Текст книги "Развод с драконом. Генерал, я вам не принадлежу (СИ)"
Автор книги: Ангелина Сантос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
– Куда? – спросил Аскольд.
– По документам – в Нижний город.
– А по следу?
– К старому учебному двору.
В комнате никто не удивился.
Это было хуже удивления.
Аскольд посмотрел на меня. На этот раз в его взгляде не было попытки оставить меня в безопасности. Была только просьба взвесить себя честно.
Я посмотрела на Светозара, на его горло, на доску с кривыми буквами, на белый футляр в своей руке и на Ладиславу, которая стояла у двери и больше не выглядела будущей хозяйкой чужого дома.
– Едем, – сказала я.
Радана резко обернулась.
– Нет.
– Да.
– Вы оба едва держитесь.
– Тогда поедем осторожнее.
– Я ненавижу вас всех.
– Вы поедете с нами? – спросил Буревой.
Радана посмотрела на Светозара, потом на меня, потом на Аскольда.
– Нет. Если я уйду, у Светозара заберут дыхание через бумагу быстрее, чем вы доберетесь до двора. Я остаюсь. Но если кто-то из вас вернется с новой дырой в теле, я буду лечить без жалости.
– Вы всегда так лечите, – сказала я.
– Сегодня будет хуже.
Аскольд подошел к Светозару и остановился так, чтобы тот видел его.
– Я не успел поверить тебе раньше. Теперь успею сделать то, что должен был.
Светозар смотрел на него долго.
Потом с трудом поднял мел, вывел на краю доски одно слово:
ИСПРАВЬ.
Аскольд прочитал.
И кивнул.
Не как генерал. Не как муж. Как человек, которому дали не прощение, а работу.
Мы вышли из лечебного крыла уже почти в темноту.
В коридоре Ладислава остановила меня.
– Дарина Яровна.
Я обернулась.
Она сняла с пальца тонкое серебряное кольцо без камня. Не ключ, не печать, обычное женское кольцо с морозным узором внутри.
– Возьмите. Если Глебов или Кленецкий попытаются открыть старый двор через мой дом, это собьет их первый слой. Ненадолго, но может дать время.
– Почему отдаете?
– Потому что я слишком долго думала, что время можно выиграть чужой ценой.
Я взяла кольцо.
– Это не делает нас союзницами.
– Нет, – сказала она. – Но, возможно, перестает делать нас удобными врагами.
За окнами восточного крыла снег стал густым и темным.
Старый учебный двор ждал за северной дорогой.
Там, по словам Светозара, лежал кристалл, который мог вернуть лицо человеку без лица.
И, возможно, показать нам, кто именно прятался за вежливым голосом все это время.
Глава 15. Невеста для генерала
Глава 15. Невеста для генерала
К старому учебному двору мы вышли через северную калитку, которую в доме Воронцов, кажется, старались не вспоминать.
Она находилась за конюшенным крылом, под низкой каменной аркой. На створках не было герба, только темные следы от старых креплений. Когда Тихон снял засов, металл заскрипел так громко, что я невольно оглянулась на окна лечебного крыла.
Там, за несколькими стенами, оставался Светозар.
Живой. Без голоса. С черной печатью на горле и доской, на которой он успел написать: “Глебов. Старый двор. Чистый кристалл не чистый. Там остаток. Лицо. Дверь”.
Эти слова тянули нас в ночь сильнее любого приказа.
Аскольд стоял рядом, в темном плаще без знаков. Под воротом едва виднелся край новой повязки. Радана успела перетянуть ему плечо перед уходом, но сделала это с таким видом, будто накладывает не бинт, а проклятие на всех, кто снова заставляет ее пациентов ходить.
– До старого двора две версты, – сказал Тихон. – Дорога открытая, но после поворота будет низина. Там снег заметает следы быстрее.
– Значит, пойдут не по дороге, – ответил Аскольд.
– Или уже ушли.
Ладислава Морозная появилась в арке без шума.
На ней был короткий меховой плащ, темное дорожное платье и перчатки. Волосы она убрала не так безупречно, как днем: несколько светлых прядей выбились у висков. От этого она выглядела моложе и, странным образом, честнее.
– Я иду с вами, – сказала она.
Аскольд повернулся к ней.
– Нет.
– Это не просьба.
– Тем более нет.
Ладислава посмотрела на меня, будто надеялась найти более разумного противника. Ошиблась.
– Старый учебный двор закрывали при участии Морозных, – сказала она. – Если там действительно лежит кристалл, Глебов мог использовать морозный слой на дверях. Ваш огонь взломает его, но поднимет тревогу. Мое кольцо откроет тише.
Я коснулась внутреннего кармана, где лежало кольцо с морозным узором.
– Вы уже отдали мне его.
– Кольцо работает как знак. Но не как воля. Если слой поставлен на кровь Морозных, вам понадобится я.
– Или это способ оказаться рядом с доказательством и решить, кому оно выгоднее, – сказала я.
Она приняла удар спокойно.
– Да. Вы имеете право так думать.
– И все равно хотите пойти?
– Не хочу. Должна.
В этих двух словах не было красивой стойкости. Только усталость человека, который слишком долго выбирал удобство, а теперь наконец увидел цену.
Аскольд сказал:
– Если пойдете, вы подчиняетесь Тихону при опасности.
Ладислава подняла брови.
– Не вам?
– Я больше не командую.
– Домом командуете.
– Сейчас нам нужен не хозяин дома, а человек, который видит дорогу.
Тихон, кажется, сделал вид, что проверяет ремень меча, чтобы не показать удивление.
Я тоже не сразу смогла скрыть реакцию.
Аскольд Воронец, человек, который еще недавно одним словом заставлял зал молчать, только что добровольно отдал право вести маленький отряд другому. Не потому, что стал слабее. Потому что так было логичнее.
И это было куда сильнее, чем упрямое “я сам”.
– Хорошо, – сказала Ладислава. – При опасности слушаю Тихона.
– И не скрываете от нас то, что знаете о Морозных слоях.
– Не скрываю.
– Тогда идем, – сказала я.
Аскольд посмотрел на меня. Коротко, внимательно. В этом взгляде был вопрос: выдержишь?
Я не стала лгать.
– Пока да.
Он кивнул.
Мы вышли в снег.
Старый учебный двор находился севернее крепости, за пустым полем и низкой каменной грядой. Когда-то там обучали огневиков, проверяли кристаллы и учили молодых драконов удерживать частичный оборот. Потом построили новый полигон ближе к основным башням, а старый двор закрыли: часть стен потрескалась, одна башня просела, в подземных комнатах пошла вода.
Так объяснил Тихон, пока мы шли цепочкой вдоль каменной гряды.
Снег скрипел под сапогами. Фонари не зажигали, только Тихон нес закрытый световой камень, направляя узкую полоску вниз, под ноги. Аскольд шел рядом со мной. Не впереди, не позади. Рядом. И это уже переставало казаться случайностью.
Ладислава держалась с другой стороны, молчаливая, собранная. В ее руках не было оружия, но на пальце правой руки светилось тонкое кольцо Морозных. Не то, что она дала мне. Другое, проще и холоднее.
– Вы знали о трех частях договора с детства? – спросила я тихо.
Она не сразу ответила.
– Знала сказку. Что северные огни держатся на ключе, скобе и огне. Что Ладожские помнят слово, Морозные держат замок, Воронцы дают силу. В детстве это звучало красиво.
– А потом?
– Потом взрослые объяснили, что красивые сказки существуют для того, чтобы дети не задавали вопросов о власти.
– И вы перестали?
Она усмехнулась.
– Нет. Я научилась задавать их так, чтобы мне отвечали только то, что я уже знала.
– Удобное умение.
– Опасное. Начинаешь считать себя умнее тех, кто говорит прямо.
Впереди Тихон поднял руку.
Мы остановились.
Старая стена учебного двора выступала из снега черной линией. В нескольких местах камень был разбит, но центральные ворота держались. Над ними висела ржавая решетка, а по бокам стояли две низкие башенки. На левой до сих пор виднелись следы огня: камень потек темными полосами, будто его когда-то лизнула слишком сильная жара.
У ворот лежали свежие следы.
Не много. Двое или трое. Один след неровный: правая нога ставилась чуть тяжелее, и на снегу оставался глубокий край каблука.
Скрипящий сапог.
Я почувствовала, как пальцы сжимаются в перчатках.
– Глебов, – сказал Тихон.
– Или тот, кто хочет, чтобы мы так думали, – добавила я.
– След свежий. Меньше часа.
Аскольд посмотрел на ворота.
– Морозный слой?
Ладислава подошла ближе, но остановилась до линии порога. Провела рукой над замком, не касаясь. Воздух вокруг ее пальцев побелел.
– Да. Старый слой, но недавно поднятый. Если ломать огнем, свет увидят от крепости.
– Открывайте, – сказал Тихон.
Ладислава приложила кольцо к замку. На металле проступил белый узор, похожий на изморозь на стекле. Потом она кивнула мне.
– Теперь Ладожская печать.
– Зачем?
– Морозный слой держит вход закрытым. Ладожский знак скажет, что вы имеете право на память внутри. Иначе дверь откроется в пустую комнату.
Я посмотрела на Аскольда.
Он не вмешался.
Хорошо.
Я подняла рукав и приложила запястье к холодному металлу. Серебряная печать под кожей вспыхнула мягко, без боли. Замок ответил низким щелчком.
Но ворота не открылись.
Ладислава повернулась к Аскольду.
– Теперь Воронцов огонь.
Он подошел, положил ладонь на центр ворот и дал совсем немного жара. Не пламя. Только сухое тепло, от которого снег у порога осел тонким кругом.
Три силы встретились в замке.
Мороз. Печать. Огонь.
Старые ворота открылись.
Не торжественно. Не с громом. Просто отступили внутрь, словно долго ждали, когда к ним придут все, кто должен.
– Три рода, – сказала я тихо.
Ладислава услышала.
– Поэтому Кленецкий и пытался нас развести, поженить и заставить молчать. По отдельности мы полезны. Вместе – опасны.
Я не ответила.
Но слова запомнила.
Старый учебный двор внутри был похож на заброшенную рану.
Под снегом угадывались круги тренировочных площадок. Вдоль стен стояли железные стойки для кристаллов, давно пустые. Слева темнели полуразрушенные галереи, справа поднималась башня огневиков. Ее верхняя часть была цела, но окна забиты досками. В одной щели горел слабый свет.
– Там, – сказал Тихон.
Мы пошли быстро, но не бегом. Снег во дворе лежал неровно: под ним могли быть ямы, старые каналы, обломки металла. Я уже научилась не спорить с такими правилами. Особенно после ледяного кармана у маяка.
У входа в башню Тихон остановился и присел.
На пороге было два свежих следа. Один с металлическим каблуком. Второй легче, почти без каблука, но с тонким рисунком подошвы.
– Женщина? – спросила Ладислава.
– Или легкий мужчина, – сказал Тихон. – Но след свежий. Внутри минимум двое.
Аскольд медленно снял перчатку с левой руки. Правое плечо он берег, хотя делал вид, что нет.
– Дарина, вы остаетесь за Тихоном.
– Я уже слышала похожее.
– И иногда даже выполняли.
– Не привыкайте.
Он посмотрел на меня. В темноте его глаза казались почти черными, но я знала, что они серые. Это странное знание стало слишком личным.
– Не успею, – сказал он.
Мы вошли в башню.
Внизу было пусто. Старый зал для подготовки огневиков сохранил круги на полу, железные кольца в стенах и низкие скамьи. Пахло гарью, холодным камнем и чем-то острым, как перегретый металл. Наверх вела винтовая лестница.
Свет был оттуда.
На середине лестницы я услышала голос.
Вежливый.
– Вы опоздали, Аскольд Ратмирович.
Миронег Глебов стоял на верхней площадке.
Теперь я видела его ясно. Худое лицо, аккуратные усы, серый плащ канцелярии. Правая нога действительно стояла чуть иначе: сапог с металлической вставкой скрипнул, когда он сделал шаг. В руке у него был не меч, а тонкий кристальный нож, которым обычно режут закрепляющие слои на документах.
Рядом с ним на каменном столе лежал кристалл памяти.
Он светился чистым, ровным светом.
Слишком чистым.
Слова Светозара вернулись сразу: “Чистый кристалл не чистый. Там остаток. Лицо. Дверь”.
– Миронег Глебов, – сказал Аскольд. – Вы подозреваетесь в убийстве Савелия Жарина, подлоге записки с печатью Дарины Воронец и незаконном удержании Светозара Ладожского.
Глебов улыбнулся.
– Вы больше не командуете, чтобы объявлять подозрения.
– Я не объявляю приказ. Я называю факты.
– Факты без полномочий имеют неприятное свойство становиться мнением.
– А мертвые интенданты со спрятанными записками имеют свойство портить чужие планы, – сказала я.
Глебов перевел взгляд на меня.
– Госпожа Воронец. Вы удивительно живучи.
– Мне часто пытаются объяснить, что это недостаток.
– Это задержка.
Он сказал это все так же вежливо.
От такого голоса хотелось стереть руки о снег.
Ладислава поднялась на площадку следом за нами. Глебов увидел ее и впервые потерял часть спокойствия.
– Леди Морозная. Вы сделали неудачный выбор.
– Я делала неудачные выборы всю неделю. Этот хотя бы мой.
Он посмотрел на ее кольцо, потом на меня.
– Значит, скоба уже у Ладожской.
Аскольд сделал едва заметное движение, но я опередила:
– Вы слишком быстро подтверждаете то, что нам еще нужно было доказывать.
Глебов усмехнулся.
– Доказывать? Кому? Совету, который через час получит распоряжение Кленецкого? Вам предложат очень красивый выход. Генералу вернут командование. Дом Морозных даст скобу через брачный договор. Ладожскую печать изымут до суда. Все будут спасены от хаоса.
Ладислава побледнела.
– Брачный договор?
Глебов посмотрел на нее почти с жалостью.
– Не обижайтесь. Вы ведь к этому готовились. Невеста для генерала. Красивый северный союз. Удобная печать поверх трещины.
Комната стала слишком тихой.
Я почувствовала, как эти слова ударили не только по Ладиславе. По мне тоже. Не ревностью. Чем-то хуже. Осознанием, насколько легко люди вроде Кленецкого превращают живых в части замка.
Меня – в ключ.
Ладиславу – в скобу.
Аскольда – в огонь.
И называют это порядком.
– Я не подпишу такой договор, – сказала Ладислава.
– Сейчас ваши подписи мало что решают, – ответил Глебов. – Когда человек достаточно напуган, за него всегда найдется правильная форма.
Аскольд шагнул вперед.
– Отойдите от кристалла.
– Нет.
Глебов поднял кристальный нож над памятью.
– Этот кристалл слишком нестабилен. Старый учебный двор, неправильные условия хранения, вмешательство родовых сил. К сожалению, при попытке осмотра он разрушится. Очень досадно.
Тихон уже поднимался по лестнице сбоку, стараясь обойти площадку. Но Глебов стоял у стола так, что одного движения ему хватило бы, чтобы разбить кристалл.
Я смотрела не на нож.
На кристалл.
Он был слишком чистым. Свет внутри шел ровно, без трещин, без пятен, без мерцания по краям. Но любой старый предмет, тем более память, которую резали и прятали, должен был нести следы. Светозар написал: “Там остаток. Лицо. Дверь”.
Дверь.
Не в башне.
В самом кристалле.
– Это не тот кристалл, – сказала я.
Глебов чуть заметно напрягся.
Попала.
– Вы снова пытаетесь выиграть время, – сказал он.
– Нет. Смотрю на подлог. Слишком чистая центральная грань. Слишком ровный свет. Настоящий остаток не там, где вы хотите, чтобы мы смотрели.
Аскольд не повернул головы, но я почувствовала его внимание.
– Где? – спросил он.
Я медленно шагнула ближе. Не к Глебову. К боковой стойке стола, где темный металл держал кристалл на трех тонких лапах.
– В двери, – сказала я. – В краю закрепления.
Глебов ударил ножом вниз.
Аскольд двинулся быстрее.
Он не успел бы, если бы не Ладислава.
Она вскинула руку, и морозный узор с ее кольца хлестнул по столу тонкой белой нитью. Нож Глебова не остановился полностью, но на миг замедлился, будто прошел через ледяную воду.
Этого хватило.
Аскольд выбил нож из его руки левой ладонью. Правым плечом он почти не двигал, но все равно побледнел от боли. Глебов отшатнулся, сапог скрипнул по камню. Тихон оказался за его спиной и заломил ему руку.
– Не трогать горло, – резко сказала я.
Тихон замер.
Вовремя.
На шее Глебова, под воротом, проступила тонкая серая линия. Немотная печать. Или печать самоуничтожения. Та же порода жестокости, что на Светозаре и пленном с дороги.
Глебов хрипло усмехнулся.
– Поздно. Вы все равно не получите имя.
– Нам нужно не ваше имя, – сказала я. – Нам нужно лицо.
Я подошла к столу.
Теперь, когда нож больше не угрожал кристаллу, можно было смотреть внимательнее. Центральная часть действительно была обманкой. Свет ровный, чистый, слишком красивый. А вот у нижнего края, где кристалл входил в металлическую лапу, сидел крошечный скол. Внутри скола мерцала темная точка.
Дверь.
Ладислава подошла с другой стороны.
– Это морозный замок.
– Можете открыть?
– Одна – нет.
Я посмотрела на Аскольда.
Он стоял рядом со столом, бледный, с раскрытой заново повязкой, но взгляд был ясный.
– Огонь? – спросила я.
– Немного.
– Не больше.
– Вы стали говорить как Радана.
– Кто-то должен, пока ее нет.
Он почти улыбнулся, но тут же сдержался.
Ладислава приложила свое кольцо к металлической лапе. Белый узор лег вокруг скола. Я подняла рукав и коснулась печатью Ладожских другой стороны кристалла. Серебро под кожей вспыхнуло. Аскольд положил левую ладонь сверху и дал тонкую нить тепла.
Три силы снова встретились.
Кристалл дрогнул.
Центральный чистый свет погас.
А из маленького скола поднялась другая запись.
Не такая красивая. Рваная, с помехами, с трещинами по краям. Но настоящая именно своей неидеальностью.
Родовая комната Ладожского дома.
Та же сцена, которую нам показывали на суде, но теперь начало было другим.
Прежняя Дарина стояла у стола и держала в руках приказ. Лицо у нее было бледным от злости, не от вины.
– Не подписывай, Свет, – сказала она. – Это не допуск. Это дверь для них.
Светозар рядом был моложе, крепче, с живыми глазами.
– Жарин сказал, что красные кристаллы уже в пути.
– Он лжет.
В комнату вошел Жарин. Теперь его голос звучал не уверенно, а сорванно.
– Синие ящики уже ушли. Мне велели провести их под КС-17. Если я откажусь, меня спишут вместе с поставками.
– Кто велел? – спросила Дарина.
Жарин оглянулся на дверь.
– Глебов принес распоряжение. От Кленецкого.
Запись дернулась.
Теперь в комнате появился Миронег Глебов. Его лицо было видно. Не стертое, не размытое. Сапог скрипнул, когда он вошел. В руке у него был кристалл памяти.
– Прекрасно, – сказал он своим вежливым голосом. – Все нужные слова уже сказаны.
Светозар шагнул к нему, но Глебов поднял ладонь. Воздух между ними вспыхнул серой сетью. Светозар захрипел, схватился за горло.
Дарина бросилась к брату.
– Что вы сделали?!
– Предотвратил шум.
Глебов повернулся к кристаллу, и запись на миг показала его лицо крупно. Спокойное. Вежливое. Пустое.
Потом над столом появилось зеркальное окно. В нем возник Остромир Кленецкий.
Не полностью. Изображение шло помехами, но лицо было узнаваемым: седина у висков, аккуратная борода, мягкий взгляд человека, который привык убивать через формулировки.
– Ключ? – спросил он.
Глебов ответил:
– Ладожская успела его отправить. Не знаю куда.
Кленецкий посмотрел на Дарину.
– Тогда развод. Изолировать печать. Морозную скобу приведем через новый брак. Воронцов слишком уважает порядок, чтобы понять, что его уже используют.
Прежняя Дарина подняла голову.
– Он поймет.
Кленецкий улыбнулся.
– Слишком поздно.
Запись оборвалась.
На площадке башни никто не двигался.
Даже Глебов.
Только его дыхание стало чаще, потому что печать на горле уже поняла: имя прозвучало не из него. Его молчание больше ничего не спасало.
Аскольд смотрел на пустое место над кристаллом.
Не на меня. Не на Глебова. Туда, где только что было лицо Кленецкого и слова: “Воронцов слишком уважает порядок”.
Я видела, как эти слова входят в него глубже любой раны.
– Аскольд, – сказала я.
Он закрыл глаза на секунду.
Потом открыл.
– Тихон. Глебова живым. Рот не открывать, горло не трогать. Связать руки, снять все кольца, ножи, печати. Ладислава, ваш слой может удержать его печать от срабатывания?
Она уже была рядом.
– На короткое время.
– Хватит до крепости?
– Если он не будет пытаться говорить.
Глебов усмехнулся, но в этот раз страх уже стоял за его глазами.
– Вы думаете, запись что-то изменит? Кленецкий уже у совета. Он скажет, что это подделка. Что вы втроем открыли кристалл родовыми силами и вписали нужное.
– Скажет, – ответила я.
– И ему поверят.
– Не все.
– Этого мало.
Я наклонилась ближе, но так, чтобы не касаться ни его, ни серой линии у горла.
– Вы делаете одну ошибку, Миронег Глебов. Вы все время считаете, что люди верят либо бумаге, либо власти. Но сегодня слишком многие уже видели мелочи. Мальчик у склада. Городовой старший. Ратибор. Буревой. Светозар. Ладислава. Вы не сможете стереть всем лица.
Он смотрел на меня с ненавистью.
Впервые без вежливости.
– Вы не должны были приходить.
– Знаю. Меня для этого и позвали.
Ладислава взяла кристалл после того, как Тихон запечатал его в малый футляр. Руки у нее дрожали, но она не прятала этого.
– Он правда хотел сделать меня скобой, – сказала она тихо.
– Да, – ответил Аскольд.
– Не женой. Не союзницей. Не даже невестой. Просто скобой.
– Да.
Она посмотрела на него.
– А вы?
Вопрос был резким и честным.
Аскольд не отвел взгляда.
– Я слишком долго позволял другим считать вас решением. Это не то же самое, но тоже вина.
Ладислава сжала губы.
– Я хотела этого места.
– Хотеть власть не преступление.
– Молчать ради нее – почти.
– Иногда не почти, – сказала я.
Она повернулась ко мне.
Между нами не было дружбы. Не появилось и сейчас. Но впервые я не видела в ней только будущую замену. Она тоже переставала быть удобной ролью.
– Вы правы, – сказала Ладислава.
Эти слова дались ей трудно.
Я приняла их кивком.
Не прощением.
Пока только фактом.
На столе Глебова нашли кожаную папку. Тихон проверил ее на пепел и скрытые иглы, потом передал Аскольду. Тот раскрыл, пролистал первые листы и остановился.
Лицо его стало таким, что мне не понадобилось спрашивать, плохо ли там.
Но я спросила.
– Что?
Он протянул мне верхний лист.
Это был проект решения совета. Не подписанный окончательно, но подготовленный. Формулировки сухие, уверенные, почти готовые к чтению в зале.
“О восстановлении Аскольда Ратмировича Воронца в оперативном командовании Северным крылом при условии заключения брачного договора с домом Морозных, передачи скобы договора в общий северный сейф и окончательного отстранения Дарины Ладожской-Воронец от брачного, родового и следственного статуса до завершения дознания”.
Ниже – отдельная строка:
“Госпожу Ладожскую доставить к договорному хранилищу до полуночи для проверки ключевого отклика. При сопротивлении считать ее волю ограниченной вследствие повреждения печати”.
Я прочитала.
Потом еще раз.
Слова не менялись.
Невеста для генерала.
Не женщина. Не выбор. Не союз.
Условие возврата власти.
А я – ключевой отклик, который нужно доставить к хранилищу до полуночи.
– Они не просто хотят забрать скобу и огонь, – сказала я. – Им нужна я. Живая. С печатью.
– И ключ, который ушел к вам, – сказал Аскольд.
– Кольца у меня нет.
– Но его след есть в вашей печати.
Я посмотрела на свою руку.
Серебряный знак под кожей был спокойным. Слишком спокойным для бумаги, где меня уже почти превратили в инструмент.
Аскольд взял лист у меня из пальцев.
– Этого не будет.
– Не обещайте так, будто можете закрыть весь мир ладонью.
– Не обещаю. Говорю, что буду делать.
– Вас отстранили.
– Да.
– Командование вам хотят вернуть через брак с другой женщиной.
– Не вернут.
– Потому что вы откажетесь?
– Потому что я уже отказался.
Я подняла глаза.
Он стоял рядом, раненый, без знака на груди, в заброшенной башне, где только что увидел собственную слепоту в чужой записи. И все равно в нем было не меньше силы, чем тогда, в первый вечер, когда он положил передо мной перо.
Только теперь эта сила не давила на меня.
Она стояла рядом.
– А если мой отказ тоже понадобится? – спросила Ладислава.
Аскольд повернулся к ней.
– Тогда скажете его вслух.
– Перед советом?
– Перед всеми, кто захочет слушать. И перед теми, кто не захочет.
Она кивнула.
Тихон вывел связанного Глебова к лестнице. Один из стражников нес футляр с кристаллом. Другой – папку с проектом решения. Я пошла за ними, но у выхода на площадку остановилась.
На стене рядом с окном был старый ожог. Неровный, темный, давний. В нем застряла крошечная синяя крупинка.
Я вынула лоскут, осторожно сняла ее и показала Аскольду.
– Синий кристалл был и здесь.
– Старый учебный двор, старые проверки.
– Или место, где партия УЧ-42 стала КС-17 на бумаге.
– Проверим.
Снаружи снег уже почти скрыл наши следы во дворе.
За стенами учебного двора темнела северная дорога. Где-то далеко, за снегом и башнями, Кленецкий готовил совет к новому решению. Возможно, уже произносил мягкие слова о порядке, браке, спасении Северного крыла и поврежденной воле женщины, которую нужно доставить к хранилищу.
Я положила руку на внутренний карман, где лежала Морозная скоба.
Ладожская печать ответила ровным теплом.
Не страхом.
Предупреждением.
До полуночи оставалось меньше трех часов.
И впервые за все это время я ясно поняла: Кленецкому больше не нужно было ждать, пока я подпишу развод.
Теперь он придет за мной как за ключом.
