Текст книги "Развод с драконом. Генерал, я вам не принадлежу (СИ)"
Автор книги: Ангелина Сантос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
До крепости мы не вернулись сразу.
Милорад настоял, что найденную бумагу из свечи нужно срочно переписать, описать и снять с нее два слепка до того, как Кленецкий потребует передачи. Силан дал нам полчаса в маленьком городском доме у Черного моста, где дозор держал комнату для опросов и ночного обогрева.
Комната была тесной.
Стол, две лавки, печка, окно на канал. На подоконнике таял снег с чьих-то рукавиц. Пахло дымом, мокрой шерстью и чернилами. Милорад занял стол, Тихон встал у двери, а я впервые за несколько часов поняла, что руки дрожат.
Не сильно.
Но больше, чем хотелось.
Аскольд заметил.
– Сядьте.
– Радана передала вам свое право приказывать?
– Нет. Это просьба, которую я плохо оформил.
Я села на лавку.
Он остался стоять, и уже через минуту на полу возле его сапога появилась темная капля.
Я посмотрела вниз.
Потом на него.
– Садитесь.
– Дарина...
– Сейчас это не спор о свободе. Это кровь на полу. Садитесь.
Тихон у двери резко заинтересовался улицей за окном. Милорад даже не поднял головы, но уголок его губ дрогнул.
Аскольд сел.
Без приказа Раданы, без лечебного распоряжения, без долгого сопротивления. Просто сел на лавку напротив, снял плащ и осторожно отвел край повязки. Рана на плече открылась снова. Не страшно, если рядом целительница. Плохо, если целительница осталась со Светозаром, а мужчина напротив делает вид, что тело у него второстепенное приложение к долгу.
Я взяла чистый лоскут из сумки, которую Тихон предусмотрительно принес из саней.
– Можно?
Аскольд поднял глаза.
Вопрос отразился между нами. Тот самый, который он задавал мне перед каждым прикосновением после вчерашнего распоряжения.
Теперь я спросила.
– Можно, – сказал он.
Я промыла край раны теплой водой из чайника, который дозорный оставил у печки. Движения старалась делать ровными, но пальцы все равно иногда задевали кожу. Аскольд не дернулся. Только дыхание у него стало чуть глубже.
– Больно? – спросила я.
– Терпимо.
– Это не ответ.
Он посмотрел на меня.
– Вы мстите?
– Учусь у лучших.
– Тогда больно.
– Хорошо.
– Что именно хорошо?
– Что сказали правду.
Я закрепила чистую повязку. Не так ловко, как Радана, но достаточно надежно, чтобы она не сползла сразу.
Аскольд смотрел на мои руки.
– На дороге вы сказали, что я тяжелый.
– Вы и сейчас не стали легче.
– Я не о теле.
Я замерла, держа конец бинта.
– Тогда не знаю.
– Я был уверен, что без командования стану бесполезнее.
– И стали?
– Формально – да.
– А по делу?
Он помолчал.
– По делу люди все еще смотрят на меня так, будто я должен знать, куда идти.
– Знаете?
– Не всегда.
– Тогда говорите это тем, кто идет рядом. Неприятно, но полезно.
Он тихо усмехнулся.
– Вы предлагаете мне стать честным еще и в неуверенности?
– Хотя бы иногда. Не злоупотребляйте, а то дом Воронцов не выдержит.
За столом Милорад пробормотал:
– Дом Воронцов выдерживал худшее. Например, прежние речи генерала о порядке.
– Милорад, – сказал Аскольд.
– Я пишу, я не здесь.
Тихон у двери снова кашлянул.
Тепло в тесной комнате, усталость, запах чернил и крови, чужие голоса за стеной – все это вдруг сделало происходящее не менее опасным, а более настоящим. Не зал суда, не ледяной ход, не бой на дороге. Просто маленькая комната под снегом, где бывший командующий сидел без мундира, а я завязывала ему повязку и старалась не думать, как близко его лицо.
– Я хочу вас поцеловать, – сказал Аскольд тихо.
Мир не остановился.
Милорад продолжал писать. За окном скрипнули полозья. Тихон у двери, возможно, перестал дышать, но сделал вид, что его вообще нет.
А я смотрела на Аскольда и чувствовала, как печать на запястье становится теплой.
Не больной. Не принуждающей.
Просто живой.
– Вы решили предупредить, чтобы я успела возразить?
– Да.
– И если возражу?
– Тогда я буду сидеть и пытаться не выглядеть слишком несчастным.
Это было так неожиданно, так не похоже на генерала из первого вечера, что я не сразу удержала улыбку.
– У вас получится плохо.
– Знаю.
Смешно не было.
Но стало легче.
Я опустила взгляд на его повязку, на свои пальцы, на линию между нами, которую мы оба уже несколько раз выбирали не переступать. От страха. От осторожности. От уважения к тому, что истинный отклик не должен решать за меня.
И вдруг я поняла: сейчас решает не он.
И не печать.
Я.
– Это не прощение, – сказала я.
– Знаю.
– Не обещание.
– Да.
– Не доказательство истинности.
– Просто ваш выбор. Сейчас. И только если вы этого хотите.
Я наклонилась первой.
Поцелуй вышел коротким. Не торжественным, не исцеляющим, не тем, что в один миг отменяет кровь, суд и чужие преступления. Просто теплым. Настоящим. Слишком тихим для всего, что уже случилось между нами, и слишком сильным для моей попытки считать его мелочью.
Аскольд не потянул меня к себе.
Не удержал.
Только ответил так осторожно, будто я была не слабой, а важной.
Я отстранилась первой.
Запястье горело, но не от боли.
Мы смотрели друг на друга в маленькой комнате городового дозора, и я впервые не хотела сразу ставить стену обратно. Не потому, что доверяла полностью. Не потому, что забыла, кем он был в начале. А потому, что сегодня он не потребовал, не взял, не назвал мое сомнение глупостью.
Он дал мне место выбрать.
Милорад громко поставил перо в чернильницу.
– Я стар, но не слеп. Когда закончите менять политическую обстановку в комнате, сообщаю: слепок с бумаги готов.
Я закрыла глаза.
– Милорад.
– Я пишу, я не здесь, – напомнил он. – Но слух у меня, к сожалению, остался.
Аскольд медленно поднялся. На этот раз без резкого движения, за что я мысленно поблагодарила Раданy.
Тихон открыл дверь после короткого стука. На пороге стоял молодой дозорный, весь в снегу.
– Старший Силан велел передать. Мальчика Фрола записали. И еще... у ворот Черного моста нашли следы белых дорожных фонарей. Такие ставят на сани дома Морозных.
Милорад поднял голову.
– Свежие?
– Ночные. Снег их почти забил, но под навесом остались отпечатки полозьев. А у крепостных ворот уже проверили: ночью сани Морозных выходили из Воронцова двора. Вернулись перед рассветным судом.
В комнате стало тихо.
Я медленно повернулась к Аскольду.
В его лице не было удивления. Было подтверждение худшей догадки.
– Значит, Ладислава была в городе той ночью, когда Жарин перестал говорить, – сказала я.
Милорад аккуратно сложил слепок с найденной записки.
– И теперь у нас есть вопрос, который нельзя задать мягко.
– Какой? – спросил Тихон.
Я посмотрела на строку, переписанную с бумаги из свечи.
Ключ у Морозной.
– Почему женщина, которую готовили на место жены генерала, оказалась рядом с ключом Ладожских и мертвым интендантом.
Глава 14. Ключ у Морозной
Глава 14. Ключ у Морозной
Крепость к вечеру выглядела так, будто ее не осаждали, а убедили сомневаться в самой себе.
У ворот стояли не только воронцовские стражники. Рядом с ними переминались люди Высокой канцелярии, двое городовых дозорных, несколько советных писарей и посыльный от полковника Драгунова. На снегу смешались следы сапог, полозьев и лошадиных копыт. Синие фонари над аркой горели ровно, но даже их свет казался настороженным.
Мы въехали через нижние ворота без гербовых знаков, с новым слепком бумаги из свечи, с показаниями мальчика Фрола, с городским протоколом и вопросом, который мог расколоть весь красивый порядок Кленецкого.
Ключ у Морозной.
Я повторяла эти три слова про себя всю дорогу от Черного моста.
Не потому, что они давали ответ. Они, наоборот, открывали слишком много новых ходов. Что именно называл ключом Жарин? Настоящий малый ключ Ладожских, который попал в мой мир? Часть старого замка? Человека, способного открыть договорное хранилище? Или это была последняя попытка мертвого интенданта указать на ту, кого теперь готовили на мое место?
Ладислава Морозная была не глупой злодейкой из слухов.
Это я поняла еще в галерее, когда она в двух фразах сумела и унизить, и проверить, и оставить себе место для отступления. Такие люди редко пачкают руки в крови сами. Но они могут стоять рядом с теми, кто пачкает, если считают, что цель достаточно важна.
А цель у нее была.
Аскольд. Дом Воронцов. Северное крыло. Свое место при власти, которое ей уже почти пообещали.
Я сидела в санях молча. Место рядом пустовало: Аскольд опять ехал верхом, несмотря на рану и свежую повязку. Радана, если бы была здесь, уже сказала бы все, что думает о мужчинах, которые путают стойкость с упрямой медленной гибелью. Но Радана осталась в лечебном крыле со Светозаром, и теперь следить за кровью на его плече приходилось мне.
Неприятное открытие: я следила.
Каждый раз, когда его плащ чуть смещался и темная ткань у плеча казалась влажнее, чем минуту назад, во мне поднималось раздражение. На него. На себя. На то, что после короткого поцелуя в городской комнате мне стало сложнее делать вид, будто он просто опасный союзник.
Поцелуй не отменил ничего.
Не стер разводную грамоту. Не вернул ему знак командования. Не сделал меня его истинной в том смысле, в каком это слово любили использовать люди, которым было удобно решать за женщин. Но он оставил после себя тихое, упрямое знание: я хотела этого сама.
И именно поэтому сейчас было так трудно.
У нижнего входа нас встретил Тихон. Он выглядел так, будто за последние часы успел состариться на несколько лет, хотя держался все так же прямо.
– Светозар жив? – спросила я, едва ступив на снег.
– Жив, госпожа. Госпожа Радана сняла еще один тонкий слой печати, но говорить ему все равно нельзя. Князь Буревой сидит у дверей лечебного крыла и угрожает всем, кто подходит без его разрешения.
– Угрожает чем?
– В основном собой.
Милорад, спустившийся следом из саней, устало сказал:
– Князь Буревой как правовой инструмент груб, но эффективен.
Аскольд спешился. На этот раз не так легко, как обычно. На миг он задержался рукой на седле, и я уже сделала шаг вперед, но он выпрямился раньше, чем помощь стала очевидной.
Я остановилась.
Он заметил.
– Я стою, – сказал он тихо.
– Плохо, но стоите.
– Это уже звучало сегодня.
– Значит, проблема повторяется.
Тихон посмотрел в сторону, Милорад с большим интересом открыл папку, хотя в ней сейчас не могло появиться ничего нового.
Аскольд почти незаметно выдохнул.
– Сначала лечебное крыло. Потом Морозная.
– Нет, – сказала я.
Он посмотрел на меня.
– Почему?
– Потому что, пока мы будем проверять Светозара, Ладиславу успеют подготовить. Или вывести. Или убедить, что ей безопаснее говорить только с Кленецким. Мы должны прийти к ней сейчас, пока она еще не знает, что именно нашли в свечи.
– Она могла уже узнать.
– Тогда тем более.
Милорад закрыл папку.
– Госпожа Воронец права. Новости из нижнего города еще не должны были попасть в восточное крыло полностью. Но слово “Жарин” уже ползет по коридорам. Через час у леди Морозной будет готовая версия.
Аскольд посмотрел на Тихона.
– Ладислава в гостевых покоях?
– Да. Ее сани в конюшенном дворе. Кучер тоже на месте. Но ночью они действительно выходили из крепости. Конюший подтвердил под запись: белые фонари, морозный узор на стекле, двое сопровождающих. Вернулись перед рассветным судом.
– Кто подписал выезд?
Тихон сжал губы.
– Распоряжение Высокой канцелярии. Миронег Глебов.
Имя легло рядом с запиской Жарина так точно, что стало почти холодно.
Глебов видел остаток.
Голос вежливый.
Сапог со скрипом.
Сани Морозных у Черного моста.
– Идем, – сказала я.
Аскольд не стал спорить.
Восточное крыло дома Воронцов было тише остальных.
Здесь не пахло лечебными травами, как у комнат Светозара, не слышались голоса советников, не стучали сапоги стражи. Только мягкие ковры, серебряные светильники, закрытые двери и осторожные слуги, которые исчезали из коридора еще до того, как мы успевали их спросить.
У покоев Ладиславы стояла ее служанка. Светловолосая женщина с тонким лицом и безупречной осанкой. Увидев Аскольда, она поклонилась, но не отошла.
– Леди Морозная отдыхает после суда.
Я остановилась перед ней.
– Передайте, что госпожа Воронец пришла поговорить о Старых соляных складах.
Служанка моргнула.
Один раз. Быстро. Но этого хватило.
– Леди Морозная не принимала гостей.
– Тогда у нее будет повод начать.
Служанка посмотрела на Аскольда. Привычка: искать настоящего хозяина разговора в мужчине рядом. Аскольд не помог ей.
– Госпожа Воронец задала просьбу, – сказал он. – Ответьте ей.
Служанка побледнела и скрылась за дверью.
Я не посмотрела на него сразу, но отметила.
Через несколько секунд дверь открылась.
Ладислава стояла посреди гостиной, в темно-сером платье без украшений. Волосы были собраны гладко, на плечах – тонкая шаль цвета инея. На столе рядом лежали раскрытая дорожная шкатулка, перчатки и несколько сложенных писем. Она не выглядела женщиной, которую застали врасплох.
Она выглядела женщиной, которая ждала, когда к ней придут.
– Дарина Яровна, – сказала она. – Аскольд Ратмирович. Какой насыщенный день. Вы уже успели найти убийцу Жарина или только решили начать с меня?
Я вошла первой.
– Мы нашли записку, спрятанную в свече рядом с телом.
Ладислава не отвела взгляда.
– И в ней мое имя?
– Фамилия.
– Это удобнее. Фамилия всегда шире человека.
– Удобные формулировки сегодня плохо работают, леди Морозная.
Она посмотрела на дверь, где за нами остались Тихон и Милорад. Аскольд вошел следом, но не занял центр комнаты. Встал у окна, чуть в стороне. Он снова позволил мне вести разговор.
Ладислава это увидела.
– Вы быстро меняете расстановку сил, Дарина Яровна. Еще недавно вас пытались вывести из дома, а теперь генерал Воронец стоит за вашим плечом и молчит, пока вы задаете вопросы.
– Он стоит не за моим плечом. Он стоит рядом.
– Рядом, – повторила она с легкой улыбкой. – Какое точное слово для женщины, которая еще вчера доказывала, что никому не принадлежит.
Я могла ответить резко.
Очень хотелось.
Но Ладислава умела провоцировать. Значит, злость надо было оставить при себе.
– Я не спрашиваю, кому принадлежу. Я спрашиваю, где вы были прошлой ночью.
Ее улыбка исчезла не сразу.
– В доме Воронцов.
– Ваши сани были у Черного моста.
– Мои сани могут ездить без меня.
– С белыми фонарями, двумя сопровождающими и распоряжением Глебова?
– Да. Именно так сани богатых домов иногда и ездят.
– Кто был внутри?
Она подошла к столу, взяла перчатку, медленно разгладила пальцы. В этой паузе было не желание вспомнить. Желание решить, сколько правды выгодно отдать.
– Я, – сказала она наконец.
Аскольд не двинулся.
Но комната стала холоднее.
– Вы были у соляных складов, – сказал он.
– Да.
– С Жариным?
– Да.
– И не сообщили совету.
Ладислава резко повернулась к нему.
– А кому я должна была сообщить? Вам? Человеку, которого утром должны были отстранить? Или вашей жене, которую в тот же час пытались сделать главной виновной во всем, что движется? Я пришла бы в зал и сказала: простите, ночью встречалась с интендантом, которого утром нашли мертвым? Меня бы похоронили быстрее, чем Жарина.
– Зато теперь вы выглядите честнее, – сказала я. – Не намного, но хоть как-то.
Она бросила на меня острый взгляд.
– Не играйте в превосходство. Вы выжили не потому, что лучше всех думали. Вам повезло найти людей, которые слишком поздно начали слушать.
Эта фраза ударила точно.
И, возможно, не только по мне.
Аскольд не изменился лицом, но я почувствовала, как у него замкнулась тишина.
– Зачем вы встречались с Жариным? – спросила я.
Ладислава сжала перчатку в руке.
– Он прислал мне записку. Сказал, что у него есть доказательство: Дарина Ладожская действительно знала о синих кристаллах до пожара. Если я передам это Кленецкому, развод пройдет без лишней грязи, а Северное крыло не потеряет генерала.
– И вы поверили?
– Я хотела поверить.
Впервые в ее голосе прозвучало что-то живое. Неприятное, горькое, но живое.
– Вы хотели убрать меня, – сказала я.
– Да.
Она не стала оправдываться. И этим на секунду стала опаснее.
– Я считала вас слабым местом, Дарина Яровна. Женщиной, вокруг которой рушится дом. Женщиной, которая лжет, боится, молчит, а потом вдруг начинает спорить с советом так, будто ее подменили. Для моего дома, для Морозных, для северных застав ваш брак с Воронцом выглядел угрозой. Я хотела, чтобы вы ушли.
– И занять мое место.
– Да.
Аскольд наконец заговорил:
– Ладислава.
Она вскинула подбородок.
– Не смотрите на меня так, будто вы вчера не думали о разводе. Вы сами почти сделали первый шаг. Я только стояла у двери, которую вы открыли.
Жестоко.
Но не полностью ложно.
Именно это сделало слова тяжелыми.
Аскольд ответил не сразу.
– Я открывал не ту дверь.
Ладислава побледнела.
Не сильно. Но это было первое настоящее попадание по ней.
– Вы встречались с Жариным, – сказала я, возвращая разговор туда, где были факты. – Он был жив, когда вы ушли?
– Да.
– Во сколько?
– Между вторым и третьим ночным звоном. Я не смотрела на часы. Был снег.
– Кто был с ним?
Она замолчала.
– Леди Морозная, – сказал Милорад от двери. – Сейчас каждое ваше молчание будет выглядеть как соучастие. Я говорю не для страха. Для правильного выбора.
Ладислава медленно села в кресло.
Это движение изменило ее. Пока она стояла, она держала оборону. Сев, впервые позволила увидеть усталость.
– Миронег Глебов, – сказала она. – Он пришел уже после меня. Я думала, как представитель канцелярии. Жарин занервничал, начал говорить, что договор был не таким. Что его подставили. Глебов сказал, что поздно бояться подписи, когда руки уже в соли.
– Дословно? – спросила я.
– Почти. Я запомнила, потому что фраза была мерзкая.
– Что дальше?
– Жарин потребовал гарантий. Сказал, что у него есть запись, где видно не только Дарину, но и момент, который Кленецкий вырезал. Глебов предложил ему молчать до утра. Потом сказал мне, что разговор закончен, и проводил к саням.
– Проводил?
– Да. У него скрипел сапог. Металлическая вставка после старой травмы. Это все знают в канцелярии.
Я посмотрела на Аскольда.
Фрол видел человека со скрипящим сапогом.
Жарин написал: “Глебов видел остаток”.
Светозар помнил человека без лица и вежливый голос.
– Глебов убил Жарина? – спросила я.
Ладислава сжала пальцы на подлокотнике.
– Я не видела убийства.
– Но думаете?
– Я думаю, что Глебов пришел туда не для разговора. Я поняла это в санях, когда уже уехала.
– И промолчали.
– Да.
Тишина стала неприятной.
Не той, в которой люди не знают, что сказать. А той, где ответ уже есть, и он дурно пахнет.
– Почему? – спросила я.
Ладислава посмотрела прямо.
– Потому что к утру вы должны были проиграть. А если бы вы проиграли, моя ночь у складов стала бы ненужной подробностью. Жарин был бы преступником, вы – убийцей или заговорщицей, Аскольд Ратмирович – временно ослепшим мужем, а я... я должна была стать решением.
– Решением для кого?
– Для совета. Для Морозных. Для тех, кто верит, что хорошая жена при сильном мужчине может закрыть трещину, если сама не задает лишних вопросов.
В этой фразе было слишком много отвращения к себе, чтобы считать ее только позой.
Я вдруг увидела перед собой не просто соперницу. Женщину, которую всю жизнь готовили быть красивой печатью на чужом договоре. Она научилась пользоваться этим. Почти гордилась. Но это не значило, что ей не больно.
Жалость была бы ошибкой.
Понимание – нет.
– Ключ у Морозной, – сказала я.
Ладислава замерла.
Аскольд оттолкнулся от подоконника.
– Что это значит?
Она молчала.
Теперь уже по-настоящему испуганно.
– Леди Морозная, – сказал Милорад. – Мы нашли эту строку в бумаге, спрятанной Жариным. Если вы сейчас решите, что выгоднее молчать, помните: мертвый уже заговорил за вас. И сделал это очень неаккуратно.
Ладислава встала.
Медленно. Словно каждое движение давалось через внутренний запрет. Потом подошла к дорожной шкатулке, открыла нижнее отделение и достала плоский футляр из белой кожи.
На его крышке был знак Морозных: острый кристалл внутри круга.
Она положила футляр на стол, но не открыла.
– Это не тот ключ, о котором думает Кленецкий.
– А о каком думает он? – спросила я.
– О малом ключе Ладожских. О кольце. Оно ушло из родовой комнаты до того, как канцелярия добралась до поместья. Кленецкий уверен, что Дарина спрятала его или передала Светозару. Он не понимает, что ключ мог уйти дальше.
Она посмотрела на меня.
Слишком внимательно.
– Вы знаете, что он ушел дальше? – спросила я.
– Я знаю старые записи Морозных. Там сказано, что ключ Ладожских открывает дверь только с холодной скобой Морозных и огнем Воронцов. Три рода держали договор северных маяков, чтобы ни один не мог владеть им в одиночку.
Аскольд подошел к столу.
– Почему я не знал?
– Потому что Воронцы помнили огонь и командование. Морозные – скобу и право хранения. Ладожские – ключ и текст договора. Каждый считал, что знает достаточно. Очень удобная слепота для Кленецкого.
Она открыла футляр.
Внутри лежал предмет, похожий на половину тонкого серебряного кольца. Не украшение. Скорее часть замка или оправы. Металл был матовым, почти белым, и от него шел слабый холод. На внутренней стороне – мелкие знаки, часть которых совпадала с зарубками на костяной пластине Светозара.
Моя печать отозвалась сразу.
Не болью.
Тревогой.
– Это скоба? – спросила я.
– Да. Морозная скоба. Ее передают старшей дочери дома, если нет прямого хранителя. Мой отец оставил ее мне перед смертью. Сказал: если северные огни начнут гаснуть, держи подальше от канцелярии.
– И вы держали?
Ладислава закрыла глаза на короткое мгновение.
– До поры.
– Кленецкий знал?
– Подозревал. Потом начал давить. Сначала через совет. Потом через обещание брака с Аскольдом Ратмировичем. Если бы развод прошел и я стала женой главы Воронцов, скоба вошла бы в новый брачный союз. С огнем Воронцов и без живой воли Ладожских Кленецкий все равно не открыл бы договор полностью, но мог бы контролировать большую часть доступа.
– Поэтому ему нужна была моя подпись под разводом, – сказала я. – Добровольная. Чтобы род Ладожских ослаб и ключ перешел в опись.
– Да.
Аскольд смотрел на скобу так, будто перед ним лежал не металл, а еще один отчет, который он не прочитал вовремя.
– Вы были готовы на это? – спросил он.
Ладислава встретила его взгляд.
– Я была готова выйти за вас. Не отдать договор Кленецкому. Я не святая, Аскольд. И не собираюсь притворяться. Я хотела власти, места, брака, который сделает Морозных сильнее. Я считала Дарину виновной или опасной. Но я не хотела гасить северные маяки. И не хотела смерти Жарина.
– Но молчали после того, как поняли, что его убьют.
– После того, как поняла, что его могли убить, – поправила она тихо. – Да. Молчала.
Я смотрела на нее и понимала, почему правда редко бывает удобной для романов и судов. Ладислава не была невиновной жертвой. Но и главным злом не была. Она была человеком, который слишком долго выбирал выгоду и думал, что успеет остановиться перед кровью.
Не успела.
– Почему показываете скобу сейчас? – спросила я.
– Потому что после смерти Жарина Кленецкий уберет всех, кто знает о трех частях договора. Глебов придет за мной, как пришел за ним. А если я буду молчать, меня найдут такой же аккуратной мертвой женщиной с вашей печатью на столе.
– Вы просите защиты.
– Да.
– У меня?
Она усмехнулась горько.
– Забавно, правда? Я приехала занять ваше место, а теперь прошу вас не дать мне умереть из-за того, что я слишком рано решила, будто оно уже свободно.
Аскольд сказал:
– Дом Воронцов даст вам защиту как свидетелю.
Ладислава посмотрела на пустое место на его груди.
– Вы больше не командуете.
– Домом – да.
– Кленецкий оспорит.
– Пусть.
– Совет испугается.
– Не весь.
– Морозные откажутся от меня, если я свидетельствую против канцелярии без решения рода.
– Тогда вы решите, что для вас дороже: родовая удобная ложь или жизнь с правом смотреть в зеркало.
Ладислава замерла.
Эти слова попали жестче, чем любой приказ.
Я не вмешалась. Это был разговор не обо мне. Не совсем.
Она закрыла футляр и пододвинула его ко мне.
– Скоба должна быть у Ладожских, пока ключ не найден. Иначе меня будут ломать через нее.
Я не взяла сразу.
– Почему не отдать Аскольду? Нужен огонь Воронцов.
– Потому что Воронцы уже один раз поверили печатям больше, чем живой женщине, – ответила она. – Простите, Аскольд Ратмирович, но доверять вашей крови я пока не обязана.
В ее голосе не было злорадства.
Только точный удар.
Аскольд принял его молча.
Я взяла футляр.
Холод прошел через ладонь, поднялся к запястью. Печать Ладожских вспыхнула под рукавом, но не отвергла скобу. Скорее признала чужую часть старого договора.
– Я внесу в опись, – сказала я.
Ладислава покачала головой.
– Если внесете сейчас, Кленецкий потребует изъятия до ночи. Сначала получите независимое подтверждение от Светозара. Он знает про скобу. Дарина говорила ему.
– Откуда вы знаете?
– Жарин сказал у складов: “Брат видел скобу в родовой комнате”. Тогда я не поняла. Теперь понимаю.
Аскольд повернулся к Милораду.
– Это можно удержать вне описи законно?
Правник задумался.
– Как личную родовую вещь, переданную на временное хранение до установления принадлежности, если есть два свидетеля и риск немедленного изъятия заинтересованной стороной. Некрасиво, но законно. Точнее, законно настолько, насколько сегодня вообще что-то законно.
– Свидетели?
– Я. И Тихон. Князя Буревого лучше добавить позже, когда скобу подтвердит Светозар.
Ладислава села обратно.
Силы у нее, кажется, закончились сразу после того, как футляр ушел с ее стороны стола.
– Глебов уйдет из крепости, – сказала она. – Если уже не ушел. У него есть место за старым учебным двором. Там раньше проверяли кристаллы до того, как новый полигон построили. Жарин боялся именно его.
– Почему? – спросил Аскольд.
– Потому что там хранили чистые кристаллы памяти. Не дознавательные копии, а первичные записи. Старые, нестабильные, зато без канцелярской обрезки.
Светозар писал: кристалл обрезали.
Жарин написал: не верь чистому кристаллу.
Нет. Он написал: не верь чистому кристаллу. Или имел в виду не доверять тому, что назовут чистым. Но если где-то был первичный кристалл, его могли подменить, обрезать, спрятать или уничтожить.
– Старый учебный двор, – повторила я.
Ладислава кивнула.
– Там есть башня огневиков. Жарин сказал, что остаток записи ушел туда через Глебова.
Милорад закрыл папку.
– У нас появляется неприятная закономерность. Все важное лежит в местах, куда нормальные люди не ходят после темноты.
– Зато преступники ходят, – сказал Тихон из-за двери.
– Именно поэтому нормальным людям приходится догонять, – ответил Милорад.
Аскольд посмотрел на меня.
Я уже знала этот взгляд. Он считал риски. Рана, вечер, Светозар, скоба, Ладислава как новый свидетель, Глебов, старый учебный двор. И еще считал меня. Мою усталость, порез, печать, способность стоять.
– Не начинайте, – сказала я.
– Я еще ничего не сказал.
– Вы уже подумали.
– Я подумал, что сегодня вы видели достаточно крови.
– И вы тоже. Но это не остановит вас.
– Нет.
– Тогда не используйте мою усталость как аргумент против меня, пока сами идете на ногах только из упрямства.
Милорад тихо сказал Тихону:
– Запомните эту формулировку. Может пригодиться в брачном праве.
– Милорад, – сказали мы с Аскольдом одновременно.
Ладислава смотрела на нас с таким выражением, в котором впервые за все время не было ни насмешки, ни холодного расчета. Только усталое понимание.
– Вы действительно стали другими, – сказала она.
Я не стала уточнять, кого именно она имеет в виду: меня, Аскольда или нас обоих.
Дверь открылась без стука.
На пороге появился Никита из лечебного крыла. Обычно спокойный, сейчас он был взъерошен, на рукаве темнели следы лекарственного настоя.
– Госпожа Воронец, Аскольд Ратмирович. Радана просит вас немедленно. Светозар очнулся и пишет. Она велела передать дословно: “Если они опять пойдут спорить до того, как прочитают, я всех запру в лечебнице”.
– Радана не любит терять время, – сказала я.
– Она его экономит угрозами, – сухо заметил Милорад.
Мы пошли быстро.
Ладислава поднялась было следом, но я остановилась у двери.
– Вы идете тоже.
Она удивилась.
– Зачем?
– Светозар должен подтвердить, что вы ушли до Глебова. Или не подтвердить. Если хотите защиты как свидетель, начинайте с того, что выдержите взгляд человека, которого молчание таких, как мы, чуть не похоронило под берегом.
Она побледнела.
Но кивнула.
В лечебном крыле пахло травами, горячей водой и дымом от малых защитных свечей. У дверей действительно сидел Буревой, с мечом на коленях и таким видом, будто является не человеком, а временной частью стены.
– А вот и наша ходячая беда, – сказал он, увидев меня. – И бывший генерал, который должен лежать.
– Добрый вечер, князь, – сказал Аскольд.
– Не настолько добрый.
Радана стояла у кровати Светозара. На столе рядом лежали три исписанные доски. Сам Светозар был бледнее, чем утром, но взгляд стал яснее. Увидев меня, он попытался поднять руку. Я подошла и взяла ее сама.
– Я здесь.
Он посмотрел на Ладиславу за моей спиной.
Пальцы его напряглись.
– Она пришла ответить, – сказала я. – Не обвинять тебя.
Светозар долго смотрел на Морозную. Потом взял мел.
Радана предупредила:
– Коротко. И без попыток говорить.
Он кивнул и написал:
МОР. УШЛА ДО ГЛЕБОВА.
Ладислава закрыла глаза.
Не облегченно. Скорее так, будто ей дали не оправдание, а право еще какое-то время жить с тем, что она все равно сделала.
Светозар стер край доски и написал дальше:
СКОБА У НЕЕ. ДАРА ЗНАЛА.
Я достала белый футляр, но не открыла.
– Она передала скобу мне. Временно.
Светозар кивнул.
Потом рука его дрогнула. Мел пошел по доске криво, но слова все равно были читаемы:
ГЛЕБОВ. СТАРЫЙ ДВОР. ЧИСТЫЙ КРИСТАЛЛ НЕ ЧИСТЫЙ.
Радана выругалась тихо.
– Он уже писал о кристалле, – сказала я. – Теперь уточняет.
Светозар ударил мелом по доске, требуя внимания. Написал еще:
ТАМ ОСТАТОК. ЛИЦО.
– Лицо человека без лица? – спросил Аскольд.
Светозар кивнул резко.
Черные нити на его горле дрогнули. Радана сразу накрыла печать ладонью.
– Все. Хватит.
Но Светозар упрямо вывел последнее слово. Буквы получились почти неразборчивыми.
ДВЕРЬ.
– Какая дверь? – спросила я, хотя понимала, что ответа уже не будет.
Радана забрала у него мел.
– Никакая, пока он дышит через боль. Вопросы потом.
Светозар закрыл глаза, но пальцы его все еще держали мою руку. Я наклонилась ближе.
– Мы найдем остаток. И лицо. Обещаю.
Он едва заметно сжал мои пальцы.
Аскольд стоял у изножья кровати. Ладислава – у двери, очень прямая и очень бледная. Буревой хмуро смотрел на доску. Милорад уже переписывал слова Светозара, пока Радана не отняла у него одну из досок со словами, что пациент не письменный стол.
Тихон появился в коридоре почти бесшумно.
– Глебов ушел из крепости, – сказал он. – Час назад. Через северные ворота. По распоряжению Кленецкого для проверки городского протокола.
