Текст книги "Развод с драконом. Генерал, я вам не принадлежу (СИ)"
Автор книги: Ангелина Сантос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Глава 2. Чужая жена
Глава 2. Чужая жена
Когда свет на моем запястье погас, самым громким в зале стало дыхание Белозара.
Он дышал часто, с присвистом, будто только что бежал по лестнице, хотя все это время сидел за столом и заверял чужую волю. Кресло, которое он опрокинул, лежало у его ног. Один из стражников уже хотел шагнуть к нему, но Аскольд поднял ладонь, и тот остановился.
Никто больше не двигался.
Я тоже не двигалась, хотя хотелось спрятать руку подальше от чужих взглядов. Серебряный знак под рукавом уже не светился, но кожа все еще горела. Боль была не сильной, зато настойчивой, как напоминание: это тело не пустой сосуд, не случайная оболочка, а часть мира, где кровь, печати и родовые клятвы имели настоящую силу.
И кто-то пытался эту силу заставить молчать.
– Ладожская печать не должна была что? – спросил Аскольд.
Белозар сглотнул.
– Генерал, я не имею права обсуждать распоряжения Высокой канцелярии без письменного допуска.
– В моем доме только что почернел официальный документ. Вы сказали, что печать не должна была сработать. Допуск я вам даю устно.
– Это не по форме.
– По форме вы принесли мне грамоту, которая едва не сгорела от родового отклика моей жены. Не испытывайте остатки моего терпения.
Я услышала слово “жены” и невольно посмотрела на него.
Он произнес его без тепла. Скорее как юридический факт, который невозможно вычеркнуть до подписи. Но после всего, что случилось, даже этот факт был важен.
Для него я все еще была женой.
Для канцелярии, возможно, уже нет.
Белозар опустил глаза к столу, где на краю обвинительной выдержки чернела тонкая полоса. Алая печать больше не казалась уверенной. В ее круге проступила серая трещина, неровная, тонкая, почти живая.
– Печать рода Ладожских временно ограничена решением канцелярии, – сказал он наконец. – До завершения разбирательства.
– Ограничена? – переспросила я. – То есть заблокирована?
Он бросил на меня короткий испуганный взгляд.
– Это не то слово, госпожа.
– Очень похоже на то слово.
Аскольд не посмотрел на меня, но я заметила, как изменилось его лицо. Не сильно. У него вообще все менялось экономно: угол челюсти, напряжение возле глаз, жесткость плеч. Но я уже начала учиться читать его так же, как читала документы.
Ему это не нравилось.
И, что куда важнее, он не знал.
– Почему этого нет в своде? – спросил он.
Белозар выпрямился, пытаясь вернуть себе достоинство.
– Приложение о временном ограничении родовых печатей относится к внутренним распоряжениям Высокой канцелярии. Оно не передавалось в дом Воронцов, поскольку не требовало вашего согласия.
– Печать моей жены ограничили без уведомления ее мужа?
– На момент решения госпожа Ладожская проходила по делу как самостоятельная сторона.
– Удобно, – сказала я.
Оба мужчины посмотрели на меня.
Я медленно села обратно, потому что ноги начали предательски слабеть. Страх прежней Дарины, мое собственное потрясение, боль в запястье, чужой воздух и слишком много неизвестного сразу – все это собиралось в тяжелую усталость. Но сдаваться из-за усталости было глупо. Усталость не отменяла факты.
– Сначала меня называют женой, когда нужно добиться подписи через дом Воронцов, – сказала я. – Потом самостоятельной стороной, когда нужно ограничить родовую печать без ведома мужа. Очень гибкое право.
Белозар покраснел.
Аскольд смотрел на меня без прежнего ледяного презрения. Холод остался, но теперь в нем появилась осторожность.
– Вы запоминаете быстро, – сказал он.
– Я всю жизнь этим занималась.
Сказала – и поняла ошибку.
Не эту жизнь.
Его взгляд стал внимательнее.
Я опустила глаза к бумагам, будто меня интересовали только они.
– В смысле, последние месяцы дали достаточно поводов научиться.
Белозар поспешно ухватился за возможность уйти от неудобного разговора:
– Генерал, состояние госпожи подтверждает, что дальнейшая процедура невозможна. Я могу составить акт о переносе подписания и вернуться утром с представителем канцелярии.
– Утром вы никуда не вернетесь, – сказал Аскольд.
– Простите?
– Вы останетесь в доме до выяснения обстоятельств.
Белозар побледнел.
– Это нарушение моего статуса.
– Это охрана свидетеля.
– Я не свидетель.
– Теперь свидетель.
В этих словах было столько сухой власти, что спорить с ним стало невозможно даже для человека с цепью на груди.
Я невольно отметила: Аскольд не кричал, не угрожал, не повышал голос. Но зал слушался его так, будто любой звук громче приказа был лишним.
Генерал повернулся к стражникам.
– Документы запечатать в малый сейф. Копии не выносить. Белозара проводить в гостевую канцелярию, дать бумагу для объяснения, чернила выдать после проверки. Никого из его людей к нему не допускать.
– Генерал, – начал Белозар.
– Вы сами сказали, что процедура невозможна. Не мешайте мне обеспечить ее продолжение.
На этот раз канцелярист промолчал.
Два стражника подошли к столу. Один аккуратно собрал листы, второй поднял кресло. Все происходило спокойно, но я чувствовала: комната больше не была местом развода. Она стала местом начала расследования.
Очень маленького.
Очень опасного.
Аскольд наконец повернулся ко мне.
– Вы идете в свои покои.
– Я иду туда, где лежит полный свод обвинений.
– Нет.
– Генерал, мы только что выяснили, что в деле есть приложения, о которых вы не знали. Это не лучший момент снова требовать от меня послушания.
Он задержал взгляд на моем лице.
– Это лучший момент не падать посреди зала.
– Я не собиралась.
– Ваши намерения не всегда совпадают с возможностями тела.
Мне не понравилось, как точно он это сказал.
Я хотела ответить резко, но перед глазами вдруг потемнело. Не полностью. Просто огонь в камине расплылся, стол качнулся, и пальцы сами сильнее сжали подлокотник.
Аскольд заметил.
Конечно, заметил.
Он обошел стол, но не схватил меня и не попытался поднять на руки, хотя, судя по его взгляду, мог бы сделать это без труда. Он остановился рядом и предложил руку так, будто это был не жест заботы, а часть переговоров.
– Я не запру вас, – сказал он негромко. – Но сейчас вы дойдете до своих комнат, выпьете то, что назначит целительница, и поспите хотя бы несколько часов.
– А если я откажусь?
– Тогда упадете на третьем шаге и дадите всем в доме повод решить, что ваше внезапное сопротивление было приступом.
Неприятно было признавать, но довод сработал.
Я медленно поднялась. Комната опять качнулась, однако в этот раз я удержалась. Пальцы легли на его рукав легко, только для равновесия. Ткань мундира оказалась плотной, почти жесткой. Под ней чувствовалась сила, спокойная и собранная.
Чужое тело отозвалось на его близость странным сжатием в груди.
Я убрала руку быстрее, чем собиралась.
Аскольд это заметил тоже, но ничего не сказал.
В коридор мы вышли вместе. За нами остались приглушенные голоса стражников, шорох бумаг и Белозар, который уже не выглядел человеком, пришедшим поставить точку в чужом браке.
Коридор был длинным, высоким и холодным. По стенам тянулись темные панели с резьбой в виде крыльев и острых листьев. Между окнами висели портреты: мужчины и женщины с одинаковым тяжелым взглядом, в мундирах, мехах, с драконьими знаками на перстнях. Дом Воронцов явно любил напоминать, кто здесь главный.
Я шла медленно, прислушиваясь к себе.
Тело знало дорогу. Не разум, не память, а именно тело. На развилке плечо почти само повернулось влево. Возле узкого окна пальцы невольно скользнули по каменному выступу, будто прежняя Дарина часто касалась его, проходя мимо. У третьей арки стало труднее дышать, и я поняла: здесь она боялась.
Почему именно здесь?
Я подняла глаза.
На стене висел большой портрет Аскольда. Моложе, чем сейчас, без седины у висков, в парадном мундире. Рядом с ним была женщина в светлом платье. Дарина. Прежняя. Я узнала это лицо не по памяти, а по тому, как у меня похолодели пальцы.
На портрете она улыбалась сдержанно, почти правильно. Красивая, тонкая, темноволосая. Рядом с Аскольдом она казалась не слабой, а осторожной, будто уже тогда понимала, что каждый ее жест в этом доме будут оценивать.
– Вы остановились, – сказал он.
– Смотрю.
– На что?
Я могла бы соврать, но в коридоре было слишком много глаз. Две служанки с подносом застыли у стены. Молодой стражник у дальней арки сделал вид, что смотрит в окно. Даже дом, казалось, слушал.
– На женщину, которой мне теперь придется быть, – сказала я.
Аскольд не ответил сразу.
– Странная фраза.
– День выдался странный.
– Вы узнаете ее?
Я повернула к нему голову.
– Должна?
Он изучал меня так внимательно, что хотелось отступить. Но отступать было некуда.
– Раньше вы не смотрели на этот портрет, – сказал он. – Просили убрать, потом передумали. Сказали, пусть висит. Так будет честнее.
От этой подробности стало неожиданно больно.
Не мне.
Ей.
Прежняя Дарина жила в этих коридорах, боялась, молчала, оставляла портрет на стене как наказание или напоминание. И теперь я стояла перед ее изображением, в ее теле, с ее именем, не зная, была она преступницей, жертвой или и тем и другим сразу.
– Честность бывает разной, – сказала я.
– Вы сегодня слишком часто говорите о вещах, которые раньше обходили.
– Возможно, раньше меня плохо спрашивали.
Он чуть склонил голову.
– Или я плохо слушал?
Вопрос был неожиданным.
Не мягким. Не извинением. Но в нем была трещина в прежней уверенности.
Я не дала себе на нее отреагировать.
– Это вам виднее, генерал.
Мы пошли дальше.
У дверей моих покоев стояла девушка в темно-зеленом платье. Невысокая, с густой русой косой, туго уложенной вокруг головы. Лицо у нее было открытое, но сейчас напуганное. Увидев меня, она сделала шаг вперед и тут же остановилась, заметив Аскольда.
– Госпожа, – сказала она тихо.
В голосе было столько облегчения, что я запомнила это сразу.
Не все в доме желали мне смерти. Или по крайней мере не все были рады моей слабости.
– Борислава, – произнес Аскольд. – Горячую воду, еду, чистое платье. За дверью будет стоять стража. Госпожу не тревожить без моего разрешения.
Я повернулась к нему.
– Без моего разрешения.
Он встретил мой взгляд.
– Стража нужна, чтобы никто не вошел.
– Не чтобы я не вышла?
– Сейчас – нет.
– А потом?
– Потом будет зависеть от того, насколько вы решите спорить с опасностью, а не со мной.
– Обычно одно прячется за другим.
– Не всегда.
Это было сказано слишком тихо для стражников и служанки, но я услышала.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В его глазах по-прежнему не было доверия. В моих, скорее всего, тоже. Но между нами уже лежала не только разводная грамота. Между нами лежал документ с почерневшей печатью, и он мешал ему смотреть на меня как на решенную проблему.
– До утра, Дарина, – сказал Аскольд.
– До документов, генерал.
Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушел по коридору, а я заметила, как быстро люди у стен опустили глаза.
Когда дверь моих покоев закрылась, я наконец позволила себе выдохнуть.
Не надолго.
Комната была слишком чужой, чтобы расслабиться.
Просторная, теплая от камина, с высоким потолком и тяжелыми шторами цвета старого вина. У окна стоял письменный стол. У стены – резной шкаф, ширма, низкий диван, несколько сундуков. На туалетном столике – серебряная щетка, флаконы, шкатулка с украшениями. Все дорогое, аккуратное, холодное.
Не комната живой женщины.
Скорее место, где женщину содержали в порядке.
Я подошла к зеркалу.
И впервые увидела себя по-настоящему.
На меня смотрела Дарина Ладожская. Лицо тонкое, бледное, с темными бровями и серо-зелеными глазами. Волосы почти черные, густые, ниже плеч, сейчас сбившиеся из прически после зала и моего слишком долгого вечера между мирами. Красивое лицо. Даже очень. Но красота была измученной: впалые щеки, синеватые тени под глазами, губы слишком светлые.
Я подняла руку и отодвинула рукав.
Серебряный знак на запястье выглядел как тонкая вязь под кожей. Круг, крыло, разрез. Не татуировка, не шрам, не украшение. Он был частью тела.
Рядом с ним тянулась серая полоска, почти незаметная.
След.
Я наклонилась ближе к зеркалу. Полоска начиналась у внутренней стороны запястья и уходила под кожу, как если бы туда ввели что-то холодное и чужое. В моем мире я видела следы уколов, ожогов, химических повреждений. Это было не совсем то, но смысл мне не понравился.
– Борислава, – сказала я, не отрывая взгляда от запястья.
Девушка, которая все это время стояла у двери и не знала, куда деть руки, вздрогнула.
– Да, госпожа?
– На моей руке давно этот след?
Она подошла не сразу. Сначала посмотрела на дверь, будто боялась, что нас услышат. Потом все-таки приблизилась и побледнела, увидев серую линию.
– После болезни, госпожа.
– Какой болезни?
– Той, что была после людей из канцелярии.
Я медленно опустила рукав.
– Расскажи.
Борислава замялась.
– Мне не положено.
– Сегодня много кому было не положено говорить. Однако некоторые документы уже почернели, а некоторые люди остались под охраной. Поэтому давай попробуем по-другому. Мне нужно знать, что происходило со мной в этом доме. Не слухи для коридора, а то, что видела ты.
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
– Вы правда не помните?
Вопрос был опасным. И очень человеческим.
Я могла приказать. Могла изобразить прежнюю госпожу, какую бы роль она здесь ни играла. Но эта девушка не была врагом. Пока. И страх в ее глазах был не перед тем, что я узнаю, а перед тем, что я уже не та.
– Я помню обрывками, – сказала я. – Этого мало, чтобы выжить.
Борислава сжала пальцы.
– Не говорите так.
– Почему?
– Потому что в этом доме слова иногда сбываются.
Я посмотрела на нее внимательнее.
В таких фразах редко пряталась поэзия. Чаще опыт.
– Тогда будем говорить точнее. Я хочу жить. Для этого мне нужна правда. Ты поможешь?
Борислава опустила глаза.
– Если смогу.
– Начни с канцелярии.
Она подошла к камину, поправила щипцами полено, хотя оно не нуждалось в помощи. Ей нужно было занять руки, чтобы решиться.
– Господин Кленецкий приезжал три раза после Северного маяка. Сначала с дознавателями. Потом один. Потом с лекарем канцелярии. После второго раза вы два дня никого не пускали. После третьего... заболели.
Остромир Кленецкий.
Имя из паспорта этого мира, который я еще не прочитала, но уже начала составлять в голове.
– А Аскольд? – спросила я.
Борислава вздрогнула от того, что я назвала генерала по имени.
– Генерал был на границе. Вернулся через день после лекаря.
– И что сделал?
– Приказал вызвать нашу целительницу. Госпожа Радана спорила с канцелярским лекарем прямо в коридоре. Я слышала только немного. Она сказала, что вас лечили не от того.
Серая полоска на запястье словно стала холоднее.
– От чего меня лечили?
– Не знаю, госпожа. Мне не сказали.
– А от чего надо было?
– Госпожа Радана сказала: “Не трогайте печать, если не понимаете, чем ее зажали”. Потом генерал приказал всем выйти.
Это было уже не просто интересно.
Печать ограничили. След появился после канцелярского лекаря. Родовой отклик не должен был сработать. Разводная грамота лишала меня защиты до суда.
Слишком много совпадений для одного вечера.
Я прошла к столу и села. В голове снова стало яснее. Когда мир разваливался, меня спасал порядок.
– Что говорят слуги? – спросила я.
Борислава покачала головой.
– Вам не нужно это слышать.
– Нужно.
– Говорят, что вы передали приказ на смену кристаллов у маяка. Что из-за этого погас огонь. Что люди вышли на лед и не вернулись. Говорят, что ваш брат Светозар сбежал, потому что знал о вашей вине. Говорят, что род Ладожских давно хотел вернуть себе старые ключи и потому предал Северное крыло.
Она говорила все тише, будто каждое слово могло ударить.
Я слушала и старалась не принимать чужую вину сразу в кровь. Слухи были не фактами. Но слухи показывали, какую версию кому-то удалось протолкнуть в дом.
– А ты во что веришь?
Борислава подняла на меня глаза.
– Я верю, что вы боялись.
– Меня?
– Всех.
Ответ был честным и потому неприятным.
– Генерала тоже?
Она замялась.
– Вы боялись говорить с ним. Но это не то же самое.
– Объясни.
– Когда приезжали люди из канцелярии, вы становились другой. Тихой. Как будто вас внутри закрывали на замок. А когда генерал возвращался... вы злились. Плакали иногда. Но дышали.
Я отвернулась к огню, чтобы она не увидела, как сильно эти слова задели.
Прежняя Дарина боялась мужа, потому что не верила, что он услышит. Но рядом с ним все равно могла дышать.
Сложная, неудобная правда.
И куда полезнее простой ненависти.
– Ты сказала, мой брат сбежал, – напомнила я. – Это официальная версия?
– Да, госпожа.
– А я в нее верила?
Борислава молчала слишком долго.
– Нет, – сказала она наконец. – Вы говорили, что Светозар не предатель.
– Почему?
– Не знаю. Вы почти ничего не объясняли. Только однажды попросили меня, если с вами что-то случится, не отдавать никому синюю шаль.
Я обернулась.
– Где она?
Борислава побледнела еще сильнее.
– Госпожа...
– Где?
– В шкафу. Я не отдала. Канцелярские люди искали бумаги, письма, украшения с печатями, но шаль не взяли. Я сказала, что она испорчена молью.
В ее голосе впервые прозвучало не только послушание, но и гордость.
– Молодец, – сказала я.
Она растерялась, будто не привыкла к похвале.
Я встала и подошла к шкафу. Борислава открыла створки сама. Внутри висели платья: темные, дорогие, с высоким воротом, все слишком правильные. Внизу на полке лежали сложенные шали. Синяя оказалась не яркой, а глубокого, почти ночного цвета, с тонкой серебряной каймой.
На первый взгляд обычная вещь.
Я разложила ее на диване.
– Ножницы есть?
– Вы хотите ее разрезать?
– Если внутри ничего нет, зашьем обратно.
Борислава принесла маленькие ножницы из шкатулки. Я провела пальцами по кайме. В одном месте ткань была плотнее. Очень немного, но достаточно, чтобы заметить.
– Здесь.
Шов поддался с трудом. Борислава смотрела так, будто я вскрывала не ткань, а собственную судьбу. Из узкого кармана выпала тонкая пластинка темной кожи, завернутая в вощеную бумагу.
Дневник.
Не большой. Такой можно спрятать в ладони. Без украшений, без замка. Люди часто думали, что замок защищает тайну. На самом деле он только показывает, где тайна лежит.
Я раскрыла первую страницу.
Почерк прежней Дарины был неровным. Не некрасивым, а напряженным. Буквы то сбегались, то расходились, как шаги человека, который все время оглядывается.
“Если я забуду, кто я, значит, они почти победили”.
Я медленно провела пальцем под строкой.
Не по чернилам. Рядом.
– Борислава.
– Да?
– Ты читала это?
– Нет, госпожа. Клянусь.
Она выглядела так, будто сама мысль о чтении господского дневника могла ее погубить.
Я поверила. Пока.
Следующие страницы были не дневником в привычном смысле. Скорее обрывками. Даты, имена, короткие записи, иногда вопросы без ответов.
“А. снова смотрел на приказ, а не на меня. Я могла бы кричать, но что толку кричать человеку, который считает тишину достоинством”.
“Кленецкий сказал, что родовая печать молчит, потому что знает мою вину. Ложь. Она молчит после лекаря”.
“Не оставаться с ним одной. Он говорит мягко, но после его вопросов я не помню, куда прятала письма”.
“Светозар не мог бежать на юг. Он ненавидит южные дороги с детства. Нужно найти того, кто видел повозку Жарина у старых складов”.
Жарин.
Еще одно имя. Я повторила его про себя, закрепляя.
Аскольд. Белозар. Кленецкий. Жарин. Радана. Светозар.
Люди этого мира переставали быть пятнами. Каждый получал место в схеме.
Я перелистнула дальше.
Несколько страниц были вырваны.
Не аккуратно. Их выдернули в спешке, оставив у корешка рваные полоски. Я поднесла дневник ближе к свече. На соседней странице отпечатались следы нажима. Чернил не было, но углубления остались.
– У тебя есть уголь? – спросила я.
Борислава непонимающе моргнула.
– Для камина?
– Лучше сухая сажа или мягкий угольный карандаш.
Она принесла из ящика небольшой обломок угля для отметок на ткани. Я взяла лист тонкой бумаги из письменного стола, положила поверх страницы и осторожно провела углем под углом.
Проявились отдельные слова.
“...не печать...”“...приказ до рассвета...”“...синий кристалл...”“...не верь...”
Сердце ударило сильнее.
Синий кристалл. Северный маяк. Смена кристаллов. Если официальная версия говорила о приказе, родовой печати и гибели людей, то цвет кристалла мог быть не мелочью. В делах о подделках мелочей вообще не было. Особенно там, где кто-то заранее решил, какие документы считать настоящими.
– Госпожа, – прошептала Борислава. – Вы раньше так не умели.
Я подняла глаза.
Ошибки снова накапливались.
Но теперь рядом была не вся зала, а одна испуганная девушка, которая уже знала достаточно, чтобы выбирать: молчать из страха или помогать из верности.
– Раньше я многого не показывала, – сказала я.
Это была не совсем ложь. В моем мире я действительно многого не показывала.
Борислава прикусила губу.
– Вы правда будете бороться?
Вопрос прозвучал почти детски, но ответ требовал взрослой осторожности.
– Я буду искать правду.
– А если правда окажется хуже слухов?
– Тогда по крайней мере она будет правдой, а не удобной бумагой.
Девушка смотрела на меня, и я видела, как в ней борются страх и надежда. Надежда опаснее страха. Страх заставляет прятаться. Надежда заставляет людей рисковать.
– Никому не говори про дневник, – сказала я. – Даже генералу.
Она сразу побледнела.
– Но если он спросит...
– Скажешь, что я разбирала платье и легла. Это правда. Почти.
– Генералу не лгут.
– Все лгут генералу, Борислава. Просто большинство делает это с поклоном.
Она неожиданно хмыкнула, но тут же испугалась собственного звука.
Мне стало легче. Ненадолго, но стало.
Я вернулась к дневнику.
Последние записи были совсем короткими. Почерк расползался, будто прежняя Дарина писала в слабости или под действием лекарства.
“Он не поверит без доказательств. А доказательства у тех, кто подделал печать”.
“Развод спасет его дом, но убьет мое имя”.
“Если А. подпишет, значит, я не достучалась. Если не подпишет, значит, он наконец увидел трещину”.
Я остановилась.
Вот зачем она оставила портрет.
Вот почему не сожгла этот дневник.
Прежняя Дарина уже не ждала любви от мужа. Возможно, не ждала даже доверия. Но все еще оставляла ему шанс увидеть трещину.
Я не знала, заслуживал ли он этого шанса.
Но сегодня в зале он его получил.
Внизу последней страницы была клякса. Не чернила. Темнее, бурее. Я не стала трогать.
Дальше страниц не было.
Только задняя обложка, плотная, чуть вздутая у корешка.
Я провела ногтем вдоль шва. Кожа поддалась. Внутри оказался узкий тайник, куда была вложена полоска бумаги, сложенная вчетверо.
На ней было всего пять слов.
“Не верь моей печати”.
Я прочитала их один раз.
Потом второй.
Почерк был тот же, но нажим другой. Глубже, резче. Так пишут, когда времени мало, рука дрожит, а мысль важнее боли.
Не верь моей печати.
Не “не верь чужой печати”. Не “не верь документам”. Именно моей.
Значит, печать Дарины Ладожской могли использовать против нее так убедительно, что даже родовая магия не всегда спасала от подлога. Или ее заставляли подтверждать то, чего она не хотела. Или печать молчала, когда должна была защитить.
Я вспомнила серую полоску у запястья.
После лекаря канцелярии.
После Кленецкого.
После ограничения, о котором Аскольду не сообщили.
Все складывалось не в ответ, а в направление.
– Госпожа, – тихо сказала Борислава. – Что это значит?
Я сложила записку обратно, но не вернула в дневник. Спрятала ее за край корсажа, ближе к телу. Дневник завернула в синюю шаль.
– Это значит, что завтра мне нужен архив.
– Генерал не пустит.
– Пустит.
Она посмотрела с сомнением, в котором было больше здравого смысла, чем мне хотелось.
– Почему вы так уверены?
Я подошла к окну.
За стеклом крепость Воронцов уходила вниз черными уступами. Снег лежал на крышах, на стенах, на широком дворе, где горели синие фонари. У ворот двигались люди с факелами. Дом не спал. После сегодняшнего он уже не мог спать спокойно.
Где-то в этой крепости Аскольд Воронец решал, кем я была: виновной женой, странной больной женщиной или ключом к чужому подлогу.
А я смотрела на снег и думала о том, что в моем мире меня убили не за чувства, не за характер, не за дерзость. Меня убили за умение видеть следы на бумаге.
В этом мире это умение могло стать единственным оружием, которое у меня осталось.
– Потому что теперь у него тоже есть вопрос, – сказала я. – А такие люди, как генерал Воронец, плохо спят, пока не получают ответы.
Я погасила свечу у стола, но записка под тканью все равно будто жгла кожу.
Не верь моей печати.
Утром я пойду в архив.
И первым делом узнаю, кому было выгодно заставить род Ладожских говорить чужим голосом.
