Текст книги "Развод с драконом. Генерал, я вам не принадлежу (СИ)"
Автор книги: Ангелина Сантос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Пять дней.
Слишком мало для настоящего расследования. Достаточно, чтобы сделать вид, будто нам дали шанс.
– И Ладожское поместье? – спросила я.
Кленецкий повернул ко мне лицо.
– Осмотр допускается один раз. Завтра. В присутствии представителя дома Воронцов, лекаря и одного представителя совета.
– Лекаря выбираю я, – сказала я.
– Радану Берестову, полагаю?
– Да.
– Представителя совета назначу я.
– Нет, – сказал Аскольд.
Кленецкий поднял брови.
– Вы снова вмешиваетесь?
– Представителя совета выберет совет. Не Высокая канцелярия.
Советник с усом хмыкнул.
– Я поеду.
Кленецкий посмотрел на него так, будто тот только что испортил очень дорогую бумагу.
– Князь Буревой, дорога сложная.
– Я пережил три северные зимы до того, как вы научились писать свои первые распоряжения. Переживу еще одну дорогу.
Князь Буревой. Запомнила.
Его присутствие Кленецкому не нравилось. Значит, для нас оно было полезным.
– Хорошо, – сказал Кленецкий после паузы. – Пять дней. Один осмотр Ладожского поместья. Все найденные родовые вещи вносятся в опись и не могут быть скрыты.
– Все найденные документы сначала фиксируются при мне, – сказала я.
– При всех представителях, – поправил он.
– При мне, – повторила я. – Потому что их уже пытались заставить говорить моим именем.
Кленецкий улыбнулся.
– Вы любите сильные фразы.
– Нет. Просто слабые уже чуть не стоили мне жизни.
На этом заседание должно было закончиться.
Но Кленецкий не был человеком, который уходит, не оставив последнего крючка.
Он достал из своей папки тонкий лист с рисунком и положил его на середину стола.
– К слову о родовых вещах. Высокая канцелярия разыскивает один предмет Ладожских. Он числился в старых описях как малый ключ рода. По нашим сведениям, он может иметь отношение к договору северных маяков.
Милорад напрягся.
Аскольд посмотрел на рисунок.
Я тоже.
И на мгновение зал исчез.
На бумаге был изображен перстень.
Тяжелый, темный, с плоской верхушкой. Круг, разрезанный острым крылом.
Тот самый знак.
То самое кольцо, которое лежало у меня на столе в другом мире перед тем, как я умерла.
Пальцы похолодели.
Запястье под рукавом вспыхнуло болью так резко, что я едва не выдала себя. Пришлось сжать ладонь в кулак и вцепиться ногтями в перчатку.
Кленецкий смотрел на меня.
Не на рисунок.
На меня.
Он ждал реакции.
Я медленно вдохнула.
– Красивый предмет, – сказала я. – Но не вижу, как рисунок кольца доказывает мою вину.
– Не доказывает. Пока. Но если вы вспомните, где он находится, совет учтет вашу готовность сотрудничать.
Готовность сотрудничать.
Так называли капитуляцию, когда хотели, чтобы она выглядела прилично.
Я посмотрела на рисунок еще раз. В памяти вспыхнул мой кабинет, дождь, разбитое окно, мужской голос: “Документы”. Холод кольца в ладони. Женский шепот внутри: “Не подписывай”.
Это был не просто ключ Ладожских.
Это был предмет, который нашел меня в моем мире.
А значит, связь между мирами началась не случайно и не в зале развода.
Она началась раньше.
– Если найду, – сказала я, – он будет внесен в опись при свидетелях.
– Разумеется, – ответил Кленецкий.
Он не поверил.
И правильно сделал.
Потому что теперь я знала то, чего не знали ни совет, ни Аскольд, ни, возможно, сам Кленецкий.
Ключ Ладожских уже однажды открыл дверь.
И завтра мне предстояло понять, кого прежняя Дарина впустила через нее вместо себя.
Глава 9. Дом Ладожских
Глава 9. Дом Ладожских
Ночью я почти не спала.
Не из-за боли. Радана дала настой, проверила печать, велела лечь и пригрозила, что на этот раз лично привяжет меня к кровати лечебными ремнями, если я снова решу доказывать миру силу характера вместо наличия разума.
Я легла.
Даже закрыла глаза.
Но сон стоял рядом и не входил.
Перед внутренним взглядом снова и снова появлялся рисунок кольца на столе совета. Темный металл. Плоская верхушка. Круг, разрезанный крылом.
Я видела это кольцо в своем мире.
Оно лежало рядом с поддельным договором, когда в мой кабинет ворвались люди в масках. Я коснулась его – и очнулась здесь. В чужом теле, перед разводной грамотой, с чужой печатью на руке и чужим мужем, который оказался не только угрозой, но и единственным человеком, способным сейчас открыть нужные двери.
Это было слишком много для случайности.
В прежней жизни я не верила в знаки. Верила в последовательность, документы, причины и следствия. Теперь мне приходилось признать: в этом мире знак мог быть не украшением, а механизмом. Ключом. Способом перенести волю туда, где обычная дорога невозможна.
Если ключ Ладожских оказался у меня в кабинете, значит, кто-то отправил его туда.
Если вместе с ним пришел голос прежней Дарины, значит, она не просто исчезла.
Она позвала.
Эта мысль была самой трудной.
Я боялась ее больше, чем Кленецкого, совета и снежной дороги.
Потому что все остальные опасности были внешними. Их можно было увидеть, назвать, поставить в протокол. А эта жила во мне. В теле, которое я не выбирала, но уже защищала. В памяти, которая принадлежала другой женщине, но иногда отзывалась во мне болью, страхом или странным знанием дороги.
Не вытеснила ли я ее?
Не стала ли сама чужим подлогом, только не на бумаге, а в живом человеке?
Перед рассветом я все-таки встала.
Борислава спала в соседней комнате, за дверью дежурили двое стражников. Я не стала их звать. Просто подошла к письменному столу и достала записку из потайного кармана.
“Не верь моей печати”.
Пять слов. Неровный почерк. Давний страх.
Я положила записку на стол, рядом с чистым листом, и попыталась составить список вопросов к Ладожскому дому.
Первое: где ключ?
Второе: что открывает ключ?
Третье: зачем Кленецкому родовые вещи?
Четвертое: где Светозар?
Пятое: что случилось с прежней Дариной до моего появления?
На пятом вопросе рука остановилась.
Чернила собрались на кончике пера тяжелой каплей и упали на бумагу.
Черная точка расползлась, испортив строку.
Я смотрела на нее и понимала: вот так выглядит страх, если его не прикрывать красивыми словами. Не лед в крови, не буря внутри, не пепел в душе. Просто клякса на листе, потому что рука не захотела писать дальше.
В дверь тихо постучали.
– Войдите, – сказала я, убирая записку под ладонь.
Но вошла не Борислава.
На пороге стоял Аскольд.
Без плаща, в темном дорожном мундире, с закрытым воротом и перчатками в руке. На лице – следы такой же бессонной ночи. Он не казался слабее от усталости. Скорее опаснее: все лишнее в нем ушло, осталась только собранность.
– Я могу войти?
Вопрос прозвучал спокойно.
Не “я пришел”. Не “мне нужно поговорить”. Именно вопрос.
После вчерашнего распоряжения он, кажется, решил спрашивать даже там, где раньше вошел бы как хозяин дома. Это не отменяло прошлого, но создавало новую реальность. Маленькую, хрупкую, которую легко разрушить одним приказом.
– Можете.
Он вошел и закрыл дверь не до конца, оставив узкую щель. Для стражи. Для приличий. Для моих границ.
Я это заметила.
Он тоже понял, что я заметила.
– Вы не спали, – сказал он.
– Вы тоже.
– Я не был отравлен вчера вечером.
– Но у вас совет в доме, беглый интендант и Кленецкий за столом. У каждого свои развлечения.
Аскольд подошел не к столу, а к камину. Остановился там, где его присутствие не перекрывало мне выход к двери. Странно было отмечать такие вещи. Еще страннее – понимать, что он делает это намеренно.
– Милорад поднял старые описи Ладожских, – сказал он. – В них действительно есть малый ключ рода. Последнее подтвержденное место хранения – Ладожское поместье, родовая комната.
– Которая открывается моей печатью?
– Вашей печатью, кровью Ладожских и ключом дома.
– Ключ дома у кого?
– Формально у вас. Фактически после вашего переезда его передали на хранение управляющему Ладожского поместья. Он умер через неделю после Северного маяка.
– Удобная смерть?
– Болезнь сердца. Так в отчете.
– Сейчас отчеты меня не успокаивают.
– Меня тоже.
Я подняла на него глаза.
Он сказал это без позы. И, возможно, именно поэтому слова снова задели. Вчера он публично признал, что доверял бумагам слишком долго. Сегодня уже не мог спрятаться за удобный отчет, даже если хотел.
– Кто сейчас присматривает за поместьем? – спросила я.
– Старый сторож, две служанки и управляющая от канцелярии.
– От канцелярии?
– После обвинения Ладожских дом частично поставили под внешнюю опись.
– Без меня.
– Да.
– И вы это допустили?
Вопрос вышел резче, чем я планировала.
Аскольд принял его без движения.
– Я был на границе. Когда вернулся, мне сообщили, что опись касается имущества рода, не входящего в брачный союз. Я не оспорил.
– Почему?
– Потому что считал, что канцелярия ищет доказательства вашей вины.
– И снова поверили им.
– Да.
Честность не смягчала удар. Но лишала меня возможности бить по пустоте.
– Вы понимаете, что если в Ладожском доме что-то было, они могли уже забрать?
– Понимаю.
– Тогда зачем мы едем?
– Потому что не все вещи Ладожских открываются чужой печатью. И потому что Кленецкий слишком настойчиво показал рисунок кольца при вас.
Я медленно отложила перо.
– Вы заметили.
– Вы не побледнели. Не вздрогнули. Не сказали лишнего. Но ваша печать ударила так, что я почувствовал отклик со своей стороны стола.
Я сжала пальцы.
– Вы чувствуете мою печать?
– Когда она зовет слишком громко.
– Она не звала.
– Тогда защищалась.
Это было хуже. Защита значит опасность. Или узнавание.
Я встала и подошла к окну. Двор внизу уже готовился к выезду. У ворот стояли сани, рядом – несколько всадников. Свет фонарей отражался в снегу тусклыми пятнами.
– Я видела это кольцо раньше, – сказала я.
Аскольд молчал.
Не давил. Не уточнял сразу. Просто ждал.
– Не здесь, – продолжила я. – Не в этом доме и не в памяти прежней Дарины. В своем мире. В том кабинете, где меня убили.
Слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно для смысла.
Аскольд не подошел ближе.
– Вы уверены?
– Да.
– Такое кольцо могло быть похоже.
– Нет. То же кольцо. Тот же знак. Та же царапина на краю крыла. Я помню, потому что успела рассмотреть его перед тем, как все исчезло.
За окном стражник поправил сбрую у лошади. Обычное движение, обычное утро. А у меня за спиной мужчина, с которым меня связывали чужой брак, обвинение, истинный отклик и теперь еще признание, что я пришла из другого мира через родовой ключ его жены.
– Почему вы говорите это мне сейчас? – спросил Аскольд.
Хороший вопрос.
Не “вы лжете”. Не “это невозможно”. Не “кто вы”. Именно почему сейчас.
– Потому что в Ладожском доме могут быть ответы, которые касаются не только дела. И если я увижу что-то, что знает не Дарина Ладожская, а я, вы все равно это заметите.
– Да.
– Лучше я скажу сама, чем вы решите за меня.
Он долго смотрел на меня. В его глазах было нечто, похожее на осторожное понимание. Не принятие. Не доверие без доказательств. Но готовность держать вопрос открытым.
– Я не знаю, что вы такое, Дарина.
От этих слов стало больно, хотя я сама ждала чего-то подобного.
Он добавил:
– Но я знаю, что вчера вы могли отдать меня Кленецкому одним удобным обвинением. Не отдали. Сегодня вы могли скрыть связь с кольцом. Не скрыли. Для меня этого достаточно, чтобы ехать в Ладожский дом рядом с вами, а не против вас.
Я повернулась.
– Рядом – это не вместо меня.
– Я понял.
– И если там будет что-то о прежней Дарине...
Голос все-таки дрогнул.
Аскольд услышал.
– Мы узнаем, – сказал он.
– Вы говорите так, будто это легко.
– Нет. Я говорю так, потому что другого честного ответа нет.
В этом был весь он: не утешать, если нечем; не украшать боль; не обещать того, что не держит в руках. В другой жизни мне бы это понравилось быстрее. В этой – раздражало и спасало одновременно.
Через полчаса мы выехали.
Кортеж получился меньше, чем требовал совет, и больше, чем хотелось мне. Аскольд, Тихон и трое стражников дома Воронцов. Радана. Князь Буревой как представитель совета. Два писаря – один от Милорада, другой от совета. И канцелярский наблюдатель, которого Кленецкий все-таки протолкнул в состав, хотя не смог сделать главным.
Звали его Ратибор Лесницкий.
Невысокий, сухой, с тусклым лицом и глазами человека, который привык видеть не людей, а строки для отчета. Он держался рядом с князем Буревым, но все время поглядывал на меня. Не враждебно. Скорее расчетливо.
– Не нравится мне этот писарек, – сказал Буревой, когда мы уже отъехали от крепости и сани пошли по северной дороге.
Князь ехал в тех же санях, что и мы с Раданой. Аскольд снова держался верхом рядом. Я уже начала подозревать, что он просто не умеет находиться в закрытом пространстве, если рядом есть опасность.
Буревой оказался крупным пожилым мужчиной с рыжевато-седыми усами, широкими ладонями и голосом, от которого хотелось выпрямить спину. На совете он казался просто упрямым северным дворянином. В дороге стал похож на старую крепкую дверь, которую не так-то просто вынести плечом.
– Ратибор? – спросила я.
– Он самый. Слишком тихий. Хороший писарь должен скрипеть пером и ворчать. Если не ворчит – значит, пишет не то, что видит.
Радана, сидевшая напротив, сухо сказала:
– По вашей логике Милорад идеален.
– Милорад старый язвительный гриб, но пишет честно. Это редкость.
– Передам ему ваше восхищение.
– Не надо. Он начнет гордиться.
Я слушала их обмен и неожиданно чувствовала, как напряжение немного отпускает. Не потому, что стало безопасно. Просто рядом были люди, способные спорить о честности писарей по дороге к заброшенному родовому дому, где меня мог ждать ответ на вопрос, жива ли прежняя Дарина хотя бы в следах памяти.
Иногда нормальность держится на таких мелочах.
Дорога к Ладожскому поместью отличалась от пути к маяку. Там был открытый север, лед, ветер и пустота. Здесь – старый лес, низкие холмы, черные стволы сосен и редкие каменные столбы у обочины. На них когда-то был выбит знак Ладожских, но снег и время стерли края. В нескольких местах знак расколот: круг остался, крыло исчезло.
Тело узнавало дорогу.
Я не могла объяснить это иначе. На повороте у высохшего ручья грудь сжалась. У каменного моста рука сама потянулась к окну, будто я хотела убедиться, что на левом столбе все еще есть трещина. Она была. Узкая, косая, заросшая льдом.
– Здесь Дарина любила останавливаться, – сказала я прежде, чем поняла, что говорю.
Радана подняла глаза.
– Вы вспомнили?
– Не совсем. Скорее тело знает.
Буревой помолчал, потом неожиданно сказал:
– Родовые дороги часто помнят кровь. Не надо стыдиться.
– Я не стыжусь.
– Врете плохо.
Радана хмыкнула.
Я посмотрела на князя.
– Вы всегда так разговариваете с женщинами, которых едва знаете?
– Нет. С теми, кого знаю давно, грубее.
Мне пришлось отвернуться к окну, чтобы скрыть улыбку.
Ладожское поместье появилось за поворотом внезапно.
Дом стоял на высоком берегу замерзшего озера. Не крепость, как дом Воронцов, а большой родовой двор: каменный главный корпус с деревянными галереями, две боковые башни, старый сад под снегом, хозяйственные строения у нижнего склона. Крыши просели под белой тяжестью, окна были закрыты ставнями, только в центральной части горело несколько огней.
Когда-то это место могло быть красивым.
Сейчас оно выглядело не мертвым, а задержавшим дыхание.
Серебряный знак на моем запястье потеплел еще до того, как сани остановились.
– Печать? – спросила Радана.
– Да. Но спокойно.
Аскольд подъехал к дверце.
– Мы вошли на землю Ладожских. Дальше некоторые места могут отвечать только вам. Не открывайте ничего без Раданы рядом.
– И без вас?
– Я не Ладожский.
– Но вы Воронец.
– Именно. Старые дома не всегда рады чужой силе.
Он сказал это спокойно, но я увидела, как его лошадь переступила на месте, будто почувствовала то же. Даже драконья кровь, кажется, не любила входить туда, где другой род держал свои клятвы.
У крыльца нас встретил старик в длинном тулупе. Худой, сутулый, с белыми бровями и глазами, которые слезились от ветра. Он опирался на посох, но стоял упрямо, не позволяя молодому слуге поддержать себя.
– Кто по делу? – спросил он вместо приветствия.
Ратибор Лесницкий сразу шагнул вперед.
– Высокая канцелярия проводит осмотр по решению совета. Подготовьте ключи и опись.
Старик посмотрел на него так, будто увидел пустую корзину.
– Я спросил: кто по делу?
Князь Буревой громко рассмеялся.
– Хороший старик. Мне нравится.
Аскольд спешился.
– Осмотр проходит при участии госпожи Дарины Ладожской-Воронец, наследницы рода. Я – Аскольд Воронец, представитель дома по браку и защите. Князь Горислав Буревой – от совета. Радана Берестова – целительница.
Старик медленно повернул ко мне голову.
В его лице что-то изменилось. Не радость. Не облегчение. Скорее боль, которую слишком долго держали сухой.
– Госпожа вернулась, – сказал он.
Ратибор раздраженно поправил перчатки.
– Госпожа прибыла для осмотра, не для восстановления владения.
Старик не посмотрел на него.
– Я Евсей, сторож Ладожского дома. Ключи держу, пока дом держит меня. Проходите, госпожа.
Он поклонился мне не как обвиняемой и не как жене Воронца. Как хозяйке.
От этого стало неожиданно трудно дышать.
Я ступила на крыльцо.
Доски под снегом скрипнули. Тело снова отозвалось знакомой болью: здесь прежняя Дарина когда-то бегала в детстве? Плакала после смерти родителей? Возвращалась перед трагедией? Я не знала. Но дом знал ее. И теперь смотрел на меня всеми закрытыми окнами.
Внутри пахло холодным деревом, воском, старой пылью и сухими травами. Центральный холл был широкий, но почти пустой. Со стен сняли часть портретов – остались светлые прямоугольники на темных панелях. Несколько сундуков стояли у лестницы под канцелярскими пломбами. У правой двери висела новая табличка: “Опись имущества. Вход по разрешению”.
Ратибор сразу оживился.
– Начнем с опечатанных сундуков.
– Нет, – сказала я.
Он повернулся.
– Госпожа, порядок осмотра определяет представитель канцелярии.
– Вы наблюдатель. Порядок определен советом: родовые вещи фиксируются при мне. Начнем с родовой комнаты.
– Она может быть заперта.
– Тем более.
Его губы сжались.
Князь Буревой с удовольствием потер руки.
– Я за родовую комнату. Сундуки никуда не убегут. Хотя с канцелярскими пломбами всякое бывает.
Ратибор промолчал, но записал что-то в свою книжицу.
Аскольд стоял чуть позади меня. Не вмешивался. Но его присутствие чувствовали все. Даже Евсей, который явно не любил внешнюю власть, держался с ним осторожно, но без вражды.
– Родовая комната на втором этаже, – сказал старик. – Только дверь с тех пор не открывалась.
– С каких пор? – спросила я.
– С тех пор как госпожа последний раз приезжала одна. Перед маяком.
Я остановилась у лестницы.
– Одна?
Евсей нахмурился.
– Так вы же велели никому за вами не ходить. Даже мне. Только потом вышли бледная, шаль синяя на плечах, и сказали: если спросят – я была в молельной.
Синяя шаль.
Та самая, в которой был спрятан дневник.
– Кто спрашивал? – тихо спросила я.
– Люди Кленецкого приехали через день. Спрашивали, куда ходили, что брали, с кем говорили. Я сказал: в молельной были. Как велели.
Ратибор поднял голову.
– Вы признаете, что дали ложные сведения представителям канцелярии?
Евсей наконец посмотрел на него.
– Я признаю, что выполнил приказ хозяйки дома.
– Даже если он препятствовал дознанию?
Старик усмехнулся без веселья.
– Молодой человек, я пережил трех дознавателей, два пожара и одну зиму без муки. Ваши слова меня не пугают.
Князь Буревой опять хохотнул.
– Заберу его к себе, если Ладожские не оценят.
– Не отдам, – сказала я неожиданно для самой себя.
Евсей посмотрел на меня. На мгновение в его глазах появилось что-то теплое.
Мы поднялись на второй этаж.
Ступени скрипели под ногами. На стенах здесь портреты не сняли, но закрыли серой тканью. Я проходила мимо и чувствовала, как взгляд тянется к одному из них, третьему от поворота. Рука сама поднялась, отодвинула край ткани.
Мужчина лет сорока с темными волосами и такими же серо-зелеными глазами, как у Дарины. Лицо строгое, но не холодное. Под портретом надпись:
Яромир Ладожский.
Отец.
Слово пришло не из разума. Из тела.
Я удержалась за край рамы.
Аскольд тихо спросил:
– Вспомнили?
– Не мое.
– Но больно?
– Да.
Он не сказал “простите”. Правильно. Прощения здесь было не у кого просить.
Евсей стоял рядом, сжимая посох.
– Он хорошим был человеком. Не мягким. Ладожские мягкими не жили. Но справедливым.
– Как он умер? – спросила я.
Старик удивился.
– На озере. Лед ушел раньше срока. Он людей с нижней дороги выводил. Сам не вышел.
Значит, отец прежней Дарины погиб, спасая людей на льду. Север снова забирал Ладожских через холод и долг.
Я опустила ткань.
– Идемте.
Родовая комната находилась в конце коридора, за двойной дверью из темного дерева. На ней не было канцелярских пломб. Только старый знак Ладожских, врезанный в древесину: круг, крыло, разрез. Под ним – маленькое пустое гнездо для ключа.
– Ключ у вас? – спросила я у Евсея.
Он достал из-за пазухи связку. На ней были обычные железные ключи, два серебряных и один темный, плоский, похожий на короткую пластину.
– Домовой ключ, – сказал он. – Но без руки крови дверь не откроется.
Ратибор сразу шагнул ближе.
– Осмотр должен быть зафиксирован. Прошу передать ключ мне.
Евсей прижал связку к груди.
– Руки коротки.
– Что вы сказали?
Аскольд сделал один шаг вперед.
– Ключ остается у сторожа до момента открытия. После – вносится в опись.
Ратибор хотел возразить, но князь Буревой хлопнул его по плечу так, что тот едва не согнулся.
– Молодец, Воронец. Учишься говорить как совет, а не как командир.
– Стараюсь не слишком быстро, – сухо ответил Аскольд.
Евсей вставил домовой ключ в гнездо. Дерево тихо щелкнуло, но дверь не открылась.
Все посмотрели на меня.
Радана встала справа.
– Не режьте кожу. Просто приложите запястье к знаку. Если боль станет острой, сразу убирайте руку.
– А если дверь не откроется?
– Значит, дом сомневается.
– Прекрасно.
Я подняла рукав.
Серебряная печать под кожей светилась слабо, ровно. Когда я приблизила руку к двери, знак на дереве ответил тонкой линией света.
Не яркой.
Живой.
Я приложила запястье к кругу.
И дом вдохнул.
Это не было звуком. Скорее изменением давления. Воздух в коридоре стал плотнее, старые стены словно вспомнили, что они не просто дерево и камень, а часть рода.
Перед глазами мелькнули чужие образы.
Девочка в синем платье бежит по этому коридору, прижимая к груди книгу.
Молодой мужчина, Светозар, смеется у лестницы и прячет за спиной яблоко.
Женщина с моим лицом стоит перед этой дверью и шепчет: “Если я не вернусь собой, пусть придет та, кто умеет видеть ложь”.
Я отдернула руку.
Дверь открылась.
А я едва не упала.
Аскольд оказался рядом сразу, но остановился за полшага, не касаясь.
– Дарина?
– Видение, – сказала я, стараясь дышать ровно. – Или память. Не знаю.
Радана взяла меня за локоть уже без церемоний и проверила пульс.
– Можете идти?
– Да.
– Это становится вашим любимым неточным ответом.
– Пока работает.
Родовая комната была меньше, чем я ожидала.
Не зал с сокровищами, не тайник с золотом, не пыльная кладовая. Комната с высоким узким окном, длинным столом, двумя шкафами, полками с книгами и стеной, на которой висели родовые знаки. Здесь не было богатства напоказ. Все вещи выглядели нужными: книги в кожаных переплетах, металлические футляры для грамот, старые печати, чаши для клятв, несколько перстней под стеклом.
В центре стола стояла пустая подставка.
Пыль вокруг нее лежала ровно, а на самой подставке – чистое пятно.
Что-то забрали.
Недавно или давно – надо было смотреть.
Ратибор сразу вошел следом, но остановился на пороге, будто невидимая граница не пустила дальше.
– Что за препятствие? – возмутился он.
Евсей довольно сказал:
– Дом не велел.
– Я представитель канцелярии.
– Дом неграмотный. Ваших бумаг не читал.
Буревой не сдержался и расхохотался так, что даже один из стражников отвернулся к стене.
Аскольд вошел последним. Его пропустило, но я заметила: знак на стене потемнел, когда он пересек порог. Не враждебно. Осторожно.
– Воронцов дом принимает как свидетеля брака, – сказала Радана, наблюдая за реакцией. – Но не как хозяина.
– Меня это устраивает, – ответил Аскольд.
Ратибор остался у порога, злой и бесполезный. Писарь совета сел на маленькую скамью снаружи и начал записывать под диктовку Буревого.
Я подошла к пустой подставке.
– Здесь лежал малый ключ?
Евсей прищурился.
– Не знаю. Меня сюда не пускали без господ. Но место почетное. Для ключа похоже.
Я наклонилась. На чистом пятне пыль отсутствовала не полностью. Была тонкая серая кайма, как след от предмета, долго лежавшего на одном месте. Круглая форма, но с выступом. Кольцо.
– Его забрали до последнего визита Дарины, – сказала я.
Аскольд подошел ближе.
– Почему?
– На подставке нет свежего чистого следа от снятия. Пыль успела лечь после того, как предмет убрали. Но вот здесь, – я показала на край стола, – свежая царапина. Кто-то двигал подставку позже, уже без кольца. Возможно, искал тайник под ней.
Радана осмотрела подставку иглой.
– След родовой силы старый. Но есть внешний закрепитель. Канцелярский.
Ратибор у двери сразу сказал:
– Канцелярия имела право проводить опись.
– Опись не требует двигать родовые подставки в закрытой комнате, куда дом вас даже сейчас не пустил, – ответила я.
Он покраснел.
Я обошла стол и открыла первый шкаф. Внутри лежали футляры с грамотами. Часть на месте, часть снята. На пустых полках стояли маленькие деревянные метки: предмет изъят, номер описи, дата.
– Кто проводил изъятие? – спросила я.
Ратибор заглянул в свою книжицу.
– Представитель канцелярии Миронег Глебов под надзором управляющей.
– Дата?
Он назвал день.
Я повернулась к Аскольду.
– Это до или после второго визита Кленецкого ко мне?
– После, – ответил он сразу. – На следующий день.
Значит, прежняя Дарина приезжала сюда одна, вошла в родовую комнату, что-то сделала или увидела. Через день приехали люди Кленецкого. После этого ее состояние ухудшилось. Потом канцелярский лекарь, удержание печати, провалы памяти.
Она успела что-то спрятать.
Или отправить.
Я посмотрела на пустую подставку.
Ключ уже был не здесь. Возможно, она отправила его в мой мир именно в тот день. Но как? И зачем меня?
На стене за столом висела большая родовая доска. На ней – несколько поколений Ладожских, вырезанные имена, тонкие серебряные линии между ними. Я подошла ближе.
Яромир Ладожский.
Ниже: Дарина Яровна. Светозар Ярович.
Имя Светозара не было перечеркнуто.
Не изгнано. Не признано предательским. Родовая доска его держала.
– Если человек предает род, что происходит с именем? – спросила я.
Евсей ответил тихо:
– Темнеет. Иногда трескается.
– А у Светозара?
– Светится, когда госпожа рядом.
Я не сразу поняла смысл.
Потом серебряная линия под именем Светозара дрогнула.
Слабо. Почти незаметно. Но дрогнула.
– Он жив, – сказала я.
Радана подошла к доске.
– Родовая линия не всегда доказывает жизнь. Иногда держит долг памяти.
– Нет. Смотрите. Линия не ровная. Она тянется куда-то.
Я подняла руку, не касаясь, и провела вдоль серебряной нити. Она уходила от имени Светозара вниз, дальше, за край доски, где резьба заканчивалась.
– Там стена, – сказал Буревой из-за порога.
– Не только.
Я постучала по панели под доской. Звук был глухой. Потом ниже. Там дерево ответило иначе.
Аскольд подошел, провел пальцами по шву.
– Скрытая ниша.
– Дом откроет? – спросила Радана.
Я приложила запястье к нижнему краю доски.
На этот раз боль была резче.
Не отторжение. Скорее требование. Дом не хотел просто показывать. Он хотел цену: кровь, память, признание.
Перед глазами снова мелькнула прежняя Дарина.
Она стояла здесь, в этой комнате, держала в руке темное кольцо и плакала беззвучно. На столе лежала раскрытая грамота с синими следами кристальной пыли. Где-то внизу стучали в дверь.
“Я не успею”, – сказала она.
Голос был ее. И мой.
“Тогда успеет другая”.
Я увидела, как она сжимает кольцо, прижимает к печати на запястье и шепчет слова, которых не понимала, но тело помнило. Родовая доска вспыхивает. Серебряная линия Светозара тянется не к смерти, а к тайнику.
Потом – боль.
Серый пепел в венах.
Чужая рука держит ее за подбородок.
Вежливый голос говорит:
“Вы устали, Дарина Яровна. Вы сами попросили забыть”.
Я задыхалась.
– Уберите ее руку, – резко сказал Аскольд.
Кто-то потянул меня назад, но я вцепилась в край доски.
– Нет.
– Дарина, отпустите.
– Не сейчас.
Я уже была не совсем в комнате.
Стена передо мной стала прозрачной от света. Я видела маленькую нишу, спрятанную за панелью. В ней лежала не кольцо. Кольца не было. Там была тонкая костяная пластина, сложенный лист и детская заколка с синим камнем.
Светозарова? Нет. Дарины. Из детства.
Голос прежней Дарины звучал ближе.
“Если ты пришла, значит, я не выжила как должна. Не бойся. Я позвала не вора. Я позвала свидетельницу”.
Я хотела ответить, но не могла.
“Я не отдавала тебе жизнь. Я уже теряла ее. Они резали память, печать, волю. Я удержала только просьбу. Найди Светозара. Не верь приказу. Синий кристалл был в красной партии. Ключ ушел туда, где ложь умеют читать без магии”.
В моем мире.
Ко мне.
Я почувствовала холодный металл кольца в ладони. Свой кабинет. Дождь. Нападение. Потом снова Ладожский дом.
“Ты не украла мое тело”, – сказала она.
И я наконец заплакала.
Не громко. Слезы просто пошли по лицу, пока я стояла перед родовой доской, окруженная людьми, которые видели только мою руку на дереве и свет Ладожской печати.
“Ты ответила на зов”.
Панель щелкнула.
Я отлетела назад, но на этот раз Аскольд поймал меня.
Не удержал в объятиях дольше нужного. Просто не дал удариться о пол и сразу помог сесть на ближайший стул. Но я успела почувствовать жар его рук, запах холодного воздуха и кожи, напряжение в пальцах, которые дрожали совсем немного.
Он был испуган.
Не показывал почти. Но был.
– Дышите, – сказал он.
– Я знаю.
– Сейчас не спорьте.
– Сейчас... не могу.
– Хорошо.
Радана уже была рядом. Проверила зрачки, печать, пульс. Буревой стоял в дверях без улыбки. Ратибор вытянул шею, пытаясь увидеть, что открылось в стене.
– Что она увидела? – спросил канцелярский наблюдатель.
Аскольд даже не повернул головы.
– Запишите: родовая ниша открылась по отклику наследницы.
– Но ее состояние...
– Ее состояние оценивает целительница Берестова, а не вы.
Радана сухо добавила:
– Жива, в сознании, на вопросы отвечать сможет после воды и двух минут без ваших комментариев.
Буревой шагнул к Ратибору и встал так, что тот больше не видел комнату.
– Я засвидетельствую нишу. Вы стойте и дышите в свою книжку.
Я хотела сказать, что уже могу, но Радана сунула мне чашку с водой, и спор пришлось отложить. Вода была холодной, с травяным привкусом. Руки дрожали так сильно, что Аскольд придержал чашку снизу.
