. Я не собираюсь занимать ваши покои раньше времени.
Вот так.
Не крик, не оскорбление, не грубость. Тонкая игла в шелке.
Аскольд сделал вдох, но я ответила раньше.
– Разумеется, не собираетесь.
Ладислава чуть приподняла брови. Она ждала злости. Скандала. Женской сцены посреди галереи, которую потом удобно перескажут совету.
Я не дала ей этого.
– Пока разводная грамота не подписана, я хозяйка дома Воронцов по праву брака, – сказала я спокойно. – И, насколько успела понять, в этом доме порядок ценят выше чужих ожиданий.
Управляющая опустила глаза к ключам.
Ладислава посмотрела на Аскольда, будто ждала, что он поправит меня.
Он не поправил.
– Южные комнаты не готовить, – сказал он управляющей. – Леди Морозной выделить гостевые покои в восточном крыле. Как представителю совета.
Слово “представителю” прозвучало аккуратно. И холодно.
В глазах Ладиславы мелькнуло раздражение, но исчезло так быстро, что многие не заметили бы. Я заметила. У таких женщин лицо тоже документ. Просто написан тоньше.
– Конечно, генерал, – сказала она. – Я всего лишь не хотела создавать трудности вашему дому в такой непростой день.
– Мой дом справится.
Она снова повернулась ко мне.
– Надеюсь, вы тоже справитесь, Дарина Яровна. После вчерашнего все очень обеспокоены вашим состоянием. Говорят, печать повела себя... необычно.
– Люди любят говорить, когда им не хватает документов.
– А вам их хватает?
– Пока нет. Поэтому я иду в архив.
Ладислава позволила себе удивление. Не настоящее, конечно. Аккуратно отмеренное.
– В архив? Простите, я думала, после всего случившегося вам назначат покой.
– Покой мне назначали уже достаточно долго.
– Не всегда покой бывает наказанием. Иногда это милосердие.
– Милосердие, которое лишает человека возможности защищаться, очень похоже на удобство для обвинителей.
Управляющая совсем перестала смотреть на нас. Служанки со шкатулками стояли неподвижно. Галерея, еще минуту назад проходная, стала сценой, но не той, которую хотела Ладислава.
Она сделала мягкий жест рукой.
– Вы стали резче.
– Я стала точнее.
– Не уверена, что точность спасает репутацию.
– Репутация умирает от слухов. Истина – от молчания. Я выбираю второе не убивать.
Ладислава смотрела на меня уже без притворного сочувствия.
– Красивые слова. Но Северный маяк погас не от слухов.
– Поэтому мне нужны факты.
– Факты уже есть. Печать, приказ, свидетели. Вопрос только в том, сумеет ли дом Воронцов пережить вашу попытку спорить с очевидным.
Я чуть наклонила голову.
– Вас очень заботит дом Воронцов.
– Северные дома связаны общими интересами.
– Настолько общими, что вы приехали с дорожными шкатулками до решения совета?
Ее улыбка стала неподвижной.
– Меня пригласили.
– Кто?
– Высокая канцелярия.
– А кто сообщил, что нужно брать вещи для размещения в южных комнатах?
Управляющая вздрогнула.
Ладислава не посмотрела на нее, но воздух между ними изменился. Значит, я попала не в центр, но в край.
– В доме Воронцов многие понимают, что скоро понадобится женщина, способная удержать порядок, – сказала Ладислава. – Не все можно решать приказами, генерал.
Последнее слово она адресовала Аскольду. И в ее голосе впервые проявилась личная нотка: упрек, привычка, уверенность в праве говорить с ним иначе.
Аскольд ответил ровно:
– Пока я сам решаю, кто и что удерживает в моем доме.
Мне не понадобилась его защита, но эта граница была важна. Не для моего самолюбия. Для всех, кто слушал.
Ладислава приняла удар без видимого ущерба. Она была опытной. Возможно, даже опасной именно этим: не ломалась от первого отказа.
– Как скажете. Я рада, что госпожа Воронец чувствует себя достаточно крепкой для архивов. Хотя после истории с кристаллами я бы на ее месте избегала синих оттенков. Люди суеверны.
Синих.
Я не шевельнулась.
В дневнике прежней Дарины было: “синий кристалл”. Официально при нас пока говорили просто о смене кристаллов у маяка. Ни Белозар, ни Милорад, ни Аскольд в моем присутствии не называли цвет. Может быть, цвет был известен всем. Может быть, нет.
Я решила проверить.
– Каких именно синих оттенков? – спросила я.
Ладислава чуть сузила глаза.
– Ваше платье, Дарина Яровна.
– Я о кристаллах.
– Я не военный мастер и не смотритель маяков.
– Но вы только что связали цвет моего платья с историей у маяка.
Она впервые ошиблась с паузой. Слишком короткой, почти незаметной, но достаточной.
– Вся столица говорит о синих огнях на границе, – сказала она.
Аскольд повернул к ней голову.
– На Северном маяке стояли красные кристаллы сигнальной линии.
Ладислава не побледнела. Не выдала себя так просто. Она только мягко усмехнулась, будто ей указали на мелкую неточность.
– Значит, слухи в столице стали еще глупее, чем я думала.
– Кто именно говорил о синих? – спросил Аскольд.
– Генерал, я не веду опись каждого разговора на дороге.
– Жаль.
В этом коротком слове было больше угрозы, чем в повышенном голосе.
Я смотрела на Ладиславу и впервые понимала, что она не просто женщина, которой выгоден мой развод. Она знала что-то о деле. Или слышала то, чего не должна была слышать. В обоих случаях ее приезд переставал быть неприятной семейной подробностью.
Ладислава поклонилась.
– Не задерживаю вас. Архивы требуют ясной головы. Надеюсь, у вас она сегодня достаточно ясна.
– Достаточно, чтобы запоминать чужие оговорки.
Ее взгляд стал холоднее.
– Тогда берегите память, Дарина Яровна. В вашем положении она может стать как защитой, так и приговором.
– Это зависит от того, кто боится, что я вспомню.
На этот раз она ушла первой. Управляющая поспешила за ней, служанки со шкатулками двинулись следом. Южные комнаты, видимо, придется оставить закрытыми.
Когда шаги стихли, Аскольд произнес:
– Вы намеренно спровоцировали ее.
– Нет. Я дала ей договорить.
– Это иногда опаснее.
– Для кого?
– Для всех участников.
Я посмотрела на него.
– Вы знали, что она приедет?
– Знал о представителе совета. Имя мне сообщили утром.
– И не сообщили, что она собиралась занять южные комнаты?
– Нет.
– В вашем доме слишком много людей решает за вас.
Он не рассердился. Плохо. Я уже начинала понимать: настоящий гнев Аскольда был не громким, а собранным.
– В моем доме слишком много людей решило, что я уже сделал выбор, – сказал он.
– А вы сделали?
Он не ответил сразу.
За окнами галереи снег усилился. На стекле таяли мелкие капли. Где-то внизу наставник снова давал команду молодому дракону, и крылья с глухим хлопком ударили по воздуху.
– Вчера – да, – сказал Аскольд. – Сегодня я проверяю, не выбрали ли за меня.
Честный ответ. Не тот, от которого становилось тепло. Но тот, с которым можно работать.
Мы продолжили путь.
Западная часть крепости была старше основной. Камень здесь казался темнее, ступени ниже, потолки тяжелее. У дверей стояли стражники не в парадной форме, а в рабочей: короткие мечи, кожаные наручи, перчатки с металлическими вставками. Архив, похоже, охраняли не хуже оружейной.
Перед последней дверью нас ждал Милорад. Рядом с ним переминался с ноги на ногу невысокий мужчина в коричневом кафтане, с редкими светлыми волосами и лицом человека, который предпочел бы всю жизнь прожить среди полок, лишь бы люди не задавали ему вопросов.
– Фадей Ромич, хранитель малого архива, – сказал Милорад.
Фадей поклонился так низко, что едва не уронил связку ключей.
– Госпожа Воронец. Генерал.
Голос у него был тонкий, испуганный.
Я сразу подумала: он знает больше, чем хочет. Или видел то, что теперь пытается не помнить.
Аскольд подошел к двери.
– Открывайте.
Фадей зашуршал ключами. Сначала обычный замок. Потом второй, с серебряной накладкой. Потом Милорад приложил к узкой пластине правовой знак дома. Наконец Аскольд снял перстень и коснулся им темного круга в центре двери.
Камень внутри тихо щелкнул.
Я невольно посмотрела на его руку.
Без перстня палец казался странно обнаженным. Почти личная деталь в месте, где все было построено на власти и печатях.
Дверь открылась.
Из архива пахнуло сухой бумагой, кожей переплетов и холодной пылью. Запах был другим, чем в моем судебном кабинете, но все равно знакомым. Не дом. Не безопасность. Но место, где вещи, однажды записанные, могли пережить тех, кто пытался их спрятать.
Фадей вошел первым и зажег лампы. На длинных столах лег ровный белый свет. Вдоль стен тянулись шкафы с решетчатыми дверцами. На каждой – таблички: “Приказы”, “Поставки”, “Северные посты”, “Личные дела”, “Кристаллы и маяки”, “Канцелярская переписка”.
Я остановилась у последней.
– Начнем с журнала посещений, – сказала я.
Фадей замер.
– Госпожа?
– Прежде чем читать документы, я хочу знать, кто их трогал.
Милорад одобрительно хмыкнул.
Аскольд посмотрел на хранителя.
– Журнал.
Фадей подошел к отдельной тумбе у входа, достал толстую книгу в темно-зеленом переплете и положил на стол. Руки у него дрожали.
– Последние записи, – попросила я.
Он раскрыл журнал почти в конце.
Строки шли ровно. Дата, имя, основание допуска, время входа, время выхода, печать. Милорад встал справа от меня. Аскольд – слева. Я почувствовала их присутствие слишком остро, но сейчас это было полезно. Пусть видят одновременно со мной.
Вчерашний день. Милорад Сечень – проверка брачного акта. Фадей Ромич – внутренняя опись. Тихон из стражи – сопровождение мастера замков.
Ночная строка была ниже.
Я прочитала ее один раз.
Потом еще.
Дарина Яровна Воронец. Допуск по родовой печати. Первый звон после полуночи. Раздел: Северный маяк. Выход: первый звон с четвертью.
Печать в конце строки была моей.
Алая. Аккуратная. Без трещин.
Аскольд медленно взял книгу за край и развернул к свету.
– Вы были ночью у себя, – сказал он.
Не вопрос. Утверждение.
– Да.
– Дверь охраняли.
– Как выяснилось, не только дверь имеет значение.
Фадей побелел.
– Генерал, запись есть. Я не мог не вписать. Печать пропустила допуск.
– Вы видели госпожу Воронец лично? – спросил Милорад.
Хранитель сглотнул.
– Нет. Ночной допуск прошел через боковое окно приема. По правилам, при родовой печати личное присутствие в темное время не требуется, если допуск не к военным картам.
– Удобное правило, – сказала я.
Внутри стало очень спокойно.
Пугающе спокойно.
Я достала из-за края корсажа спрятанную записку и не разворачивая сжала ее пальцами через ткань. Прежняя Дарина предупреждала не о печати вообще. Она предупреждала о такой строке. О таких правилах. О таком мире, где человека можно не видеть, но все равно заставить его имя пройти через закрытую дверь.
– Что брали? – спросил Аскольд.
Фадей облизнул сухие губы.
– Я... я сейчас проверю опись.
Он бросился к шкафу “Северные посты”, открыл решетку, вытащил коробку с алой тесьмой. Внутри зашуршали листы. Один, второй, третий. Чем дольше он перебирал, тем сильнее становилось ясно: чего-то нет.
– Фадей, – сказал Аскольд.
Хранитель поднял на него совершенно несчастные глаза.
– Пропала копия приказа о смене кристаллов, генерал.
Я посмотрела на строку с моим именем.
Печать была безупречна.
И именно поэтому ей нельзя было верить.
