Текст книги "Водитель полуторки (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Водитель полуторки
Глава 1
Домкрат был советский, ромбический, выкрашенный когда-то в синий. Андрей купил его за восемьсот рублей у деда из Коломны вместе с ящиком ржавых ключей. Дед пересчитал деньги, сунул их в нагрудный карман и сказал:
– Он тебя переживёт.
Андрей тогда посмеялся.
Полуторка стояла в гараже третий год. Раму он выправил сам, кабину собрал из трёх гнилых, мотор нашёл под Рязанью у мужика, который тридцать лет качал им воду на огород. Мотор был в масле, в курином помёте и почти живой. Музей в Туле ждал машину к маю. На дворе был март.
Оставался задний тормозной барабан.
Андрей подсунул домкрат под мост, выкрутил, лёг на лежак и заехал под машину. Козлы стояли у стены, в метре. Он посмотрел на них, решил, что на пять минут и так сойдёт, и взял ключ на двадцать два.
Двадцать лет назад он сам орал на молодых в команде: под машину без упоров не лезут. Никогда. Ни на минуту. Молодые кивали.
Над головой негромко щёлкнуло.
«Ну, дед», – успел подумать Андрей.
Пахло бензином.
Потом горелой тряпкой. Потом кровью, медной, густой, и ещё чем-то сладким и тяжёлым, чего в гараже быть не могло.
Андрей открыл глаза. Перед лицом был руль. Тонкий, чёрный, с тремя спицами. Новый.
Он поднял голову. По лбу потекло, он вытер ладонью, посмотрел – красное. Потрогал макушку. Ссадина, волосы слиплись. Жить можно.
В крыше кабины, прямо над ним, светились две дырки. Солнце било через них тонкими лучами, в лучах висела пыль.
Справа, привалившись к дверце, сидел сержант в выгоревшей гимнастёрке. Глаза открыты. Гимнастёрка на груди мокрая и чёрная. Пилотка упала на колени. Андрей посмотрел на него две секунды, потом протянул руку и закрыл ему глаза. Пальцы были не его.
Он поднёс руки к лицу. Молодые, широкие, в ссадинах. Под ногтями чёрное. На левой нет шрама от болгарки. На правой все пальцы целые.
– Так, – сказал Андрей вслух. Голос тоже был не его. Выше, с хрипотцой.
Из кузова кто-то закричал. Долго, на одной ноте.
Андрей огляделся. Машина стояла в кювете, мордой вниз, правым колесом в канаве. Лес, пыльная дорога, на дороге воронка, чуть дальше горит перевёрнутая телега. Лошадь лежит рядом с ней и не шевелится.
Приборная доска. Спидометр. Амперметр. Рычажки под рулём – газ и опережение зажигания. Бачок для бензина стоит прямо в кабине, над коленями водителя, как у всех ГАЗ-АА, и из бачка на колени тонкой струйкой течёт бензин. Галифе уже мокрые.
Он знал эту машину. Он её три года собирал. Только краска была другая, темнее, чем он красил. В музее бы не приняли.
– Шофёр!
Голос из кузова, злой и сиплый.
– Шофёр, твою мать! Живой?
– Живой, – сказал Андрей.
– Живой – так какого хрена стоим? Брезент горит!
Андрей толкнул дверцу плечом и вывалился на дорогу.
Брезент на кузове тлел у заднего борта. Дым шёл серый, ленивый. Андрей подпрыгнул, ухватился за край, дёрнул. Брезент подался, сполз на дорогу горящим углом. Андрей затоптал его сапогами – сапоги тоже были чужие, кирзовые, стоптанные, – потом нагрёб на тлеющее песка с обочины, прямо ладонями.
Потом заглянул в кузов.
Семеро. Бинты, серые и бурые. Двое лежат неподвижно. Один, совсем пацан, сидит, обхватив живот, и кричит, раскачиваясь. У переднего борта полулежит мужик лет сорока, в комбинезоне, в танкистском шлеме, обе ноги ниже колен замотаны и примотаны к доскам. Лицо чёрное от копоти, глаза светлые, бешеные.
– Ну? – сказал мужик. – Налюбовался?
– Бак пробит, – сказал Андрей. – Сейчас заткну и поедем.
– Чем заткнёшь?
– Найду.
Мужик посмотрел на него внимательно. Под расстёгнутым воротом комбинезона виднелись петлицы гимнастёрки, на них по две шпалы. Майор.
– Давай, – сказал майор. – Только быстро. Он вернётся.
Кто вернётся, Андрей не спросил. Над дорогой было чисто и синё, но небо в июле сорок первого не бывает чистым надолго.
Он полез обратно в кабину. Нашёл дырку в бачке – одну, слава богу, сбоку, в нижней четверти. Бензин шёл из неё ровно, как из крана. Андрей зажал дырку пальцем и огляделся. Под сиденьем должен быть инструмент.
Под сиденьем был инструмент. Ключи, отвёртка, пассатижи, моток проволоки, кусок хозяйственного мыла в газете и перочинный нож.
Мыло. Шофёры сорок первого года затирали мылом пробитые баки. Андрей читал про это на форумах и никогда не верил, что держит.
Он отломил кусок, размял зубами, пока не стало мягким, как пластилин, отнял палец от дырки и вдавил мыло внутрь. Бензин пошёл по краям. Андрей добавил ещё, растёр, сверху прилепил обрывок газеты, снова мыло. Держало. Сочилось, но держало.
Лицо сержанта было совсем рядом. Андрей не стал на него смотреть.
Бензина в бачке – по звуку, если постучать – где-то треть. Километров на сорок, если не гнать.
Он взялся за ключ зажигания. Потом остановился и сначала выставил рычажок опережения вверх, на позднее. Иначе стартер на полуторке ещё ладно, а если придётся крутить ручкой, отдача сломает руку. Молодые в клубе реконструкторов ломали. Сам видел.
Нажал ногой кнопку стартера на полу. Мотор провернулся раз, другой и замолчал. Аккумулятор сел. Или провод перебило.
– Ну конечно, – сказал Андрей.
Он вылез, достал из-под сиденья кривую ручку, вставил в храповик под радиатором. Большой палец – вдоль, не в обхват, как учил когда-то первый его наставник, седой механик Дим Димыч. Рывок снизу вверх. Мотор чихнул. Рывок. Чихнул и затих.
– Подсос! – крикнули из кузова.
– Знаю, – сказал Андрей.
Он знал. Он просто хотел послушать, как она дышит.
Вернулся в кабину, вытянул подсос, подкачал. Снова к ручке. Рывок.
Мотор схватил, загрохотал, затрясся, выплюнул из трубы сизое облако. Андрей стоял перед радиатором с ручкой в руке и слушал. Клапана стучат, третий цилиндр подсел, но идёт. Идёт, родная.
Он улыбнулся. Впервые с того момента, как открыл глаза.
Теперь сержант. Андрей обошёл кабину и открыл правую дверцу. Между сиденьем и дверцей стояла трёхлинейка, прикладом в пол. Андрей переставил её к себе, за спинку сиденья, и только потом взял сержанта под мышки. Тот был тяжёлый и ещё тёплый. Андрей вытащил его на обочину и остановился.
– В кузов его, – сказал майор. – Не оставляй. Похороним, где встанем.
В кузове двое легкораненых приняли сержанта и положили у борта. Пацан с животом перестал кричать и теперь только тихо скулил.
Андрей сел за руль. Задняя передача. Газ. Колёса провернулись, полуторка дёрнулась и встала. Правое заднее буксовало в канаве.
– Раскачивай, – сказал майор.
– Раскачиваю.
Вперёд, до упора, сцепление, назад. Вперёд. Назад. Двигатель ревел. На четвёртый раз машина выползла задом на дорогу, клюнула носом и встала ровно.
Андрей выдохнул.
– Куда едем, товарищ майор?
– Ты меня спрашиваешь? Ты за рулём.
– Меня контузило. Не помню ни хрена.
Майор помолчал. Потом сказал:
– Санбат в Кардымово. Или был в Кардымово. Прямо и направо, у развилки. Километров двенадцать.
– Понял.
– Фамилия?
Андрей замешкался. Полез в нагрудный карман. Там была какая-то книжечка, но доставать её при майоре было глупо.
– Бирюков его фамилия, – сказал из угла кузова рыжий боец с перевязанной рукой. – Колька. Ты ж меня утром сам сажал, Бирюков. Совсем, что ли?
– Во, – сказал Андрей. – Бирюков.
– Контуженный, – сказал майор без выражения. – Ну поехали, Бирюков. Пока он не вернулся.
Андрей включил первую. Полуторка тронулась, переваливаясь на выбоинах. В кузове застонали.
Руль был тугой, люфт градусов двадцать. Андрей быстро поймал его и повёл машину краем дороги, в тени, под ветками. Сверху так хуже видно.
Мимо проплыла горящая телега. Мёртвая лошадь. Воронка.
Андрей держал сорок и слушал третий цилиндр.
Потом подумал, что музей в Туле машину к маю так и не получит.
Потом подумал, что это сейчас меньшая из его проблем.
Потом из-за леса, сзади, низко, пошёл нарастающий звук, и думать стало некогда.
Самолёт шёл сзади, над самой дорогой, чуть выше ёлок.
Андрей высунулся в окно и увидел его целиком. Маленький, серый, узкий, с тонким носом. Шёл ровно и не торопился. Торопиться ему было некуда. На дороге была одна полуторка, и больше ничего.
– Воздух! – заорали в кузове.
– Вижу, – сказал Андрей.
Когда-то давно, на другой войне, его учили простой вещи. Пока лётчик не лёг на цель, он не стреляет. Лёг – считай до двух.
Андрей держал руль левой рукой, смотрел назад и считал. Самолёт качнул крыльями, выровнялся и опустил нос.
Раз.
Два.
Андрей сбросил газ и встал на тормоз всем весом.
Тормоза взяли плохо, с оттяжкой. Полуторка клюнула носом, её повело вправо, в кузове кто-то покатился по доскам и взвыл. Впереди, метрах в тридцати, по дороге наискось побежали пыльные фонтанчики, прошили обочину и ушли в лес. Самолёт проревел над кабиной так низко, что задребезжало стекло. Мелькнули жёлтые концы крыльев, чёрный крест, и его не стало.
«Задние не держат, – подумал Андрей. – Задний тормозной барабан».
Смешно ему не было.
Самолёт уходил вверх, заваливаясь на крыло, в разворот.
– На второй пошёл! – крикнул майор. – Бирюков, в лес!
Андрей и сам видел. Шагах в ста впереди слева от дороги уходила в ельник заросшая просека, две колеи и трава между ними. Он воткнул вторую и дал газу до пола.
Полуторка разгонялась с достоинством, как и положено машине в сорок лошадиных сил. Сто шагов она шла целую вечность. Самолёт тем временем развернулся над лесом и лёг обратно на дорогу, теперь навстречу.
Андрей заложил поворот в последний момент, поздно и круто, как когда-то закладывал лесные повороты на спецучастках. Полуторка перевалилась через кювет, подпрыгнула на корнях и влезла в ельник по самую кабину. Ветки хлестнули по стеклу. В кузове закричали сразу в три голоса. Андрей протащил машину по просеке ещё метров двадцать, под самые густые лапы, и заглушил мотор.
Стало тихо. Потом в тишину сверху вошёл рёв.
Самолёт прошёл над дорогой, над пылью, которая ещё висела у поворота, и ударил наугад, длинно. Очередь прошла по ельнику. Сверху посыпались ветки и хвоя. По капоту дважды звонко стукнуло, будто кто-то бросил два камня.
И всё. Рёв ушёл за лес, стал тише, ещё тише и пропал.
Андрей сидел и слушал. Самолёт не возвращался.
– Ушёл, – сказал майор. – Патроны кончились. Или бензин.
– Или обедать полетел, – сказал рыжий.
Из-под капота тонко и противно засвистело. Сквозь щели боковины повалил пар.
– Ну вот, – сказал Андрей.
Он вылез и первым делом заглянул в кузов. Все были на месте. Пацан с животом лежал на боку и тихо стонал сквозь зубы. Усатый боец из легкораненых сидел у борта, держался за лоб и смотрел на Андрея с упрёком.
– Предупреждать надо, – сказал он.
– Я предупреждал.
– Громче надо было.
Майор смотрел на Андрея из-под шлема долго и внимательно.
– Где ездить учился, Бирюков?
Андрей замялся.
– Так тракторист он, товарищ майор, – сказал рыжий. – С МТС. Сам хвалился.
– Во, – сказал Андрей. – На тракторе.
– Хороший у вас в МТС трактор, – сказал майор.
Пуля вошла в капот сбоку и прошила радиатор насквозь, в нижней трети. Дырка вышла аккуратная, с палец. Из неё била тонкая горячая струйка. Вторая пуля пробила крыло и ушла в землю, её Андрей простил.
Ещё село правое заднее, наружное из пары. Андрей пнул его, посмотрел на внутреннее. Внутреннее держало. На одном доедем, решил он. Полуторка и не на таком ездила.
Радиатор было жальче. Без воды мотор сварится через пять вёрст.
Андрей подождал, пока струйка ослабнет и перестанет обжигать. Потом прошёл к краю ельника. Там, где начинался спуск в ложбинку, рос ольшаник. Он срезал перочинным ножом ветку толщиной в палец, сел на корточки и выстрогал два колышка, с конусом, как карандаш. Один вбил в дырку спереди, осторожно, ключом вместо молотка. Второй пришлось заводить сзади, сквозь лопасти вентилятора, на ощупь, и там он ободрал костяшки. Руки были новые, а ободрались по-старому.
Сырая ольха в воде набухнет и встанет намертво. Это он знал не по форумам. Это он делал сам.
Утром мыло, теперь деревяшка. Если так пойдёт дальше, к осени полуторка будет наполовину из мыла, наполовину из ольхи.
Под кузовом на крюке висело мятое ведро. Андрей снял его и спустился в ложбинку.
Внизу тёк ручей, узкий, в два шага, холодный даже в июле. Андрей зачерпнул, поставил ведро на камень и наклонился напиться сам.
Из воды на него смотрел пацан.
Скуластый, белобрысый, стриженный под машинку. Нос облупился на солнце. Уши торчали. На лбу ссадина, от неё по виску засохшая дорожка. Андрей повернул голову так и этак. Пацан в воде тоже повернул.
– Ну здравствуй, Колька, – сказал Андрей.
Пацан в воде пошевелил губами вместе с ним.
Андрей напился, умылся, смыл кровь с виска. Взял ведро и полез наверх.
На середине склона он понял, что колени не болят. Он остановился и прислушался к себе. Колени не болели. Спина не болела. В правом плече, которое ныло лет двадцать, было пусто и тихо. Тело было лёгкое, послушное и ничего про себя не рассказывало.
Остаток склона Андрей пробежал бегом, с полным ведром, просто чтобы проверить. Получилось. Он даже не запыхался.
Он сходил к ручью ещё три раза. Колышки держали. Вода в радиаторе стояла. Андрей опустил боковину капота и вытер руки о галифе, которым всё равно уже ничего не могло повредить.
– Готово, товарищ майор. Можно ехать.
– Днём не поедем, – сказал майор.
Андрей посмотрел на него.
– Он нас видел, – сказал майор. – Сядет, доложит. Через час их тут будет пара, и они уже не промахнутся. Дорога прямая, лес редкий. Стоим до темноты.
Андрей ничего не сказал. Он перевёл взгляд на пацана с животом.
– Знаю, – тихо сказал майор. – Думаешь, я не знаю?
Андрей кивнул и полез в кузов.
Двое лежачих так и лежали. Один, с головой в бинтах, в себя не приходил, но дышал ровно. Второй, с грудью, дышал плохо, с присвистом, и на бинте в такт дыханию пузырилось розовое. Андрей размотал бинт, посмотрел. Потом вытащил у бойца из кармана перевязочный пакет, разорвал прорезиненную обёртку и прижал её к дырке изнанкой, плотно, чтобы не проходил воздух. Сверху замотал бинтом, туго. Боец задышал ровнее.
Майор всё это видел и промолчал.
Пацана с животом звали Лёшкой. Это Андрей узнал от рыжего, который сам назвался Гришкой и за полчаса успел рассказать про себя больше, чем Андрей хотел бы знать. Лёшке было девятнадцать. Осколок сидел у него в животе с утра. Лицо у Лёшки было белое, губы серые и сухие, и он всё время просил пить.
Пить ему было нельзя. Это Андрей тоже знал не по форумам. Он намочил в ведре край чистой портянки, отжал и положил Лёшке на губы.
– Соси. Глотать не надо. Только губы мочи.
– Пить хочу…
– Знаю. Потерпи, сынок. Вечером поедем.
Лёшка открыл глаза.
– Какой я тебе сынок, – прошептал он. – Ты меня на два года старше.
– Сынок! – сказал Гришка из угла и заржал, придерживая руку. – Во даёт. Батька нашёлся.
Лёшка тоже улыбнулся, одними серыми губами.
Сержанта похоронили у края ельника, под старой берёзой. Лопатка нашлась у усатого, короткая, пехотная. Копал Андрей. Земля была лёгкая, песчаная, в корнях. Молодое тело копало с удовольствием, и от этого было неловко.
Прежде чем опускать, Андрей проверил у сержанта карманы. Документов не было, у рядовых и сержантов их в сорок первом и не водилось. В пистончике галифе нашёлся медальон, чёрный пластмассовый пенальчик. Андрей отвинтил крышку. Бумажка внутри была скручена трубочкой и чистая с обеих сторон.
Он знал про такие. Однажды он неделю возил поисковиков под Ржевом на своём «Урале» и жил с ними в палатках. Видел, как из земли поднимают такие же пенальчики и как в половине из них пусто. Бойцы не заполняли. Считали, что заполнил – значит, накликал.
– Как его звали? – спросил Андрей.
– Мухин, – сказал Гришка. – Сержант Мухин. А звать… Петро, кажись. Он с Калуги.
У сержанта в нагрудном кармане нашёлся огрызок химического карандаша. Андрей послюнил его и написал на бумажке: «Мухин Пётр, сержант. Калуга». Скрутил, вложил, завинтил и сунул медальон обратно в пистончик.
– Ты чего? – Гришка даже привстал. – Примета ж плохая.
– Ему уже можно, – сказал Андрей.
Гришка подумал и спорить не стал.
Сержанта положили на дно, лицом вверх, пилотку на грудь. Засыпали. В холмик Андрей вбил кол из той же ольхи. Майор в кузове стянул с головы шлем и держал его в руке, пока они не закончили.
Потом сидели у машины. Гришка вытащил кисет и сложенную газету, повертел их одной рукой и протянул Андрею.
– Сверни, будь другом. Одной не могу.
Андрей взял. Оторвал полоску газеты, насыпал махорки. Махорка тут же просыпалась на колени. Он насыпал ещё, стал скручивать. Газета порвалась.
Гришка смотрел на это с большим интересом.
– Ты чё, Колька, – сказал он. – Ты и крутить разучился?
– Контузия, – сказал Андрей.
– Ну ты даёшь. Дай сюда.
Гришка забрал газету, прижал её к колену перевязанной рукой, здоровой насыпал махорку, свернул, лизнул, заклеил. Всё вместе заняло секунд десять. Первую самокрутку он отдал Андрею, вторую свернул себе.
Андрей бросил курить пятнадцать лет назад. Тело, похоже, не бросало. Оно затянулось так жадно, что у Андрея поплыло в голове. Махорка драла горло, как наждак. Было хорошо.
– Во, – удовлетворённо сказал Гришка. – Хоть курить не разучился.
Солнце садилось за ельник. Тени вытянулись, от берёзы на холмик легла длинная полоса. В кузове затихли, только Лёшка иногда постанывал, да майор негромко матерился, когда пытался повернуться. Далеко на западе глухо ворчало, как гроза, которая никак не дойдёт.
Андрей сел на подножку. Впервые за этот длинный день ему нечего было делать, и он подумал про гараж.
Найдёт его, скорее всего, Серёга из соседнего бокса. Завтра или послезавтра, когда заметит, что ворота приоткрыты, а свет горит. Серёга мужик хороший. Поплачет, выпьет, заберёт себе ключ на двадцать два и правильно сделает.
Больше плакать было некому. Жена ушла двадцать лет назад и была права. Детей не нажили. Мать он похоронил позапрошлой зимой. Музей найдёт себе другую полуторку. Там, позади, Андрея ничего не держало, и, если честно, давно уже не держало. Кроме машины. А машина вот она, под ним, с ольхой в радиаторе.
Как это вышло и кто это устроил, Андрей думать не стал. Он всю жизнь чинил только то, что можно разобрать руками. Это разобрать было нельзя. А раз нельзя разобрать, то и думать без толку.
Сорок первый год, июль. Про эту войну он знал то же, что знает любой: сначала отступали, потом пошли вперёд. Чем кончилось, тоже знал. Только кончилось нескоро. Телу двадцать один год, если Лёшка не врёт. Повезёт – к концу будет двадцать пять. Вторая молодость, выданная без спроса. И к ней в придачу вторая война.
– Ну, значит, так, – сказал Андрей.
– Чего? – спросил из кузова Гришка.
– Ничего. Спи.
Когда над ельником остался только зеленоватый край неба, майор сказал:
– Заводи.
Андрей выставил позднее зажигание, вытянул подсос, вставил ручку в храповик. Большой палец вдоль. Рывок.
Мотор схватил с первого раза и ровно затарахтел в сумерках.
«Узнала», – подумал Андрей и сам над собой усмехнулся.
Фары он включать не стал, да майор бы и не дал. Полуторка выползла из ельника задом, развернулась и пошла по дороге на второй передаче. Дорога была светлее леса: серая полоса между двумя чёрными стенами, и над ней такая же полоса неба. По этой полосе Андрей и вёл.
На ночных спецучастках у него были фары на крыше, шесть штук, как на стадионе, и штурман с легендой на коленях. Здесь были полоска неба и майор.
– Развилка скоро! – крикнул майор из кузова. – Направо!
Развилку Андрей чуть не проскочил. Взял направо. Лес кончился, дорога вышла в поле, стало светлее. Пахло сеном и остывающей землёй.
На столбе у поворота белела фанерка. Андрей притормозил и разобрал в сумерках: химическим карандашом, крупно, «Хоз-во Сомова» и стрелка.
– Санбат, – сказал майор. – Доехали, Бирюков.
– Лёшка, слышь? – крикнул Гришка. – Доехали!
За полем темнели крыши. Ни огонька, ни дыма из труб.
«Светомаскировка, – подумал Андрей. – Правильно. Так и надо».
Он включил первую и свернул по стрелке.
Глава 2
Санбат стоял в школе.
Это Андрей понял сразу, как свернул к единственному в деревне дому под железной крышей. Длинный, бревенчатый, с высокими окнами и крыльцом на две стороны. Ворота нараспашку, у ворот на земле белеют бинты. Много бинтов.
Он заглушил мотор. Стало слышно, как где-то за огородами брешет собака и как в кузове дышат.
– Ну? – сказал майор.
– Сейчас.
Андрей поднялся на крыльцо. Дверь была открыта. Внутри пахло карболкой, йодом и соломой, а ещё тем сладким и тяжёлым, что он утром учуял в кабине. На полу в классе была настелена солома, примятая по длине человеческих тел. Бурые пятна. Перевёрнутая табуретка. На доске кто-то мелом нарисовал рожу с усами и подписал: «Гитлер капут». Под рожей было аккуратно выведено: «Задача № 14».
Никого.
Во втором классе то же самое. В учительской на столе стоял пустой бикс и лежали забытые носилки с одной оторванной ручкой.
Андрей вышел на крыльцо.
– Ушли, товарищ майор.
Майор долго молчал.
– Когда?
– Не знаю. Солома холодная.
– Вчерась ушли, – сказали из темноты.
Андрей обернулся. У забора стояла бабка. Маленькая, в тёмном платке, в руке пустое ведро. Как она подошла, он не услышал.
– Вчерась, до обеда ещё, – повторила бабка. – Три машины у них было да подводы. Поклали всех и уехали. Доктор ихний, худой такой, в очках, всё ругался. На Соловьёво поехали, к переправе.
– А раненых не оставили?
– Одного оставили. – Бабка перекрестилась. – Мы его вон там, за школой, и прибрали. Вечером уж.
В кузове кто-то выругался, негромко и длинно. Андрей по голосу узнал Гришку.
– Ты, бабуля, одна тут? – спросил майор.
– Как одна? Нас тут пятеро дворов осталось. Остальные в лес ушли, как самолёты стали летать. А мне куда? У меня корова.
Корова, судя по голосу бабки, была важнее самолётов.
Раненых перенесли в класс, на солому. Двух лежачих Андрей нёс с усатым, на тех самых носилках без ручки. Усатого звали Никифоров, был он из-под Орши, воевал с первого дня и за всю дорогу сказал от силы двадцать слов. Нёс он аккуратно, в ногу, и на пороге сам сказал: «Выше бери, ударим».
Майора несли втроём, с Гришкой, который помогал одной рукой и больше мешал. Майор скрипел зубами и ругался так изобретательно, что Андрей невольно заслушался. Посадили его у окна, спиной к стене. Он вытащил из кобуры ТТ, проверил и положил на колени.
– Мало ли, – сказал он.
Лёшку Андрей нёс сам, на руках, как ребёнка. Лёшка был лёгкий. Слишком лёгкий для своего роста и слишком горячий.
– Батька, – вдруг сказал Лёшка и слабо улыбнулся. – Гришка говорит, ты нам теперь батька.
– Гришка много чего говорит.
– А мы доедем?
– Доедем.
Лёшка закрыл глаза. Андрей положил его на солому, подсунул под голову скатку и намочил ему губы.
Бабка принесла крынку молока, чугунок холодной картошки и полкаравая. Раненые ели жадно, лёжа, крошили хлеб на солому. Лёшке ничего нельзя было, и Андрей сел так, чтобы тот хотя бы не видел, как едят.
– Ты тоже ешь, сынок, – сказала бабка и сунула Андрею картофелину. – Ешь. Худой-то какой.
Андрей взял картошку. Сынок. Ну да.
– Звать тебя как?
– Андрей, – сказал Андрей и тут же поправился: – Николай.
Бабка посмотрела на него внимательно.
– Так Андрей или Николай?
– Николай. Андрей – это отец.
– Николай Андреич, значит, – сказала бабка с удовольствием, будто сама его крестила. – А меня баба Настя.
– Бирюков! – позвал от окна майор. – Бирюков!
Андрей сидел и жевал картошку.
– Колька, – Гришка пихнул его в бок здоровой рукой. – Тебя. Контуженный он, товарищ майор. Не слышит.
– Слышит он всё, – сказал майор. – Бирюков, машину проверь. На рассвете уходим.
– Есть, – сказал Андрей.
Картошка была холодная, рассыпчатая и вкусная, как ничего в жизни.
Машину он загнал во двор, под старую липу. Баба Настя дала ему коптилку, фитиль в плошке с маслом, и велела ни в коем разе не выносить на улицу, а то немец увидит. Где тот немец и откуда увидит, баба Настя не уточняла.
Андрей поставил коптилку на землю, под колесо, чтобы свет не шёл вверх, и полез под кабину.
Аккумулятор у полуторки жил под полом кабины, в железном ящике на раме. Туда он и сунул руку. Клеммы на месте. Провод к стартеру толстый, в тканевой оплётке. Андрей повёл по нему пальцами и нащупал: хомут на плюсовой клемме болтается, гайка ушла на полрезьбы. В кювете тряхнуло, вот и отошла. Ну и окислилась, конечно. Андрей ножом поскоблил клемму до блеска, затянул гайку ключом, вылез, сел в кабину и надавил ногой на кнопку стартера.
Мотор провернулся бодро, с визгом, и схватил.
Андрей тут же заглушил. Ночь, деревня, звук разносится на версту. Но главное он услышал. Завтра, если что, заводить будет не ручкой.
Оставалось колесо.
Запаска висела сзади, под рамой, на кронштейне. Андрей открутил её, выкатил, проверил пальцем. Резина старая, в трещинках, но держит. Потом достал из-под сиденья домкрат.
Домкрат был винтовой, короткий, с воротком.
Андрей подержал его в руке. Посмотрел на задний мост. Посмотрел на домкрат ещё раз.
Потом положил домкрат на землю, пошёл к поленнице бабы Насти, выбрал два толстых берёзовых чурбака и принёс. Один подложил под мост рядом с домкратом, вплотную, второй поставил рядом про запас. Только после этого начал крутить.
– Ты чего это? – спросил сверху Гришка. Он вышел покурить и теперь стоял на крыльце, посвечивая самокруткой в кулаке.
– Техника безопасности.
– Чего?
– Ничего. Иди спи.
Гришка не ушёл. Он сел на крыльцо и смотрел, как Андрей снимает спущенное колесо, ставит запаску, затягивает гайки крест-накрест. Когда Андрей опустил машину и вытащил чурбаки, Гришка сказал:
– Ловко. У нас в Лисках так дядька Семён умел. Он на весь район один шофёр был, так к нему председатель на поклон ходил. А ты, Колька, раньше так не умел.
– Умел. Не показывал.
– Ага, – сказал Гришка, подумав. – Хитрый.
Спущенное колесо Андрей повесил на место запаски. Может, найдётся где камера. Может, найдётся где резина. Полуторка шла на своих, на честном слове и на ольхе, и это было нормально. Ездил он и на худшем.
Спать он не лёг. Сел в сенях у бабы Насти, где было темно и пахло сеном и старым деревом. Коптилка догорала. Андрей достал наконец из нагрудного кармана ту книжечку.
Книжечка была не военная. Серая картонная обложка, внутри фотография. Лопоухий стриженый пацан смотрит в объектив так, будто объектив ему должен. Удостоверение шофёра третьего класса. Бирюков Николай Андреевич. Тысяча девятьсот двадцатый. Выдано в Рязани, в тридцать девятом.
Андреевич.
Андрей посидел с этим. Потом хмыкнул.
Ну хоть что-то своё.
Под обложкой лежала ещё сложенная вчетверо бумажка. Путевой лист, почти пустой, с чужой торопливой подписью. Номер части, номер машины, фамилия водителя. Андрей сунул его обратно, не читая. Не до того.
Он откинулся к стене и закрыл глаза. Тело немедленно захотело спать, по-молодому, глубоко и сразу. Андрей не дал. Он сидел, слушал, как вздыхает в хлеву корова, как в школе кто-то стонет во сне, и так дождался серого в окошке.
С рассветом на лугу за деревней лёг туман. Андрей взял ведро и пошёл к колодцу долить радиатор.
Колодец стоял на краю деревни, там, где улица скатывалась к ручью. Сруб, журавль, долблёная колода для скотины. Внизу, за туманом, чернел бревенчатый мостик, а за мостиком дорога поднималась на холм и уходила в лес. На Соловьёво.
Андрей опустил журавль. Ведро ушло вниз, плеснуло. Он стал тянуть и замер.
Звук шёл снизу, из тумана. Ровный, глуховатый, с металлическим подвыванием. Два мотора, с разной нотой.
Мотоциклы.
Андрей тихо отпустил журавль, присел за сруб и стал смотреть.
Из тумана у мостика вылезли два мотоцикла с колясками. Серые, тяжёлые, пыльные. На каждом по трое: водитель, один сзади, один в коляске. На колясках пулемёты. Мотоциклы переехали мостик, поднялись на пригорок и встали метрах в пятистах от деревни. Задний, в коляске, поднёс к глазам бинокль.
С востока. Со стороны Соловьёва, куда вчера ушёл санбат.
Андрей видел это всё секунды три. Потом отполз за сруб, встал и пошёл к школе огородами, пригибаясь, но быстро.
– Два мотоцикла, – сказал он с порога. – С колясками, с пулемётами. Шестеро. Стоят за мостом, смотрят. Сейчас пойдут сюда.
Майор уже не спал. Он сидел у окна с пистолетом на коленях.
– С какой стороны?
– С восточной.
Майор ничего не сказал, только губы у него сжались в нитку. В классе все проснулись, и все молчали.
– Уйти успеем? – спросил Гришка.
– Куда? – сказал майор. – Назад, в поле? Там два километра голого места. Они нас догонят на полпути и расстреляют с колясок, как в тире. Мотоцикл по такой дороге идёт вдвое быстрее полуторки.
– Втрое, – сказал Андрей.
Майор глянул на него.
– Бирюков, забирай Никифорова и уходите огородами в лес. Вдвоём уйдёте.
– Не пойдёт, – сказал Андрей.
– Это приказ.
– Всё равно не пойдёт, товарищ майор. Они сейчас сюда приедут. Деревню проверят, школу проверят. Вы тут с пистолетом у окна, Гришка с одной рукой. Они вас гранатами закидают и дальше поедут. А мы с Никифоровым будем из леса смотреть.
– И что ты предлагаешь?
Андрей предлагал. Он говорил быстро, минуту, не больше. Майор слушал, глядя не на него, а в окно.
– Трактор, говоришь, – сказал майор, когда Андрей замолчал. – Ладно. Давай свой трактор.
Полуторку он выкатил со двора на улицу и поставил у школьных ворот. Бросил её, как бросают: левая дверца нараспашку, боковина капота поднята, будто шофёр полез в мотор и удрал. На дорогу перед радиатором кинул свою пилотку. Отошёл, посмотрел. Брошенная русская машина. Бери не хочу.
Любой солдат любой армии захочет посмотреть, что в кузове.
Из-под сиденья он забрал сержантов вещмешок. В вещмешке, среди портянок и сухарей, лежали две гранаты. Длинные, с жестяными ручками, в рубчатых чехлах. Запалы отдельно, завёрнуты в тряпицу. РГД-33.
Гришка смотрел, как он их снаряжает, с большим уважением.
– Нас учили, – сказал Гришка. – Да я не запомнил. Там крутить надо чего-то.
– Надо. – Андрей оттянул рукоятку, повернул, поставил на предохранитель. Отодвинул задвижку, вставил запал, закрыл. – Теперь в руках не взорвётся. А перед броском сдвинешь вот это и махнёшь резко, как кнутом. Мягко кинешь – не сработает. Половина пехоты на этом и горит.
– В МТС научили? – спросил Гришка.
– В МТС.
Никифоров принёс свою винтовку и молча встал рядом. Андрей взял трёхлинейку сержанта. Проверил затвор, заглянул в магазин. Штык был примкнут, длинный, трёхгранный.
– Штык сними, – посоветовал Гришка. – Легче же.
– Она со штыком пристреляна. Сниму – пули уйдут.
Гришка почесал в затылке.
– Никифоров. – Андрей повернулся к усатому. – Ты с майором у окон. Первыми не стреляйте. Пока я не начну, вас нет. Как начну, бей тех, кто у машины. Сколько сможешь.
Никифоров кивнул.
– Гришка, ты за ранеными. Если полезут в школу, тащи в заднюю дверь и в огород.
– А ты?
– А я у колодца.
