Текст книги "Развод с драконом. Генерал, я вам не принадлежу (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Я не отстранилась.

Не потому, что забыла границы. Потому что сейчас его помощь не забирала у меня волю. Просто не давала расплескать воду на платье.

– Что вы видели? – спросил он тихо.

Не при всех. Только для меня.

Я посмотрела на родовую доску, за которой открылась узкая ниша.

– Она позвала меня.

Он понял, о ком я.

– Прежняя Дарина?

– Да.

Сказать вслух это имя по отношению к себе и другой женщине было странно. Но после видения страх отступил. Не исчез полностью, но перестал душить.

Я не украла ее тело.

Она позвала свидетельницу.

Это еще нужно было осознать, пережить, возможно, оплакать. Но самый страшный вопрос получил ответ.

– Она сказала, что уже теряла жизнь, – продолжила я. – Что они резали память, печать и волю. Что она удержала просьбу. Найти Светозара. Не верить приказу. Синий кристалл был в красной партии. Ключ ушел туда, где ложь умеют читать без магии.

Аскольд закрыл глаза на секунду.

– К вам.

– Да.

– Значит, она выбрала вас не случайно.

– Видимо, нет.

– Почему именно вы?

Я криво улыбнулась.

– Потому что в моем мире я умела видеть поддельные документы. И потому что кто-то принес ключ в дело, которым я занималась. Или подстроил, чтобы оно попало ко мне.

– Кто-то из этого мира?

– Не знаю. Но люди, которые пришли меня убить, знали мое имя. И хотели забрать документы.

Аскольд выпрямился.

Взгляд стал таким, каким он смотрел на Северный маяк после синей пыли.

– Значит, Кленецкий мог тянуть руку дальше, чем мы думали.

– Или ключ сам нашел дорогу. Но это уже не просто дело о разводе.

– Оно никогда им не было.

Я посмотрела на него.

Он сказал это спокойно, но в голосе было что-то новое. Вина, да. Но не парализующая. Та, которая заставляет двигаться.

Радана открыла нишу полностью.

Внутри действительно лежали три вещи: костяная пластина, сложенный лист и маленькая заколка с синим камнем. Я знала их до того, как увидела. Родовая память оставила образ слишком четким.

– Ничего не трогать без описи, – сказал Ратибор с порога.

– Поздно спохватились, – буркнул Буревой. – Но мысль правильная.

Милорадов писарь, которого отправили с нами от дома Воронцов, аккуратно записал положение вещей. Потом Буревой вслух описал каждую: пластина длиной в ладонь, материал кость или старый рог, на поверхности семь зарубок; лист сложен вчетверо, внешняя сторона без печати; заколка серебряная, детская, камень синий.

Когда мне разрешили подойти, я сначала взяла не лист, а заколку.

Синий камень оказался не кристаллом маяка. Обычный полудрагоценный, чуть мутный, теплый от моей руки. Тело узнало его сразу.

Дарине было семь. Отец подарил заколку после первого самостоятельного чтения родовой грамоты. Светозар тогда обиделся, что ему дали только деревянного коня, и вечером спрятал заколку в кухонной муке.

Я видела это как короткую вспышку: смех, белую муку на детских руках, сердитое лицо маленького мальчика.

Светозар.

Живой. Упрямый. Не предатель.

Я сжала заколку.

– Это личная вещь. Не улика.

Ратибор сразу сказал:

– Все найденное в родовой нише подлежит описи.

– Описи – да. Изъятию – нет. Заколка остается при мне.

– Канцелярия может возразить.

Буревой повернулся к нему.

– Канцелярия может написать возражение на отдельном листе и засунуть его в отдельную папку. Заколку у женщины отбирать не будете.

Ратибор побледнел от возмущения, но промолчал.

Я взяла костяную пластину.

На ней были не зарубки. Знаки. Очень старые, почти стертые. Один из них напоминал нижний склад Северного маяка, если смотреть сверху. Второй – крыло Ладожских. Третий – знак воды. Остальные я не понимала.

Аскольд смотрел через мое плечо, но не касался.

– Что это?

– Думаю, указатель.

– Куда?

Пластина нагрелась в пальцах, и на мгновение зарубки проступили синим светом.

Я увидела озеро подо льдом.

Старый ход.

Каменную дверь.

И мальчишеский голос, сорванный от боли:

“Дара, я не бежал. Я видел, кто менял ящики”.

Я резко вдохнула.

– Светозар был здесь после маяка.

Евсей перекрестился по-местному – двумя пальцами по запястью.

– Живой?

– Не знаю. Но он оставил след. Или Дарина спрятала его след.

Я развернула сложенный лист.

Почерк был другим. Не прежней Дарины. Более резкий, крупный, с нажимом.

“Сестра, если ты читаешь, значит, Кленецкий уже добрался до тебя. Я не предатель. Жарин привез синие ящики под красной описью. Смотритель понял поздно. Я видел, как после пожара человек канцелярии вернулся к нижнему складу. Меня увезли не на юг. Ищи там, где отец учил нас слушать лед”.

Ниже было одно слово:

“Ладога”.

Я не сразу поняла, что лист дрожит у меня в руках.

Аскольд прочитал вместе со мной.

Его лицо стало совершенно неподвижным.

– Это письмо Светозара.

– Вы знаете его почерк?

– Видел в деле. Образцы писем, где он якобы просит убежища на юге.

– И?

– Этот почерк похож. Но там он был ровнее.

– Значит, письма с юга могли быть переписаны или составлены по образцу.

– Да.

Ратибор резко сказал:

– Письмо без заверения не имеет силы доказательства.

Я повернулась к нему.

– Зато имеет направление поиска.

– Оно могло быть написано кем угодно.

– Тогда вы не будете возражать против проверки почерка, бумаги, чернил и следов родовой ниши.

Он сжал губы.

– Я только фиксирую процесс.

– Вот и фиксируйте: представитель канцелярии пытается заранее обесценить найденное письмо.

– Это неправда.

– Тогда запишите вашу точную фразу.

Буревой одобрительно хмыкнул.

Аскольд взял у меня письмо только после моего кивка. Прочитал еще раз, медленно, будто каждое слово было не чернилами, а звеном цепи, которую он раньше не видел.

– “Где отец учил нас слушать лед”, – повторил он. – Что это значит?

Евсей ответил раньше меня:

– Старый ладожский спуск к озеру. Господин Яромир детей туда водил. Лед слушать учил, трещины понимать. Не место для чужих. Там под берегом старые ходы. Еще с договорных времен.

– Ходы куда?

– К воде. К нижним кладовым. Может, дальше. Я туда не ходил с тех пор, как спина сдала.

Я посмотрела на костяную пластину.

Ладога.

Не просто озеро. Не просто родовое имя. Место подо льдом, где мог быть спрятан Светозар или доказательства того, что он видел.

Радана коснулась моей руки.

– Сейчас туда идти нельзя.

– Почему?

– Потому что вы только что пережили родовую память, дорога под лед опасна, а в доме есть канцелярский наблюдатель, который очень хочет понять, куда мы смотрим.

Ратибор возмущенно поднял голову.

– Я слышу.

– На это и расчет, – сказала Радана.

Буревой подошел к порогу родовой комнаты.

– Осмотр ниши закончен. Все предметы внесены в опись. Письмо и пластина остаются при госпоже Воронец до возвращения в дом Воронцов под моей личной печатью. Заколка – личная родовая вещь, не изымается.

– Вы превышаете полномочия, князь, – сказал Ратибор.

– Я в своем возрасте превышаю только порог, когда есть перила.

– Я внесу протест.

– Внесите. Аккуратно, с полями. Милорад любит поля.

Аскольд почти незаметно посмотрел на меня.

В его глазах впервые за день мелькнула тень усталой усмешки. Неуместная, короткая. Человеческая.

И я вдруг поняла: мне стало легче не только от видения прежней Дарины. Легче стало от того, что в этой комнате ее больше не стирали. Ее голос услышали. Ее письмо нашли. Ее брат перестал быть беглецом без лица.

Но дом еще не отпустил нас.

Когда мы уже собирались выходить, серебряная линия на родовой доске снова дрогнула. Не у имени Светозара.

У моего.

Дарина Яровна.

Буквы начали светиться. Сначала ровно, потом свет разделился надвое. Одна линия осталась в имени. Вторая тонкой нитью потянулась к моему запястью.

Радана резко обернулась.

– Не двигайтесь.

Я замерла.

Свет от доски прошел по воздуху, коснулся моей печати и вошел под кожу. Боли не было. Только холодное, ясное ощущение: род проверяет не кровь, а волю.

Перед глазами на миг возникла прежняя Дарина.

Она стояла в той же комнате, но уже не была измученной. Лицо спокойное, грустное, почти прозрачное.

“Живи”, – сказала она.

И исчезла.

Серебряная линия на доске больше не двоилась.

Имя осталось одно.

Мое и не мое.

Дарина Ладожская.

Я опустила рукав и поняла, что плачу снова, но теперь без ужаса.

Аскольд смотрел на родовую доску так, будто только что стал свидетелем чужого суда, где его мнение ничего не значило. И, кажется, именно это было правильно.

– Что произошло? – спросил он.

Я вытерла щеку ладонью.

– Дом принял выбор.

– Чей?

Я посмотрела на имя на доске.

– Ее. И мой.

Никто не ответил.

Даже Ратибор молчал.

За окном Ладожского дома поднялся ветер, и старые ставни тихо ударили о стену. Дом снова задержал дыхание, но теперь уже иначе. Не как мертвое место, а как тот, кто слишком долго ждал, пока услышат спрятанную правду.

Мы вышли из родовой комнаты с письмом Светозара, костяным указателем и пониманием, что следующий путь ведет не обратно к совету.

Он вел под лед.

Туда, где отец учил детей слушать трещины.

И где, возможно, еще звучал голос брата, которого все слишком поспешно назвали предателем.

Глава 10. Граница доверия

Глава 10. Граница доверия

Ладожский дом не отпустил нас сразу.

После родовой комнаты все вроде бы было решено: письмо Светозара найдено, костяная пластина внесена в опись, заколка признана личной вещью, а родовая доска подтвердила то, что я пока не могла произнести без внутренней дрожи.

Прежняя Дарина не была вытеснена.

Она позвала меня.

Но знание не сделало шаги легче. Когда мы спустились в главный холл, ноги все еще казались не вполне моими, а дом вокруг смотрел темными дверями и пустыми местами на стенах, откуда канцелярия сняла портреты, грамоты или родовые знаки.

Здесь уже прошлись чужие руки.

Аккуратно, по описи, под печатью закона. И от этого следы казались не менее грубыми.

Ратибор Лесницкий первым нарушил молчание:

– Найденные предметы должны быть переданы представителю канцелярии для доставки в дом Воронцов.

Он стоял у лестницы, прижимая к себе свою книжицу. Лицо у него оставалось тусклым, но глаза стали внимательнее. Слишком внимательными для человека, который только фиксирует.

Князь Буревой остановился так резко, что Ратибор едва не сделал шаг назад.

– Не должны.

– Князь, при всем уважении...

– При всем уважении вы можете записать, что я не отдал найденные предметы человеку, который не смог войти в родовую комнату без разрешения дома.

Ратибор побледнел.

– Это оскорбление канцелярии.

– Нет. Это описание вашего положения у двери.

Я бы улыбнулась, но сил не хватило. Радана все еще держала меня за локоть, хотя уже не так крепко. Она делала вид, что просто идет рядом, но пальцы на моей руке были теплые и уверенные: если я начну падать, она заметит раньше меня.

Аскольд шел справа, на расстоянии полушага. Не касался. Не вел. Но я чувствовала его присутствие так же явно, как теплую печать под рукавом.

Это раздражало.

И успокаивало.

Две вещи, которые никак не должны были жить рядом, но в этот день многое перестало спрашивать моего разрешения.

– Предметы будут упакованы заново, – сказал Аскольд. – При всех свидетелях. Письмо Светозара, костяная пластина и копии описи не поедут в одном футляре.

Ратибор сразу поднял голову.

– Это нарушение целостности находки.

– Это защита от исчезновения, – сказала я.

Он повернулся ко мне.

– Госпожа Воронец, подобные подозрения безосновательны.

– Подложная печать в архивном журнале тоже сначала выглядела основательной. Теперь я предпочитаю думать до потери документов, а не после.

Князь Буревой довольно хмыкнул.

Евсей, стоявший у входа в холл, смотрел на нас молча. После родовой комнаты старик словно стал еще суше и прямее. Он не вмешивался в споры, но когда Аскольд приказал принести чистые лоскуты, сургуч и дорожные футляры, Евсей ушел сам, не доверив слугам.

– Не нравится мне, что мы уходим, – сказала я тихо.

Аскольд услышал.

– Из-за нижнего хода?

– Светозар написал: искать там, где отец учил нас слушать лед. Евсей говорит, что это старый спуск к озеру. Если мы уедем, Кленецкий узнает о письме раньше, чем мы вернемся.

– Он уже знает, что мы нашли что-то важное.

– Тем более надо идти сейчас.

– Нет.

Я посмотрела на него.

– Это приказ?

– Это оценка риска.

– Объясните.

Он не ответил сразу. Вчера или позавчера он, наверное, просто велел бы возвращаться. Сейчас, после распоряжения о моих границах, после совета и родовой комнаты, остановился и все же объяснил:

– Нижние ходы подо льдом не проверяли месяцами. С нами канцелярский наблюдатель, два писаря, уставшая целительница и вы после отравления и родового отклика. Если мы пойдем сейчас, мы поведем туда чужие глаза, не имея ни снаряжения, ни людей, которым я доверяю полностью. Если там Светозар или доказательства, мы можем не спасти их, а выдать.

Раздражение не исчезло.

Но стало труднее спорить.

– Вы правы, – сказала я с усилием. – Ненавижу это.

– Что именно?

– Когда чужой отказ оказывается логичным.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Я постараюсь злоупотреблять редко.

– Не обещайте то, что не сможете выполнить.

– Справедливо.

Радана устало потерла висок.

– Удивительно. Два разумных человека почти договорились словами. Я думала, не доживу.

– Вы целительница, – сказал Буревой. – Вам положено жить долго и портить всем настроение.

– Я работаю над этим ежедневно.

Евсей вернулся с плоской деревянной шкатулкой, чистой тканью и маленькой железной печатницей. На столе у окна устроили новую опись. Ратибор пытался настаивать, что все должно быть запечатано одним канцелярским знаком. Буревой ответил, что один знак удобен тому, кто любит открывать чужие замки. В итоге Милорадов писарь оформил три пакета.

Письмо Светозара вложили в тонкий футляр и закрепили двумя печатями: Буревого и моей. Костяную пластину – отдельно, под печать Аскольда и Ладожского дома. Копии описи и зарисовку пластины – в третий, самый заметный тубус, который по настоянию Ратибора должен был находиться у канцелярского наблюдателя.

Он был доволен этим решением.

Я – тоже.

Но по другой причине.

Когда Ратибор отошел к своим вещам, я тихо сказала Аскольду:

– Этот тубус выглядит слишком важным.

– Именно поэтому вы согласились.

– Именно поэтому вы не возразили.

Он посмотрел на меня.

– Вы думаете, на обратной дороге будет попытка изъять находки?

– Я думаю, что Кленецкий не показал бы мне рисунок кольца без причины. Если он ждал реакции, значит, следил за мной. Если следил – узнает, что дом Ладожских открыл родовую комнату. Если узнает, не станет ждать, пока мы спокойно довезем письмо.

Аскольд помолчал.

– Надо было сказать это до упаковки.

– Я сказала делом.

– И все же.

– Генерал, я только учусь понимать, где заканчивается мое право на недоверие и начинается необходимость говорить вам все.

Он не сразу ответил.

Фраза вышла слишком честной. Возможно, более честной, чем я собиралась.

– Тогда начнем с простого, – сказал он наконец. – Если вы подозреваете нападение, говорите.

– Подозреваю нападение.

– Принято.

Так просто.

Без обиды, без упрека, без “почему раньше молчали”. Он просто принял информацию и повернулся к Тихону.

– Меняем порядок выезда. Основные находки – не в видимом тубусе. Передняя тройка идет шире, задняя не ближе двадцати шагов. На мельничную дорогу не сворачивать, если на снегу будут свежие следы.

Ратибор услышал только часть.

– Почему не мельничная дорога? Она короче.

Аскольд посмотрел на него.

– Именно.

Канцелярский наблюдатель сжал губы, но промолчал.

Перед отъездом Евсей подошел ко мне отдельно. В руках он держал узкую полоску кожи с привязанным к ней маленьким костяным свистком.

– Это не улика, – сказал он сразу, косясь на Ратибора. – Это старый домовой знак. Господин Яромир детям давал, когда на лед водил. Если под берегом пойдете, свистните один раз у старой сушильни. Дом услышит. Может, и лед тоже.

Я взяла свисток.

Он был потертый, простой, без драгоценностей. На боку ножом вырезана маленькая буква Д. Детская, кривая.

Дарина.

– Спасибо.

Евсей смотрел на меня долго.

– Госпожа другая стала.

Я не нашла слов.

Старик кивнул, будто и не ждал ответа.

– Но дом принял. Значит, и мне спорить нечего.

В этих словах было больше милости, чем в любом решении совета.

Я спрятала свисток во внутренний карман и вышла к саням.

Обратную дорогу выбрали длиннее. Сначала вдоль озера, потом через старый сосновый лес, затем к каменному перевалу. Так путь прибавлял почти час, зато шел по открытым участкам, где сложнее устроить засаду.

Так сказал Тихон.

Я ему поверила бы охотнее, если бы снег не начал снова густеть.

В первых санях ехали я, Радана и Буревой. Вторые везли писарей и Ратибора. Аскольд снова держался верхом рядом, Тихон вел переднюю тройку стражников, еще двое замыкали выезд.

Первые полчаса ничего не происходило.

И именно поэтому напряжение становилось сильнее.

Я сидела, прижав к себе меховую накидку, и пыталась не смотреть каждую минуту на окно. В голове шел сухой, почти судебный подсчет.

Кто знал маршрут? Мы, люди Ладожского дома, Ратибор, писари, стража. Кто мог сообщить? Любой с доступом к двору. Кто выиграет от нападения? Тот, кому нужно забрать письмо и пластину до возвращения в крепость. Кто знает, что тубус у Ратибора не главное? Пока только мы с Аскольдом, Тихоном, Буревым, Раданой и Милорадовым писарем, если он сообразил.

Значит, если нападут на тубус, источник не в нашей последней договоренности.

Если нападут на меня или Буревого – хуже.

– Вы опять считаете людей вместо того, чтобы отдыхать, – сказала Радана.

– Да.

– И как результат?

– Слишком много неизвестных.

Буревой, сидевший напротив, открыл один глаз.

– В дороге всегда два известных: лошадь споткнется в худшем месте, а предатель выберет момент, когда все решили, что пронесло.

– Утешительно.

– Я не для утешения родился.

Сани дернулись на ухабе. Я схватилась за боковую ручку. Печать на запястье отозвалась коротким теплом: Аскольд подъехал ближе к окну.

– Все в порядке? – спросил он снаружи.

– Да.

– Дорога хуже дальше. Держитесь.

– Уже держусь.

Он задержался на секунду, потом снова отъехал вперед.

Радана смотрела на меня слишком внимательно.

– Что?

– Ничего.

– У вас лицо человека, который хочет сказать неприятную правду.

– У меня всегда такое лицо.

– Радана.

Она вздохнула.

– Отклик стал ровнее. Это хорошо для печати. Плохо для вашего упрямого желания считать, что тело вообще ни при чем.

– Я не считаю, что ни при чем. Я считаю, что тело не имеет права решать за меня.

– Тогда вы правильно считаете.

– Но?

– Но иногда тело быстрее понимает, кто рядом опасен, а кто удерживает край. Не путайте это с любовью. Но и не отбрасывайте как болезнь.

Я отвернулась к окну.

За стеклом лес стал плотнее. Сосны стояли близко к дороге, ветки под снегом опускались низко, образуя темные проходы между стволами. Дорогу здесь чистили недавно. Слишком недавно: на срезах веток снег не успел лечь ровно.

Я выпрямилась.

– Стойте.

Буревой открыл оба глаза.

– Что?

Я ударила ладонью по стенке саней.

– Стойте!

Снаружи Аскольд отреагировал мгновенно.

– Остановить!

Возница натянул поводья. Лошади фыркнули, полозья скрипнули по насту. Вторая упряжка за нами начала тормозить, но не успела полностью остановиться.

Первый болт ударил в дерево над дорогой.

Второй вонзился в бок саней.

Третий попал в шею лошади из задней упряжки.

Животное вскрикнуло, встало на дыбы, сани дернуло в сторону. Ратибор закричал. Писари посыпались на снег вместе с бумагами и дорожными мешками.

– Вниз! – рявкнул Аскольд.

На этот раз я не спорила.

Я упала на пол саней одновременно с Раданой. Буревой, несмотря на возраст, оказался быстрее нас обеих: толкнул дверцу, вывалился наружу и уже через секунду стоял у полоза с коротким мечом в руке.

Снаружи все стало резким и близким.

Крики лошадей. Свист второго залпа. Треск дерева. Команды Тихона. Хриплый голос Буревого, который кого-то очень старым и очень неприличным словом отправил к пращурам.

Радана схватила меня за плечо.

– Не высовывайтесь.

– Я должна видеть.

– Вы должны жить.

– Пока не вижу, не понимаю, куда они бьют.

Она выругалась, но не удержала силой. Я поднялась ровно настолько, чтобы выглянуть через трещину в боковой панели.

Нападавших было не меньше шести.

Они двигались между соснами в бело-серых плащах, лица закрыты, оружие короткое, удобное для леса. Не разбойники. Слишком ровно держались, слишком хорошо знали, куда стрелять. Один бросил под ноги передним лошадям серую сеть. Она развернулась на снегу тонкими полосами, и животные сразу захрипели, будто воздух вокруг них стал тяжелым.

Тихон срубил сеть мечом, но его отбросило к обочине.

Аскольд был уже не там, где я видела его минуту назад.

Он стоял между первыми санями и лесом, без плаща, с мечом в руке. Воздух вокруг него дрожал от жара. Один из нападавших попытался обойти его слева – Аскольд даже не повернулся полностью, только ударил локтем назад. Человек рухнул в снег.

Но остальные не шли к нему.

Они шли ко вторым саням.

К тубусу Ратибора.

– Им нужен видимый пакет, – сказала я.

Радана дернулась к окну.

– Значит, приманка сработала.

– Пока да.

Ратибор полз по снегу, прижимая тубус к груди. Не как человек, который спасает доказательства. Как человек, который боится, что у него заберут единственное, что делает его нужным. Один из нападавших уже бежал к нему.

В тот же миг я увидела другое.

Буревой, отбиваясь от двоих, отступил к нашим саням. Его меховой плащ распахнулся, и маленький футляр с письмом Светозара, висевший у него на внутреннем ремне, выскользнул наружу. Ремень еще держал, но футляр был виден.

Один нападавший заметил.

Он резко сменил направление.

Не к Ратибору. К Буревому.

Значит, кто-то знал или догадался.

– Письмо, – сказала я.

Радана поняла сразу.

– Не смейте.

Но я уже открывала дверцу с другой стороны.

– Дарина!

Снег ударил в лицо. Я выскользнула из саней почти на четвереньках, потому что стоя меня бы сразу заметили. Сердце билось так громко, что перекрывало даже крики. Рука нащупала дорожный нож у пояса. Тихон дал его утром, сказав, что женщине в дороге лучше иметь лишний острый предмет, даже если генерал делает вид, что все контролирует.

Тогда я едва не отказалась.

Сейчас была благодарна.

Буревой ударил одного нападавшего плечом, но второй уже тянулся к футляру. Я добралась до князя сбоку и дернула ремень вниз. Футляр застрял под застежкой. Если порвать печати, письмо потом объявят испорченным. Если оставить – его заберут.

Я резанула ремень ниже печатей.

Кожа поддалась. Футляр упал мне в ладонь.

Нападавший увидел.

Его глаза над тканью маски стали узкими и очень спокойными.

Он не бросился на Буревого. На меня.

– Лежать! – крикнул Аскольд.

Я упала сама, закрывая футляр телом.

Надо мной пролетело что-то темное. Воздух ударил жаром, снег вокруг осел. Нападавшего сбило в сторону так, будто в него врезалась невидимая стена.

Только стена была не невидимой.

За спиной Аскольда раскрылись крылья.

Не призрачные, не красивые в привычном смысле. Настоящие. Черные, огромные, с темно-серым краем и костяными выступами на сгибах. Они развернулись над дорогой, закрывая нас от леса. Потом его тело изменилось.

Я успела увидеть слишком мало и слишком много сразу.

Мундир распался на темные защитные пластины, кожа у шеи и рук покрылась плотной чешуей, плечи стали шире, выше, не помещаясь в человеческие линии. Из воздуха вышел жар, сухой и сильный. На месте мужчины за несколько ударов сердца поднялся дракон.

Не сказочный зверь из рисунков.

Не чудовище.

Сила, которая до этого ходила рядом с нами в человеческом облике и делала вид, что ей достаточно двух рук и голоса.

Он был черным, с серебристыми прожилками у шеи и теми же серыми глазами.

И это оказалось важнее всего.

Глаза остались его.

Я не успела испугаться как следует, потому что дракон ударил крылом по снегу. Белая стена поднялась между нами и лесом. Два болта застряли в перепонке крыла и тут же обуглились от жара. Аскольд не заревел, как в сказке. Он выдохнул коротко, низко, и этот звук заставил лошадей присесть, а людей в лесу – отступить.

Один не отступил.

Он побежал ко мне, держа в руке маленький серый флакон.

Я узнала этот цвет.

Печатный пепел.

Меня снова хотели не просто ударить. Коснуться печати. Вернуть молчание.

Страх стал очень холодным.

Я прижала футляр к груди и откатилась в сторону. Нападавший прыгнул следом, но Радана выскочила из саней и бросила ему под ноги стеклянный шарик. Тот разбился, выпустив густой белый дым. Мужчина закашлялся, споткнулся, и Буревой ударил его рукоятью меча по затылку.

– Я сказал лежать, – донесся до меня голос Аскольда.

Не драконий рев.

Голос.

Глубже, ниже, но он.

– Вы были заняты, – прохрипела я. – Я тоже.

– В сани.

– Футляр.

– В сани вместе с футляром.

Такой приказ уже имел смысл. Я поползла назад, стараясь не поднимать голову. Радана схватила меня за ворот и буквально втащила внутрь.

– Вы ненормальная, – сказала она.

– Печати целы?

– Я сейчас проверю вашу голову, а потом печати.

– Радана.

Она вырвала у меня футляр, осмотрела сургуч.

– Целы. Чтоб вас.

– Хорошо.

Снаружи бой заканчивался быстро.

Когда на дороге стоит дракон, у людей в бело-серых плащах остается мало вариантов. Трое пытались уйти через лес, но Тихон с двумя стражниками уже обошли их с фланга. Один бросил оружие. Другой попытался активировать серую печать на запястье, но Аскольд ударил хвостом по снегу рядом с ним, и человека отбросило к стволу. Третий успел скрыться между соснами.

Не все.

Но достаточно, чтобы понять: это была не случайная засада.

Через несколько минут лес снова стал тихим.

Слишком тихим после боя.

Дракон стоял посреди дороги, закрывая крылом наши сани и раненую лошадь. Снег на его чешуе таял сразу. На перепонке крыла темнел порез от зачарованного болта. Не глубокий, но неприятный. Я смотрела на этот порез и почему-то злилась.

На нападавших.

На Кленецкого.

На Аскольда, который мог быть таким огромным и все равно получать раны из-за чужой лжи.

Потом он повернул голову ко мне.

Серые глаза встретились с моими.

И дракон отступил.

Не назад физически. Внутрь себя. Чешуя потемнела, крылья сложились, огромная фигура словно сжалась в жаре и снегу. Через несколько мгновений на дороге снова стоял Аскольд Воронец. Без мундира, в темной нижней рубахе, которую Тихон сразу закрыл запасным плащом.

На плече у него была кровь.

Я увидела ее раньше, чем он успел отвернуться.

– Радана, – сказала я.

– Вижу.

Целительница уже выходила из саней с сумкой.

Аскольд хотел сказать что-то Тихону, но Радана встала перед ним и ткнула пальцем в скамью у саней.

– Садитесь.

– Позже.

– Сейчас.

– Радана...

– Если вы сейчас рухнете от потери крови, я не буду тащить вас до крепости. Я оставлю вас здесь как назидание другим драконам.

Буревой, вытирая меч о снег, сказал:

– Послушай женщину, Воронец. Она сегодня злее тебя.

Аскольд сел.

Не потому, что испугался угрозы. Потому что спорить с Раданой после боя было бессмысленно.

Я вылезла из саней уже осторожнее. Ноги дрожали, но держали. Футляр с письмом был снова у Буревого, на новом ремне, который Тихон закрепил поверх плаща. Костяная пластина осталась у Аскольда в защищенном кармане под печатью. Видимый тубус Ратибора исчез.

Канцелярский наблюдатель сидел в снегу возле перевернутого мешка, бледный, трясущийся и очень живой.

– Они забрали тубус, – сказал он, когда я подошла.

– Какой ужас, – сказал Буревой. – Пропали копии описи и зарисовка, которую мой младший конюх нарисовал бы лучше.

Ратибор поднял на него глаза.

– Там были материалы осмотра.

– Там была приманка, – сказала я.

Он уставился на меня.

– Вы намеренно...

– Мы намеренно не сложили все доказательства туда, куда их удобнее украсть.

– Вы скрыли от представителя канцелярии расположение предметов дела!

– Мы сохранили предметы дела после нападения, о котором канцелярия почему-то не предупредила.

Ратибор открыл рот, но не нашел ответа.

Тихон подвел к Аскольду одного из захваченных нападавших. Мужчина был связан, маску с него сняли. Лицо обычное, северное, лет тридцать пять. На губах кровь. Взгляд мутный, но не от боли. Радана посмотрела на него и помрачнела.

– На языке немотная печать.

– Говорить сможет? – спросил Аскольд.

– Если снять – может умереть. Если не снять – тоже недолго протянет, когда печать поймет, что его взяли.

Пленный вдруг задергался. Горло у него напряглось, на коже под челюстью проступили серые линии.

– Держать, – сказала Радана.

Тихон и стражник прижали его к снегу. Радана быстро приложила к его горлу пластину, что-то шепнула. Серые линии замерли, но не исчезли.

Я смотрела на пленного и думала о Степане. О его красной полосе на шее, о вырезанной памяти, о голосе без лица.

Кленецкий любил людей, которые не могли рассказать правду после работы.

– Кто вас послал? – спросил Аскольд.

Пленный открыл рот.

Из горла вышел только хрип.

Он попытался снова. Глаза налились ужасом. Не перед нами. Перед тем, что внутри не давало ему говорить.

Радана покачала головой.

– Не пытайтесь. Печать разорвет гортань.

Мужчина задышал чаще.

Я присела перед ним, на безопасном расстоянии. Аскольд резко повернул ко мне голову.

– Дарина.

– Я не трогаю его.

– Отойдите.

– Он не может говорить. Но может ответить иначе.

Я посмотрела пленному в глаза.

– Вам нужна пластина? Письмо? Или я?

Он дернулся на слове “пластина”.

– Пластина, – повторила я. – Костяная пластина Ладожских.

Его взгляд метнулся к Аскольду. Туда, где под плащом был спрятан настоящий футляр.

Аскольд это заметил.

Все заметили.

– Кто знал, что пластина не в тубусе? – спросил Тихон тихо.

Вопрос повис над снегом.

Пленный начал дрожать сильнее. Радана выругалась и снова прижала пластину к его горлу.

– Хватит. Еще один вопрос – и он умрет.

– Он все равно умрет от печати, – сказал Буревой глухо.

– Не если довезем до крепости и я успею поставить блок.

– Успеете?

– Если никто не будет задавать героические вопросы по дороге.

Аскольд поднялся, но слишком резко. Лицо у него стало бледнее. Я сделала шаг вперед и остановилась. Хотела поддержать, но не знала, имею ли право. Не по закону. По нам.

Он заметил это.

– Я стою, – сказал он.

– Вижу. Плохо, но стоите.

– Вы ранены?

– Нет.

Радана сзади резко произнесла:

– Неправда.

Я повернулась.

– Что?

Она подошла и развернула мой левый рукав. На ткани была длинная прорезь и темное пятно. Я даже не почувствовала, когда меня задело. Болеть начало только теперь, после ее взгляда.

– Царапина.

– Болт прошел по касательной. Еще немного – была бы не царапина.

Аскольд изменился лицом.

Не сильно.

Но я увидела.

– Я в порядке, – сказала я раньше, чем он успел произнести что-то командное.

– Это уже не просто неточный ответ, – сказала Радана. – Это семейная болезнь дома Воронцов, похоже, заразная.

– Я не дом Воронцов.

– Очень спорное медицинское наблюдение после того, как ваши печати весь день переговариваются.