Текст книги "Развод с драконом. Генерал, я вам не принадлежу (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8. Совет требует тишины

Глава 8. Совет требует тишины

Когда мы выехали от Северного маяка, я думала не о дороге.

Дорога была холодной, тряской и слишком белой от снега, который заметал следы быстрее, чем люди успевали их оставить. Но все мое внимание держалось на двух вещах: на защитном футляре у Тихона и на маленьком свертке в лекарской сумке Раданы.

В футляре лежала металлическая скоба с клеймом Савелия Жарина.

В свертке – голубоватая пыль из кристальных гнезд маяка.

Одно доказательство могло связать интенданта с местом трагедии. Второе подтверждало, что в рабочей раме стояли не красные сигнальные кристаллы, а синие учебные.

И оба доказательства везли в дом, где нас уже ждал Остромир Кленецкий.

Аскольд не позволил нам покинуть маяк сразу после вести из крепости. Сначала он заставил Тихона переписать в дорожный журнал все: время вскрытия канцелярской печати, состояние двери, места, где взяты образцы, имена свидетелей, даже направление ветра у заваленного спуска.

– Доказательство без пути превращается в слух, – сказал он, когда Тихон поставил последнюю отметку.

– Это я должна была сказать, – заметила я.

Аскольд взглянул на меня поверх воротника плаща.

– Значит, я учусь.

Слова были простыми, но прозвучали неожиданно. Не как попытка понравиться. Скорее как сухой факт, который он поставил в один ряд с холодом, снегом и необходимостью закрыть футляр тремя печатями.

Я решила не отвечать.

Радана, проверявшая мою печать перед посадкой в сани, хмыкнула:

– Учится он медленно, но иногда безнадежных пациентов не бывает.

– Вы только что назвали генерала пациентом? – спросила я.

– Я называю пациентом любого, кто не умеет беречь голову от собственных решений.

Аскольд сделал вид, что не услышал.

Мы ехали обратно не тем путем, которым приехали. Тихон настоял на более длинной дороге через каменный перевал: там было меньше леса и меньше мест, где можно устроить засаду. Сани шли тяжело. Колеса на полозьях скрипели по насту, лошади фыркали паром, стражники по обе стороны держались молча.

Аскольд ехал верхом рядом, но чаще отставал и проверял след позади.

Я видела его через маленькое боковое окно. Темный плащ, прямая спина, рука у поводьев. Он почти сливался с серым утром, но взгляд все равно невольно возвращался к нему.

Меня злило это.

Не его присутствие. Не забота, если это можно было назвать заботой. Злило то, что после вчерашнего отклика мое тело замечало его раньше, чем разум успевал решить, что с этим делать.

Запястье под повязкой тихо теплело каждый раз, когда он приближался к саням.

– Не смотрите на руку так, будто она предала государство, – сказала Радана.

Я резко подняла глаза.

– Я не смотрю.

– Смотрите. Давно и сердито.

– У вас привычка комментировать все, что делает пациент?

– Только когда пациент пытается спорить с собственной кровью.

– Я не спорю с кровью. Я спорю с выводами, которые вокруг нее делают люди.

Радана поправила сумку у коленей.

– Хорошее различие. Держитесь за него, когда Кленецкий начнет говорить об истинном отклике.

Я напряглась.

– Он знает?

– Если не знал раньше, узнает сегодня. В доме слишком много слухов, а вчера распоряжение генерала заверяли при свидетелях. Белозар тоже был в крепости.

– Белозар под охраной.

– Под охраной, но с языком.

Я отвернулась к окну. За стеклом тянулся голый лес, низкий, северный, с темными ветками под снегом. Деревья стояли редко, и за ними уже проглядывала дорога к крепости.

– Он использует это против меня?

– Кленецкий использует даже паузу между вашими словами, если она поможет ему заставить вас замолчать.

– Тогда не будем давать длинных пауз.

Радана посмотрела на меня с чем-то похожим на одобрение.

– И не торопитесь. Быстрая речь часто выглядит как оправдание. Четкий вопрос опаснее длинной защиты.

Я кивнула.

Она была права. Совет – не архив. Там не будут спокойно ждать, пока я проведу углем по тонкой бумаге и покажу след старой записи. Там будут давить статусом, количеством голосов, усталостью, чужой виной и страхом перед словом “предательство”.

В моем мире я много раз видела, как правду проигрывали не потому, что она слабая, а потому, что ее носитель не выдерживал чужого темпа.

Сегодня я не имела права торопиться.

Крепость показалась ближе к полудню. Черные башни выросли из снега резко, будто их вырезали из той же скалы, на которой стоял маяк. У ворот было слишком много людей. Не слуги, не обычная стража. Чужие плащи, закрытые сани, гербы на дорожных футлярах.

Высокий совет не просто прибыл.

Он расположился так, будто дом Воронцов уже стал залом суда.

Аскольд подъехал к саням и коротко постучал в дверцу.

– Сначала вы идете в малый кабинет у нижнего входа. Радана проверит печать. Тихон с доказательствами идет к Милораду. Никаких разговоров в коридоре.

Я открыла дверцу сама.

– А вы?

– Я встречу совет.

– Один?

– Я пока еще глава этого дома.

– Именно поэтому вас будут пытаться оторвать от нас первым.

Он задержал взгляд на моем лице.

– Вы предлагаете идти вместе?

– Я предлагаю не изображать, что мы случайно вернулись с прогулки. Нас уже ждут. Пусть сразу увидят: доказательства есть, свидетели есть, и я не прячусь.

– Вы едва держитесь на ногах.

– А вы слишком привыкли считать это главным аргументом.

Радана вышла из саней за мной и сухо сказала:

– Она держится. Пока. Но если совет начнет затягивать, я прерву заседание лекарским приказом и мне будет все равно, кто обидится.

Аскольд посмотрел сначала на нее, потом на меня.

– Хорошо. Входим вместе. Но доказательства все равно идут к Милораду до начала разговора.

– Почему?

– Потому что у Кленецкого будет законный повод потребовать их немедленной передачи канцелярии. У Милорада они получат опись дома и второго свидетеля. Это не спасет от давления, но усложнит изъятие.

– Тогда идем.

Он протянул руку, чтобы помочь мне спуститься.

Я посмотрела на его ладонь.

Вчера он спрашивал, можно ли коснуться. Сегодня не спросил, но и не взял силой. Просто оставил выбор там, где мог бы поторопить.

Я вложила пальцы в его руку.

На запястье сразу отозвалось тепло. Не болезненное, но слишком заметное. Аскольд понял это по моему лицу и отпустил сразу, как только я ступила на снег.

– Терпимо? – спросил он негромко.

– Да.

– Это не ответ.

– Вы уже говорили.

– Значит, вопрос повторяется по уважительной причине.

– Терпимо, генерал.

Он принял это без спора.

У нижнего входа нас встретил Тихон. Футляр со скобой он держал при себе. Еще один стражник нес дорожный журнал. Радана прижала лекарскую сумку к боку так спокойно, что никто не догадался бы, насколько важный сверток лежит внутри.

В коридоре было тесно от чужих людей.

Писари в темно-серых кафтанах. Два дознавателя с прямоугольными знаками Высокой канцелярии. Слуги, которых явно заставили ждать распоряжений. Несколько северных дворян, судя по меховым воротникам и тяжелым перстням. Все смотрели.

Не открыто. Не грубо. Но так, как смотрят на женщину, о которой уже решили слишком много и теперь хотят увидеть, насколько она соответствует слухам.

Я шла между Аскольдом и Раданой, не опуская головы.

Вчера я была чужой женой, которую почти заставили подписать развод. Сегодня – обвиняемой, выехавшей к месту трагедии без разрешения канцелярии. Завтра, если Кленецкий получит свое, меня объявят нестабильной, опасной и неспособной распоряжаться собственной печатью.

Значит, сегодня надо было говорить так, чтобы завтра им стало труднее.

Малый кабинет у нижнего входа оказался занят Милорадом. Он стоял у стола с тремя открытыми книгами, двумя писарями дома и видом человека, которому принесли головную боль, но хотя бы хорошего качества.

– Наконец, – сказал он. – Совет требует вашего немедленного появления уже четвертый раз. Я отвечал, что немедленность не отменяет описи. Они сочли это неуважением.

– Вы пережили? – спросила я.

– С трудом, госпожа. Меня утешала мысль, что я действительно был неуважителен.

Тихон положил футляр на стол. Милорад сразу перестал шутить.

Опись заняла меньше десяти минут, но каждая минута была важна. Скоба с клеймом Жарина. Голубая пыль с гнезд. Соскобы копоти у нижней двери. Образец оплавленного камня с пролома. Дорожный журнал. Подписи: Тихон, Радана, Аскольд, я.

Когда очередь дошла до моей подписи, Милорад подвинул лист и посмотрел мне в глаза.

– Госпожа Воронец, вы подтверждаете только факт присутствия при изъятии образцов. Не их окончательное значение.

– Я знаю.

– Хорошо. Значит, я лишний раз не старею.

Я подписала. Печать на запястье потеплела, но не вспыхнула. На бумаге проявился слабый серебряный контур. Живой. Неровный. Мой.

Милорад дал чернилам высохнуть и закрыл книгу.

– Теперь можно идти в зал. Кленецкий уже попытался объявить ваше отсутствие признанием уклонения от совета.

– У него быстрый язык, – сказала я.

– У него долгая практика.

Аскольд взял один экземпляр описи.

– Где они?

– Северный зал.

– Почему не советная комната?

Милорад посмотрел на него поверх очков.

– Потому что советная комната принадлежит дому Воронцов, а Северный зал – место приема внешних представителей. Кленецкий очень любит символы, когда они работают на него.

Аскольд ничего не сказал, но лицо его стало жестче.

Я спросила:

– Что еще он уже сделал?

– Потребовал отстранить генерала от рассмотрения дела как заинтересованную сторону. Потребовал передать вас под временное наблюдение канцелярского лекаря. Потребовал изъять все родовые вещи Ладожских до суда. И, разумеется, выразил глубокую обеспокоенность вашим здоровьем.

– Какой заботливый человек.

– Не советую говорить это в зале с такой интонацией.

– С какой можно?

– С еще более спокойной.

Я кивнула.

И пошла за Аскольдом в Северный зал.

Зал был огромным, холодным и слишком светлым.

Высокие окна выходили на внутренний двор, где снег лежал ровными полосами между черным камнем. По стенам висели штандарты северных домов: Воронцы, Морозные, Берестовы, еще несколько знаков, которых я пока не знала. В центре стоял длинный стол. За ним уже сидели люди.

Остромира Кленецкого я узнала сразу.

Не потому, что он выглядел страшно. Как раз наоборот. Он был безупречно спокоен. Мужчина чуть за пятьдесят, сухой, седой у висков, с аккуратной бородой и мягкими руками человека, который редко делает грязную работу сам. Темно-серый кафтан сидел на нем просто, но дорого. На груди – знак Высокой канцелярии: три вертикальные линии.

Те самые.

Он поднялся при нашем входе и поклонился Аскольду с точностью, в которой не было ни капли уважения сверх необходимого.

– Генерал Воронец. Госпожа Воронец. Рад, что дорога не ухудшила ваше состояние.

Голос у него был приятный. Ровный. Вежливый.

Степан сказал: “Голос вежливый”.

Я не стала отвечать сразу. Сначала посмотрела на тех, кто сидел рядом.

Ладислава Морозная – справа от Кленецкого, в светлом платье с меховой отделкой, спокойная, красивая, собранная. Белозар – ниже по столу, бледный, но уже не такой испуганный, как вчера. Управляющая дома Воронцов стояла у стены, не поднимая глаз. Двое пожилых мужчин с перстнями северных домов смотрели на меня с разной степенью недоверия. За спиной Кленецкого стоял канцелярский лекарь в темном кафтане.

Радана увидела его и тихо сказала:

– Вот теперь мне стало скучно.

– Почему? – спросила я так же тихо.

– Я уже хочу с ним спорить, а он еще не открыл рот.

Аскольд услышал, но не обернулся.

Он подвел меня к месту на противоположной стороне стола. Стул был приготовлен один. Для него. Не для меня. Очень тонкая мелочь. Очень показательная.

Аскольд посмотрел на стул, потом на ближайшего стражника.

– Второй.

Кленецкий мягко улыбнулся.

– Генерал, госпожа Воронец приглашена как лицо, по делу которого совет собирает сведения. Ей не обязательно занимать место за столом.

– Она займет место за столом, – сказал Аскольд. – И все ее слова будут внесены в протокол.

– Вы говорите как защитник.

– Я говорю как глава дома, в котором проходит заседание.

– Именно это и вызывает у совета обеспокоенность. Ваши личные обстоятельства могут повлиять на беспристрастность.

Аскольд не сел.

– Мои личные обстоятельства не подделывали печати в моем архиве.

В зале стало тише.

Кленецкий чуть наклонил голову.

– Громкое заявление для начала разговора.

– Поэтому я начал с него.

Стражник принес второй стул. Я села, не дожидаясь приглашения от канцелярии. Плащ сняла и положила на спинку, чтобы руки были свободны. Запястье оставалось закрытым рукавом, но я чувствовала знак под тканью.

Он был спокойным.

Пока.

– Прошу протоколировать, – сказала я.

Писарь Кленецкого поднял голову.

– Что именно, госпожа?

– С этой минуты – все. Включая порядок обращений, требования сторон и ваши отказы внести что-либо в запись, если они будут.

Кленецкий улыбнулся чуть шире.

– Вы быстро осваиваете правовой язык.

– Мне приходится. Им слишком часто пытаются связать руки.

Ладислава опустила глаза к столу. Уголок ее губ едва заметно дрогнул.

Кленецкий сел.

– Хорошо. Совет открыт. Предмет обсуждения: самовольный выезд генерала Воронца к месту опечатанного дела, участие обвиняемой Дарины Яровны Воронец, нарушение сохранности Северного маяка и вопрос о временной передаче госпожи Воронец под наблюдение Высокой канцелярии.

– Возражение, – сказал Милорад, входя в зал с папкой под мышкой.

Я не видела, как он подошел. Но была рада.

– Господин Сечень, вы не член совета, – заметил Кленецкий.

– Зато я правник дома Воронцов, а заседание проходит в доме Воронцов. Возражение по формулировке: госпожа Воронец не признана обвиняемой судом, а проходит как сторона дела. Самовольным выезд может быть назван только после установления, что запрет на осмотр был законен и доведен до главы дома.

Кленецкий посмотрел на него с усталой доброжелательностью.

– Милорад, ваши замечания всегда были обстоятельны.

– А ваши формулировки всегда были опасны, если их не читать до конца.

Один из пожилых советников кашлянул, скрывая реакцию.

Писарь внес возражение. Неохотно, но внес.

Кленецкий перевел взгляд на меня.

– Госпожа Воронец, прежде чем мы обсудим ваши новые... наблюдения, совет должен убедиться, что вы способны давать показания. Вчера вы пережили приступ печати, затем отравление неустановленным составом. Сегодня вас вывезли к месту трагедии. Любой заботливый человек усомнился бы в прочности ваших выводов.

Я посмотрела на него спокойно.

Вот он. Первый ход. Не “вы лжете”, а “вы слабы”. Не опровергнуть слова, а сделать так, чтобы их не считали словами.

– Тогда совету повезло, – сказала я. – У нас есть не заботливый человек, а целительница.

Радана вышла вперед.

– Я подтверждаю, что госпожа Воронец в сознании, ориентируется в месте и времени, понимает смысл задаваемых вопросов и способна давать показания.

Канцелярский лекарь поднял руку.

– С позволения совета, я хотел бы провести независимый осмотр.

– Нет, – сказала я.

Он моргнул.

Кленецкий мягко вмешался:

– Госпожа, отказ от осмотра может быть понят неверно.

– А попытка осмотреть меня лекарем канцелярии после того, как печать уже удерживали канцелярским составом, будет понята очень верно.

Лекарь побледнел.

Кленецкий не изменился лицом.

– Вы выдвигаете обвинение?

– Я сообщаю факт: вчера в мою комнату передали флакон с составом, который, по заключению Раданы Берестовой, совпадает по действию с прежним удержанием моей родовой печати. Флакон был запечатан подложной печатью целительницы. До этого моя печать была ограничена распоряжением Высокой канцелярии без уведомления дома Воронцов. Я не считаю разумным позволять канцелярскому лекарю прикасаться ко мне без свидетелей.

Писарь остановился.

– Пишите, – сказал Аскольд.

Писарь посмотрел на Кленецкого.

– Пишите, – повторил уже Кленецкий. – Полностью. У нас нет причин бояться слов госпожи Воронец.

Очень вежливо.

Очень опасно.

Он не спорил с записью, потому что был уверен: потом сможет развернуть ее против меня.

– Вы упомянули подложную печать, – продолжил Кленецкий. – Это приводит нас к основному вопросу. Госпожа Воронец, признаете ли вы, что в ночь после сорванной процедуры развода ваша печать была использована для входа в малый архив дома Воронцов?

– Моя печать – да. Я – нет.

Белозар дернулся, будто хотел возразить, но Кленецкий поднял ладонь.

– Интересное различие. К сожалению, закон часто исходит из того, что родовая печать выражает волю носителя.

– Закон исходит из этого, если печать свободна.

– Вы утверждаете, что ваша не была свободна?

– Я утверждаю, что это необходимо проверить. И что уже найден один оттиск, который выглядит перенесенным, а не живым.

– Вы говорите о записи в архивном журнале?

– О ней и о документе, который, как я полагаю, вы сейчас собираетесь представить.

Впервые в его глазах что-то мелькнуло.

Не страх. Не удивление. Скорее интерес охотника, у которого зверь повернул не туда, куда ожидалось.

– Вы очень уверены в порядке заседания.

– Нет. Просто я уже видела, как работают люди, которым нужно заставить бумагу говорить вместо человека.

Кленецкий кивнул писарю.

Тот положил на стол папку. Из нее достали один лист, укрепленный на плотной основе. Документ передали сначала двум советникам, потом Аскольду. До меня он дошел последним.

На верхней строке стояло: “Ночной запрос на изъятие копии приказа 18-СМ”.

Ниже – мое имя. Точнее, имя Дарины Ладожской-Воронец. Время: первый звон после полуночи. Основание: личное ознакомление стороны дела. Раздел: Северный маяк. Внизу – подпись и алая родовая печать.

Та самая. Идеальная. Ровная. Без живой глубины.

Кленецкий сложил руки перед собой.

– Копия приказа исчезла из архива после этого запроса. Вы продолжаете утверждать, что не изымали ее?

– Да.

– И одновременно просите совет доверять вашим находкам на маяке, который был вскрыт без участия канцелярии?

– Я прошу совет смотреть на документы, а не на удобный вывод.

– Тогда смотрите.

Он разрешил мне осмотреть лист так легко, что это само по себе было предупреждением. Уверенный человек не боится проверки, если уверен в ловушке.

Я не стала брать документ сразу.

– Мне нужна лампа с боковым светом, чистая бумага, линза и старый живой оттиск моей печати для сравнения.

Кленецкий улыбнулся.

– Совет не архивная мастерская, госпожа.

– Зато вы принесли сюда документ как доказательство. Значит, должны быть готовы к осмотру.

Один из северных советников, пожилой мужчина с рыжим седым усом, глухо сказал:

– Раз уж мы слушаем обвинение, пусть покажет, что видит. Иначе зачем было тащить нас в дом Воронцов до обеда?

Кленецкому это не понравилось, но он сохранил лицо.

– Разумеется. Пусть госпожа Воронец покажет нам свою науку.

Милорад уже доставал из папки копии старых описях. Я поняла: он предполагал такой ход. Хороший правник не просто защищает. Он думает на одну неприятность вперед.

Аскольд поставил передо мной лампу. Сам. Не слуга. Это тоже заметили все.

Ладислава точно заметила.

Я надела перчатки и наконец взяла документ.

Сначала общий вид.

Бумага хорошая, канцелярская, с водяным знаком. Текст ровный. Чернила свежие, но не сегодняшние. Подпись похожа на прежнюю подпись Дарины, но слишком уверенная для ночного запроса. Оттиск печати – красивый, ровный, алый с серебром.

Я повернула лист к свету.

На обороте почти ничего.

– Что вы ищете? – спросил Кленецкий.

– Давление.

– Родовая печать не всегда оставляет физическое давление.

– Живая оставляет след в волокнах. Не обязательно грубый. Но оставляет. Особенно печать рода Ладожских, если верить брачной описи и описи приданого.

Я подложила рядом старую копию, заверенную Милорадом. Там оттиск был не таким красивым. У верхней дуги – микроскопический срыв линии. У края крыла – легкое расхождение серебряной вязи. На обороте – слабые точки давления.

– Обратите внимание на верхнюю дугу, – сказала я.

Советники наклонились. Белозар тоже, хотя пытался выглядеть равнодушным.

– Это старый оттиск из брачной описи. Здесь видна неровность. Живой знак не печатная доска. Он держит рисунок, но мелкие признаки меняются. Теперь смотрим ночной запрос.

Я сдвинула листы так, чтобы свет лег одинаково.

– Та же неровность. Не похожая. Та же. И вот здесь, у крыла, повторяется тот же разрыв серебряной линии. Даже мелкое пятно закрепителя справа совпадает.

Милорад протянул вторую линзу советнику с усом.

– Смотрите по краю. Госпожа права.

Кленецкий не перебивал.

Это было хуже. Он слушал и запоминал, где именно придется закрывать дыру.

Я продолжила:

– Если бы я пришла в архив ночью и сама поставила печать, оттиск не повторил бы старый дефект один к одному. Он мог быть похожим, но не идентичным. Здесь перенесли не мою волю, а образ старого оттиска.

Белозар не выдержал:

– Это предположение.

– Нет. Предположение было бы, если бы совпала только форма. Но совпало пятно закрепителя. Живая печать не переносит старое пятно с другого документа.

В зале стало тихо.

Писарь Кленецкого смотрел на лист так, будто хотел провалиться вместе с ним.

Канцелярский лекарь отступил на полшага назад.

Ладислава больше не улыбалась.

– Это не все, – сказала я.

Аскольд стоял рядом. Не слишком близко, но так, чтобы видеть документ. Когда я произнесла эти слова, его взгляд стал острее.

– Время запроса указано первым звоном после полуночи. Чернила в строке времени отличаются от основного текста. Строку вписывали позже.

– Теперь вы еще и чернила различаете? – спросила Ладислава мягко.

– Да.

Я подняла лист к свету.

– Основной текст лег в бумагу. Строка времени лежит поверх закрепляющего слоя. Если бы документ составили за один раз, сначала написали бы текст, потом закрепили. Здесь время добавили после закрепления. И добавили именно ту строку, которая привязывает запрос к ночи исчезновения копии.

Советник с усом посмотрел на Милорада.

– Это возможно?

Милорад ответил без радости:

– Да. И я бы потребовал проверить подлинник в чернильной книге канцелярии.

– Подлинник перед вами, – сказал Кленецкий.

– Тогда тем более.

Кленецкий медленно повернул голову к нему.

– Милорад, вы понимаете, что ставите под сомнение документ Высокой канцелярии?

– Нет. Я ставлю под сомнение конкретный лист. Высокая канцелярия, надеюсь, переживет.

Я едва не улыбнулась, но удержалась.

Сейчас было нельзя.

Кленецкий посмотрел на меня. Вежливость никуда не делась, но теперь под ней чувствовался металл.

– Допустим, документ требует проверки. Это не отменяет того факта, что вы, госпожа Воронец, сегодня присутствовали при вскрытии опечатанного маяка. Не отменяет вашего интереса к пропавшему приказу. Не отменяет связи вашей печати с первичным распоряжением о смене кристаллов.

– Не отменяет. Поэтому я прошу не отменять проверку.

– Вы просите времени.

– Я прошу законного пересмотра.

– А если за это время исчезнут остальные доказательства?

– Они уже исчезают при вашем надзоре.

Это было резко. В зале кто-то втянул воздух.

Кленецкий слегка улыбнулся.

– Осторожнее. Вы можете перейти от защиты к клевете.

– Запишите мой вопрос в протокол: кто из представителей канцелярии вошел первым на Северный маяк после пожара, кто поставил печать на нижнюю дверь и почему место оказалось закрыто до прибытия людей дома Воронцов?

Писарь застыл.

Кленецкий ответил вместо него:

– Это есть в первичном отчете.

– Тогда зачитайте.

– Сейчас мы обсуждаем не отчет, а ваше состояние.

– Нет. Вы обсуждаете мое состояние, потому что отчет вам неудобен.

Аскольд тихо произнес:

– В протокол. Полностью.

Писарь снова посмотрел на Кленецкого. Тот кивнул, но уже без улыбки.

Ладислава положила ладонь на стол.

– Госпожа Воронец, даже если часть документов вызывает вопросы, вы должны понимать, как это выглядит. Вы вернулись из болезни другой женщиной. Спорите с канцелярией, обвиняете людей, которым доверяли северные дома, ездите к месту гибели. Многие решат, что вы пытаетесь разрушить все вокруг, лишь бы не отвечать за свою роль в трагедии.

Вот теперь она ударила точно.

Не в документ. В образ.

Я повернулась к ней.

– Леди Морозная, вы утром сказали, что Северный маяк не любит тех, кто приезжает за чужими ответами.

– И?

– Вы знали, что там есть ответы?

Она чуть сузила глаза.

– Это фигура речи.

– У вас их много. Вчера вы упомянули синие оттенки в связи с маяком. Сегодня снова говорите так, будто знаете, что именно можно найти на месте. Вы не военный мастер и не смотритель маяков. Откуда у вас такая уверенность в деталях дела?

Ладислава не побледнела. Она была слишком опытна для этого.

– В столице говорят многое.

– Тогда назовите человека, который говорил о синих кристаллах.

– Я не обязана вспоминать дорожные сплетни под вашим допросом.

– А я не обязана считать сплетнями то, что совпадает с найденными следами.

Кленецкий сразу вмешался:

– Госпожа Воронец, совет не позволит вам нападать на леди Морозную.

– Я не нападаю. Я задаю вопрос свидетелю, чьи слова совпали с обстоятельствами дела.

– Леди Морозная не свидетель.

– Тогда зачем она сидит за столом совета?

Пауза вышла короткой, но заметной.

Ладислава медленно убрала руку со стола.

Аскольд сказал:

– Вопрос госпожи Воронец законен. Леди Морозная прибыла как представитель северного дома и советная сторона. Ее сведения подлежат протоколу.

Кленецкий посмотрел на него уже без всякой мягкости.

– Генерал, я настоятельно рекомендую вам не забывать, что ваша личная связь с госпожой Воронец ставит под сомнение каждое ваше слово в ее пользу.

Вот оно.

Истинный отклик вышел на стол, хотя никто еще не назвал его прямо.

В зале стало неприятно тихо.

Я почувствовала, как печать на запястье потеплела. Не вспыхнула. Словно ждала, что я позволю кому-то другому решить, что значит эта связь.

Я не позволила.

– Запишите, – сказала я. – Глава Высокой канцелярии пытается представить истинный отклик как основание не учитывать позицию генерала Воронца.

Кленецкий повернулся ко мне.

– Я этого не говорил.

– Тогда уточните, что именно вы имели в виду под личной связью.

Он молчал.

Милорад с явным удовольствием посмотрел на писаря.

– Пауза тоже в протокол не входит, но я бы запомнил.

Аскольд сел рядом со мной впервые за все заседание. Не во главе стола, не отдельно, не напротив. Рядом. Это был выбор, который увидели все.

– Совет может сомневаться в моих чувствах, – сказал он. – Может сомневаться в моих прежних решениях. Но я не позволю использовать истинный отклик как повод лишить госпожу Воронец права говорить. Вчера я уже подписал распоряжение: ни брак, ни отклик, ни защита дома не дают мне или кому-либо другому права ограничивать ее волю.

Кленецкий посмотрел на него долго.

– Вы понимаете, что этим документом признаете наличие обстоятельств, которые могли повлиять на весь ход дела?

– Да.

– И на ваш ранг.

– Мой ранг существует для защиты Северного крыла. Не для того, чтобы прикрывать подложные бумаги.

Эти слова изменили зал сильнее, чем вспышка моей печати вчера.

Потому что вспышку можно было назвать болезнью, странностью, женским приступом родовой магии. А вот генерал, публично поставивший правду выше собственной должности, был куда опаснее.

Для Кленецкого.

Для совета.

И для меня тоже, потому что такой поступок было трудно ненавидеть.

Я опустила глаза к документам и заставила себя не думать об этом.

Радана вышла вперед.

– Я также подтверждаю, что истинный отклик не делает госпожу Воронец недееспособной, не отменяет ее права на отказ от осмотра, брака, развода или любых распоряжений, касающихся ее тела и печати. Любое иное толкование – либо невежество, либо давление.

Канцелярский лекарь тихо сказал:

– Госпожа Берестова, вы превышаете полномочия.

Радана посмотрела на него так, что он сразу пожалел.

– Я еще только начала.

Советник с усом ударил ладонью по столу.

– Довольно. Мне не нравятся ни подложные печати, ни споры лекарей, ни то, что дело о маяке вдруг стало делом о разводе. Здесь погибли девять человек. Если есть следы синих кристаллов, я хочу знать, кто их поставил.

Второй советник, сухой мужчина с узкими губами, впервые подал голос:

– И хочу знать, почему род Ладожских оказался в центре распоряжений о военных кристаллах.

Кленецкий сложил пальцы.

– Именно поэтому Высокая канцелярия и настаивает на передаче родовых вещей Ладожских под наш контроль. Ключ, печати, договорные грамоты – все это может иметь отношение к делу. Пока они остаются в распоряжении госпожи Воронец, риск слишком велик.

– У госпожи Воронец сейчас нет доступа к родовым вещам Ладожских, – сказал Милорад. – Их часть хранится в доме Воронцов, часть – в Ладожском поместье, которое после трагедии закрыто.

Я повернулась к нему.

Ладожское поместье.

Дом, куда прежняя Дарина ездила в дорожном платье. Дом, где могли быть ответы, не прошедшие через архив Воронцов.

Кленецкий заметил мой взгляд.

– Именно поэтому, – сказал он мягко, – канцелярия готова немедленно направить туда опись.

– Без меня? – спросила я.

– В вашем состоянии дорога нежелательна. Кроме того, родовые вещи, возможно, являются предметами дела.

– Тем более я должна присутствовать. Это имущество моего рода.

– Вашего рода, который подозревается в участии в саботаже.

– Подозревается не род. Подозреваете вы.

– Формально родовая печать Ладожских стоит на распоряжении.

– Формально подложная печать стоит на ночном запросе, который вы только что принесли. Формальность требует проверки.

Советник с усом кивнул.

– Пусть едет в Ладожский дом. Под охраной. С представителем Воронцов и целительницей. Если там есть родовые вещи, без нее все равно не все откроют.

Кленецкий посмотрел на него с холодной вежливостью.

– Это может дать госпоже Воронец возможность уничтожить улики.

– Или канцелярии возможность найти только удобные, если она поедет одна, – ответил советник.

Я начинала любить этого усача. Осторожно и в пределах разумного.

Ладислава заговорила снова:

– А если госпожа Воронец воспользуется дорогой, чтобы бежать?

Я посмотрела на нее.

– Куда?

– Вопрос не ко мне.

– Очень даже к вам. Вы несколько дней намекаете, что лучше меня знаете, чего я хочу: подписать развод, уйти тихо, разрушить дом, бежать. Назовите наконец место, куда мне, по-вашему, так выгодно сбежать с отравленной печатью, без денег, с обвинением в предательстве и людьми Кленецкого на дорогах.

Ладислава молчала.

Я продолжила спокойнее:

– Бегство выгодно не мне. Оно выгодно тому, кто хочет, чтобы я выглядела виновной.

Аскольд чуть повернул голову. Кажется, он услышал в этом не только ответ Ладиславе, но и план врагов на следующие дни.

Кленецкий медленно постучал пальцем по столу.

– Совет не может бесконечно терпеть нарушения процедуры. Предлагаю решение. Первое: дело о разводе и дело о Северном маяке временно соединяются в части проверки родовой печати. Второе: госпожа Воронец остается под защитой дома Воронцов, но не покидает его без уведомления совета. Третье: в течение пяти дней должны быть представлены доказательства подлога первичного приказа. Если их не будет, разводная процедура и передача родовых вещей в Высокую канцелярию возобновятся без отлагательства.