Текст книги "Водитель полуторки (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Глава 7
Моста не было.
Были два чёрных обгорелых быка из толстых брёвен, торчащих из воды, как гнилые зубы. Были обломки настила, прибитые течением к берегу. Была воронка на подъезде, свежая, с ещё не осыпавшимися краями. И была речка. Не широкая, метров тридцать, тёмная, быстрая, с лилиями у берегов и ивами, которые свешивались в воду.
Колонна встала на дороге, у самого спуска к реке. Жгутов вышел из машины, подошёл к краю воронки и долго стоял над ней.
– Наши, – сказал он наконец. – Сапёры. Отходили и взорвали.
– А нас не подождали, – сказал Митяй.
– А про нас они не знали.
Колька спустился к воде. Сел на корточки, опустил руку. Вода была холодная и тянула пальцы вниз по течению. Он посмотрел на реку. Посмотрел вверх по течению, где она делала изгиб, потом вниз.
Сзади затарахтел мотоцикл. Лобода, которого Жгутов ещё с утра перевёл с бойцом в хвост колонны, подлетел к Жгутову и доложил, запыхавшись, будто бежал, а не ехал:
– Товарищ капитан! Сзади немцы! По нашей дороге. Мотоциклы, броневик, грузовики с пехотой, три. Верстах в пяти. Идут не шибко, осторожно, но идут.
Жгутов не изменился в лице.
– Сколько у нас времени, Бирюков?
Колька прикинул. Пять вёрст. Идут осторожно, после Выселок. Будут останавливаться на каждом повороте.
– Час, – сказал он. – Может, меньше.
– Нам через эту речку за час? Десять машин, пушку и мотоцикл?
– Брод найти надо, товарищ капитан. Я найду.
Искать долго не пришлось.
На ралли-рейдах броды искали каждый день, по нескольку раз. Колька научился этому давно, у старого штурмана Геннадьича, который ходил ещё на «Шёлковом пути» и про реки говорил, как про людей. «Река, она не врёт. Где глубоко, там гладко. Где мелко, там морщится. Смотри, где морщится».
Колька смотрел.
Метров двести ниже взорванного моста река разливалась шире и мелко морщилась, вся, от берега до берега. Перекат. Вода на нём шла рябью, светлее, и в одном месте из неё торчала спина большого камня. На этом берегу к воде спускался пологий глинистый съезд, истоптанный копытами. На том берегу тоже. Колхозное стадо гоняли. Может, и то самое, с Зорькой.
Колька разулся. Снял гимнастёрку. Взял у Никифорова жердь и полез в воду.
Вода была по колено. Потом выше. Дно было твёрдое, песок с галькой. Колька шёл, прощупывая жердью, наискось против течения, как учили. Посередине вода дошла ему до бёдер и тут же отступила, будто передумала. Дальше опять по колено. У того берега дно пошло мягче, глина, но держало. Колька вылез на тот берег, постоял и пошёл обратно по другой линии, чуть выше.
Митяй ждал его у воды.
– Ну?
– Проходим. – Колька вытер ноги портянкой. – Посередине глубоко, мне по бёдра, машине по ступицу, ну, чуть выше. Метров десять такой глубины. Дно твёрдое. У того берега глина, там смотреть надо. Идти наискось, против течения, вот по той линии, от камня на ту иву.
– По ступицу, – повторил Митяй задумчиво. – А карбюратор-то у полуторки где? Низко. Воды хлебнёт.
– Хлебнёт, если стоять. Если идти ровно, без остановки, волна впереди пойдёт, мотор за ней, как в корыте. Если остановился посреди, всё. Встанешь насовсем.
– А ЗИСы?
– ЗИСы повыше. ЗИСы и Фриц своим ходом пройдут, если не дёргаться. Полуторки своим ходом, если повезёт. Если не повезёт, тросом. Первым пусть Фриц пройдёт, встанет на том берегу. С него тросом тащить будем, кто встанет.
Митяй посмотрел на реку, на Кольку.
– Ты сколько раз такое делал, Колька?
Колька не стал считать.
– Много, – сказал он.
Готовили машины все шофёры сразу, под Колькиным присмотром. Жгутов отдал ему шофёров целиком и ушёл ставить заслон на опушке, у дороги, откуда должны были прийти немцы. С ним ушёл Ляхов с пушкой, Никифоров с пулемётом с Дуськи и Лобода с мотоциклом.
– Ремни с вентиляторов долой, – говорил Колька, переходя от машины к машине. – Все. Вентилятор в воде лопастями воду гонит прямо на провода, на трамблёр. Искра уйдёт, встанешь посередине. Ремень снял, в карман положил, на том берегу наденешь.
– А греться не будет? – спросил Сенька.
– Будет. Не успеет. Дальше. Трамблёр, катушку, провода солидолом. Густо. Не жалеть. Митяй, у тебя солидол есть?
– А как же, – сказал Митяй и вытащил из ящика банку.
– Потом крышку трамблёра тряпкой обмотать, промасленной, и проволокой прихватить. Идёте на первой. Газ ровно, не бросать, не дёргать. Не останавливаться. Что бы ни случилось, не останавливаться. Если встал, сразу глуши, чтобы воду в трубу не засосало, и сиди, жди троса. Понятно?
– Понятно, – сказали шофёры вразнобой. Сенька побелел.
Дуське Колька делал всё то же, а сверх того ещё одно.
У разрушенного моста, на этом берегу, стоял сапёрный блиндаж, наспех брошенный. Внутри нашлась чугунная буржуйка. От буржуйки шла труба, жестяная, коленом. Колька снял трубу, вытряхнул сажу, обстучал о дерево. Потом полез под капот Дуськи.
Карбюратор у полуторки стоял внизу, сбоку, и дышал снизу вверх, раструбом к земле. В реке он хлебнул бы первым. Колька снял с раструба то, что там было, обмотал конец трубы тряпкой в несколько слоёв, насадил на раструб, стянул проволокой. Трубу вывел вверх, вдоль мотора, и через щель у боковины капота наружу, над крылом. Закрепил проволокой к стойке фары. Труба торчала над крылом, как печная над избой, и слегка дымилась остатками сажи.
Митяй смотрел на это, держа в руках банку солидола.
– Это что за самовар?
– Шноркель.
– Чего?
– Труба, говорю. Чтобы мотор сверху дышал, а не из реки.
Митяй обошёл Дуську, посмотрел на трубу со всех сторон, постучал по ней ногтем.
– Ну ты, Колька, даёшь, – сказал он. – Ну ты даёшь. На финской бы тебя. Мы там в реках топили машины, как котят.
– А сам почему не сделаешь?
– Мне-то зачем? Я на Фрице. У Фрица всё высоко.
Первым пошёл Фриц.
Митяй вывел его к съезду, постоял, перекрестился, как тогда на складе, и въехал в воду. Фриц шёл тяжело, осев под грузом бензина, и вода перед ним вставала бугром, как перед катером. Митяй вёл ровно, не дёргаясь, по линии от камня на иву. Посередине вода поднялась выше колёс, плеснула на подножку, но Фриц не остановился. Выполз на тот берег, забуксовал на глине, взревел, выбрался. Митяй развернул его мордой к реке и заглушил мотор.
С этого берега закричали «ура». Негромко, сдержанно, но от души.
За Фрицем пошли ЗИСы, один за другим. Потом зенитка, и Кочетков с перевязанным плечом сидел в кузове при установке, глядя не на воду, а в небо. Потом Сенька на хлебовозке.
Сенька въехал в воду белый как бумага. Колька стоял по колено в реке у съезда и смотрел на него. Хлебовозка дошла до середины. Вода встала бугром, подошла к подножке, выше. Мотор начал чихать.
– Газу! – заорал Колька. – Ровно! Не бросай!
Сенька не бросил. Хлебовозка прочихалась, выползла на мелкое, дошла до того берега и встала на глине. Митяй с Фрица кинул трос. Выдернули.
Сенька вылез из кабины на том берегу, сел на землю и засмеялся.
Автобус с ранеными застрял посередине.
Он был длинный, тяжёлый, низкий, и на середине вода зашла ему за радиатор. Мотор кашлянул раз, другой и заглох. Шофёр, пожилой, из запасников, как Колька и учил, сразу выключил зажигание и замер. Автобус стоял посреди реки, и вода обтекала его, журча, а внутри кто-то застонал.
Трос с Фрица не доставал. Митяй подогнал Фриц к самой воде, насколько можно, трос кинули ещё раз, надвязали верёвкой. Всё равно не хватало метров пять.
– На руках! – крикнул Колька.
Бойцы полезли в воду. Человек двадцать, кто был. Облепили автобус со всех сторон, упёрлись плечами в борта, в задок. Колька полез с ними.
– Навались, раз-два!
Автобус качнулся и не сдвинулся.
И тут из разбитого окна автобуса высунулась голова майора Рудакова. Злая, небритая, со свалявшимися волосами.
– Это что за бабье «навались»? – сказал майор сипло, но так, что услышали на обоих берегах. – Это кто так толкает? Вы автобус толкаете или по спине его гладите? А ну, по команде! Р-раз!
Бойцы навалились.
– Два!
Автобус качнулся.
– Взяли! Взяли, мать вашу, пехота, взяли, пока немец не пришёл!
Автобус сдвинулся. Медленно, нехотя, как корова Зорька на шоссе. Пошёл. Митяй с того берега дотянулся тросом, зацепили, Фриц взревел. Через пять минут автобус стоял на том берегу, из него текла вода, а майор Рудаков, высунувшись в окно, отдышивался и выглядел совершенно счастливым.
– Как в батальоне, – сказал он Кольке, когда Колька, мокрый по грудь, проходил мимо. – Как дома, Бирюков.
С двумя тыловыми полуторками не повезло.
Первая пошла хорошо, дошла до середины, а там шофёр, молодой, незнакомый Кольке парень из прибившихся, испугался бугра воды перед капотом и сбросил газ. Полуторка кашлянула и встала. Шофёр забыл всё, что ему говорили, и попробовал завести. Стартер крутанул раз, другой, и полуторка затихла совсем.
Трос кинули. Трос зацепили. Фриц потянул. Трос лопнул, как нитка, у самого крюка, и Митяй на том берегу выругался так, что услышали, наверное, немцы.
Второго троса не было.
Шофёр вылез из кабины, по пояс в воде, и растерянно смотрел на Кольку. Колька махнул рукой: вылезай. Ящики из кузова перетаскали на руках, по воде, цепочкой. Полуторка осталась стоять посреди реки, по кабину в воде. Вода обтекала её и журчала.
– Прости, – сказал шофёр, выбираясь на тот берег. – Прости, Бирюков.
– Ничего, – сказал Колька. – Бывает.
Он и правда так думал. Бывает. Он видел, как на рейдах в реках вставали машины у людей, которые ездили по тридцать лет. Мальчишке было лет девятнадцать.
Вторая тыловая полуторка ещё стояла у съезда, на этом берегу, когда со стороны опушки ударила пушка.
Колька узнал её по звуку. Тявкающий, резкий, звонкий выстрел, не похожий ни на что. Ляхов.
Потом застучал пулемёт. Немецкий, частый, как швейная машинка. Потом ДП Никифорова, по три. Потом ещё раз пушка. И ещё. Над опушкой, над дорогой, поднялся чёрный дым.
Колька побежал к Дуське.
Она стояла у съезда, последняя на этом берегу, если не считать тыловой полуторки. Колька вскочил в кабину, завёл. Мотор схватил сразу. Шноркель торчал над крылом. Колька погнал Дуську не к реке, а назад, к опушке.
По дороге ему навстречу вылетел Лобода на мотоцикле. Коляска была пустая, пулемёт торчал в небо. Лобода был весь в пыли.
– Броневик! – заорал он, пролетая мимо. – Ляхов броневик сжёг! Капитан велел всем к броду! Пушку тащить некому!
Колька знал, что пушку тащить некому. Фриц был на том берегу.
На опушке горел немецкий броневик. Маленький, угловатый, с сеткой над башней. Он стоял прямо на дороге, метрах в двухстах от опушки, и из него валил чёрный дым. За ним на дороге стояли грузовики. Из грузовиков прыгали немцы и рассыпались по полю, по кустам. Немецкие пулемёты били по опушке.
Ляхов и двое из его расчёта сидели за щитом пушки. Жгутов лежал рядом, с пистолетом. Никифоров бил из ДП из-за пня, короткими, не давая немцам в поле поднять головы.
Колька развернул Дуську задом к пушке и сдал, пока задний борт почти не упёрся в ствол.
– Цепляй! – крикнул он в окно.
Ляхов понял сразу. Они вдвоём со вторым номером подняли станины, свели их, накинули проушину на крюк Дуськи. Пули щёлкали по щиту пушки, по доскам кузова. Кто-то из ляховского расчёта вскрикнул и сел на землю.
– Все в кузов! – крикнул Жгутов. – Никифоров, в кузов!
Никифоров дал последнюю длинную очередь, схватил ДП и побежал. Раненого подхватили, закинули в кузов. Жгутов вскочил на подножку. Колька дал газу.
Дуська рванулась. Пушка на крюке подпрыгнула, лязгнула и пошла следом, как собачонка на поводке.
До брода было метров четыреста. Дорога, потом спуск к мосту, потом вдоль берега двести метров ниже, к съезду. Колька гнал Дуську, как не гнал никогда. Пушка сзади скакала и заносилась на кочках. В кузове все лежали на дне, вцепившись кто во что. Жгутов висел на подножке, держась за дверцу, и молчал.
У съезда тыловая полуторка как раз входила в воду. Шофёр увидел Дуську в зеркало, увидел пушку, всё понял и дал газу.
Из-за опушки, с дороги, выкатился немецкий грузовик. Встал. С него ударил пулемёт. Прямо по реке.
Пули пошли по воде, по тыловой полуторке. У неё брызнуло стекло кабины. Она дёрнулась, встала поперёк течения, и из-под капота повалил пар. Шофёр вывалился из кабины в воду и больше не встал.
Колька въехал в реку в десяти метрах выше неё.
Вода ударила в бампер, встала бугром, пошла по крыльям. Колька держал газ ровно. Первая. Не бросать, не дёргать. Шноркель над крылом свистел, втягивая воздух. Сзади, на крюке, пушка вошла в воду, потянула назад, как якорь. Дуська осела, но шла.
По воде вокруг секло. Всплески, всплески, слева, справа. По кабине стукнуло, раз, другой. Жгутов на подножке вжался в дверцу.
Середина.
Вода поднялась до подножки, выше. Плеснула в кабину, на ноги, холодная. Мотор ровно рычал. Трубой дышал. Шёл.
И тут пушку что-то дёрнуло сзади.
Дуська встала, как вкопанная. Колёса провернулись по гальке. Мотор взревел. Колька почувствовал спиной и задом, через раму, через сиденье, что там, сзади, под водой, колесо пушки упёрлось во что-то большое и твёрдое. Камень. Или бревно от моста, принесённое течением.
Не останавливаться. Что бы ни случилось.
Колька выжал сцепление, дал назад, на полметра, чтобы колесо пушки откатилось от препятствия, и снова вперёд, круче вправо. Дуська дёрнулась. Колёса провернулись. Мотор ревел. Пушка не шла.
Ещё раз назад. Вперёд, влево. Нет.
– Колька!
Колька поднял голову.
С того берега, по пояс в воде, шёл Митяй. Шёл быстро, упрямо, широко, как ходит бык против течения, и тащил за собой трос. Тот самый, стальной, что лопнул у крюка на тыловой полуторке. Лопнувший конец был загнут петлёй и замотан проволокой. Второй конец был на крюке у Фрица, а Фриц стоял задом в реке у того берега, по ступицы.
Вокруг Митяя шлёпали по воде пули. Митяй их не замечал. Он дошёл до Дуськи, нырнул под бампер, в воду, с головой. Колька видел, как у бампера мелькнула мокрая лысина. Потом Митяй вынырнул, отплевался и махнул рукой назад, к Фрицу.
– Тяни!
На том берегу кто-то, Колька не видел кто, может, Сенька, дал Фрицу газу. Трос натянулся, зазвенел, вылез из воды. Колька одновременно дал газу и крутнул руль вправо.
Дуська дёрнулась. Сзади, под водой, что-то глухо стукнуло, потом ещё. Пушка перевалила. Дуська пошла.
Митяй стоял рядом, по грудь в воде, держась за крыло, и шёл вместе с ней.
– Лезь в кабину! – крикнул Колька.
– Некогда! – крикнул Митяй и засмеялся.
Так он и шёл до самого берега, держась за крыло, мокрый, с ржавой водой, текущей с лысины, по-прежнему смеясь. На мелком Колька сбавил, и Жгутов на ходу втащил Митяя на подножку.
Дуська выползла на глину, забуксовала. Фриц тянул. Выбралась.
На том берегу было весело и страшно.
Кочетков уже развернул зенитку по наземным целям и бил по немецкому грузовику на том берегу, у съезда, всеми четырьмя стволами. Грузовик задымил. Немцы в поле залегли. Ляхов ещё на ходу спрыгнул с Дуськи, отцепил пушку, развернул её с расчётом, и через минуту пушка тявкнула. Потом ещё раз. Немецкий грузовик у съезда загорелся.
Немцы отошли. Постреляли ещё немного с опушки, из-за горящего броневика, но к реке больше не лезли. Им тоже нужен был брод. Им тоже нужно было время.
Мотоцикл Лобода с тремя бойцами перетащил через брод на руках, с заглушённым мотором, и потом долго выворачивал свечи и гонял его кикстартером, выбивая из цилиндров воду.
Колька вылез из кабины. Вода текла с него ручьями. Ноги дрожали.
Митяй сидел на подножке Фрица, весь мокрый, и выжимал пилотку.
– Трос-то лопнул, – сказал Колька.
– Лопнул, – согласился Митяй. – А я петлю загнул да проволокой замотал. Пока вы ящики на руках таскали. Трос хороший, немецкий, я его ещё в Выселках с грузовика снял, пока ты с мотоциклом возился. Такой бросать грех. – Митяй нахлобучил мокрую пилотку. – Шофёру без запаса нельзя, Колька. Я тебе говорил.
Колька сел рядом с ним. Они сидели на подножке рядом, мокрые, и смотрели на реку. В реке, по кабину в воде, стояли две полуторки. Одна тихо, другая дымясь. Течение обтекало их и журчало.
Шофёр второй так и не выплыл. И ещё один из ляховского расчёта умер в кузове, пока переходили реку. И двое остались на опушке, в заслоне, когда отходили. Колька знал их только в лицо. Жгутов знал по фамилиям. Тому, кто умер в кузове, Колька заполнил медальон мокрым карандашом Мухина, со слов Ляхова. Тех, кто остался на том берегу, забрать было нельзя.
– Ничего, Колька, – сказал Митяй тихо. – Ничего. Пришли. Почти все пришли.
– Почти, – сказал Колька.
Митяй посмотрел на Дуську. На трубу над её крылом, на которой ещё висели капли.
– Самовар свой не выкидывай, – сказал он.
– Не выкину.
– Правильно. Пригодится.
Через полчаса колонна ушла от реки в лес. На восток.
Колька снял с Дуськи шноркель, обтёр, привязал проволокой к борту, под брезентом. Надел обратно ремень вентилятора. Посмотрел на трамблёр под промасленной тряпкой. Тряпку он снимать не стал. Мало ли какие ещё будут реки.
Жгутов подошёл, когда Колька закрывал капот.
– Бирюков, – сказал он. – Спасибо.
Колька не сразу нашёл, что ответить. Жгутов никогда никому не говорил спасибо. Колька это знал.
– Служу трудовому народу, товарищ капитан.
Жгутов кивнул. Помолчал. Потом добавил, глядя не на Кольку, а на реку:
– И Прохорову скажи. От меня.
– Сами скажите, товарищ капитан. Ему приятно будет.
Жгутов посмотрел на него. Потом, неожиданно, почти улыбнулся. Во всяком случае, так показалось Кольке.
– Скажу, – сказал он и пошёл к Фрицу.
Колька видел, как он подошёл к Митяю, как что-то сказал, коротко. Как Митяй вскочил с подножки, вытянулся, мокрый, и гаркнул что-то в ответ. Как Жгутов ушёл, а Митяй ещё долго стоял, глядя ему вслед.
Потом Митяй обернулся, нашёл глазами Кольку и показал ему большой палец.
А впереди, за лесом, уже совсем близко, гремела переправа.
Глава 8
К Днепру вела одна дорога, и по ней шли две армии.
Одна шла на восток. Раненые на полуторках, на подводах, пешком, на плечах у товарищей. Тылы, склады, санбаты, штабные машины с помятыми крыльями, пушки без снарядов, трактора без пушек. Беженцы с узлами, с детьми, с тачками. Колхозные стада, пыльные, мычащие, с пастухами-мальчишками.
Другая армия шла на запад. Навстречу всему этому, по той же дороге, по той же пыли. Грузовики со снарядами, с патронами, с хлебом. Батальоны пехоты, свежие, в новых гимнастёрках, ещё не понимающие, куда идут. Там, за Днепром, в мешке, дрались ещё две армии, и им нужно было всё: снаряды, хлеб, люди. И всё это шло туда по одной дороге, через одну переправу, под одним небом.
Небо было немецкое.
Колька понял это сразу, как только колонна вышла из леса на спуск к реке. Дорога спускалась в пойму широкими петлями, и вся она, от леса до воды, была изрыта воронками. Свежими, старыми, засыпанными, полными воды. На обочинах лежали машины. Сгоревшие, перевёрнутые, сброшенные в кювет, чтобы не мешали. Лежали лошади. Лежали люди, укрытые шинелями, а кто и не укрытый. Пахло гарью, бензином, лошадиным потом, кровью и речной водой. Внизу, в пойме, у самой реки, темнела полоса моста, низкого, почти вровень с водой, а рядом с ним стояли паромы.
Над мостом, высоко, кружили три точки.
– Костыль, – сказал Никифоров из кузова. – Опять.
– Не костыль, – сказал майор Рудаков. Его теперь пересадили обратно в Дуську, в кузов, на свежие ветки. Он сидел, приподнявшись на локтях, и смотрел на небо. – Это юнкерсы. Лаптёжники. Сейчас будут.
Колонна встала в хвост очереди. Очередь была километра на три. Машины стояли впритирку, бампер к кузову, с работающими моторами, и никто не знал, когда двинется.
Жгутов вылез из своей машины.
– Бирюков, остаёшься за старшего. Я к коменданту.
И ушёл вниз, по обочине, быстрым шагом, придерживая планшет.
Юнкерсы пришли через двадцать минут.
Сначала Колька услышал вой. Не мотор, а что-то другое, высокое, воющее, нарастающее, от которого сжимались зубы и хотелось лечь в землю. Сирена. Колька знал про неё. Читал. Видел в кино. Сидел в зале с попкорном.
Здесь попкорна не было.
Первый юнкерс сорвался с высоты прямо над мостом, отвесно, как камень, воя всё громче, и у самой воды выронил бомбу и пошёл вверх. Бомба упала рядом с мостом. Вода встала столбом, белым, выше деревьев, и медленно, лениво опала. За первым пошёл второй. За вторым третий.
Потом они стали бить по дороге.
– Из машин! – заорал Колька. – В кювет! Все в кювет! Раненых снимай!
Никто не услышал. Или услышали все, потому что люди посыпались из машин, как горох. Колька вскочил в кабину Дуськи.
– Майор! Держитесь!
– Гони! – крикнул майор.
Колька вывернул Дуську с дороги, прямо через кювет, в кустарник, в ольшаник у ручья, метров на пятьдесят от дороги. Сзади, он видел в зеркале, за ним съехали Фриц, хлебовозка, автобус. Митяй понял сразу. Сенька понял, потому что понял Митяй. Шофёр автобуса понял, потому что увидел, куда поехали остальные. Все встали под ольхами, в тени.
На дороге, где они только что стояли, разорвалась бомба. Колька увидел в зеркало, как подбросило чей-то грузовик и он лёг на бок.
А потом застучали «максимы».
Кочетков не ушёл в кусты. Он встал со своей зениткой прямо на обочине, у воронки, и бил вверх из всех четырёх стволов. Раненым плечом он навалился на установку, другой рукой вёл её за очередным юнкерсом, и губы у него шевелились. Колька видел его из кабины сквозь ветки: пыльный, злой, с белой повязкой на плече, которая начинала краснеть.
Юнкерс вышел из пике прямо над ним. Низко, совсем низко. Кочетков повёл за ним стволами и дал длинную очередь, всю, до конца ленты.
Юнкерс качнулся. Из-под мотора потянулся дым. Сначала тонкий, серый, потом гуще, чернее. Юнкерс пошёл вверх, но не смог, лёг на крыло и потянул к лесу за рекой, всё ниже и ниже. За лесом поднялся чёрный столб.
Над дорогой, над всей очередью в три километра, над переправой прокатилось «ура». Кричали все. Кричали раненые из кювета, шофёры из-под машин, беженцы из кустов.
Кочетков стоял у установки и смотрел туда, где поднимался чёрный столб.
И улыбался.
Колька увидел это и не поверил. Кочетков улыбался. Криво, неумело, как человек, который давно этого не делал и забыл, как это делается. Губы у него дрожали.
– С Бобруйска, – сказал он ни к кому не обращаясь, когда Колька подбежал к зенитке. – С самого Бобруйска я его ждал. Одного. Хоть одного.
Он сел на подножку и заплакал. Колька постоял рядом и отошёл. Есть вещи, при которых другим стоять не надо.
Юнкерсы ушли. Мост уцелел, только один паром перевернуло. Но дорога была разбита.
По обочине, мимо стоящей очереди, на запад прошли три танка. Наши. Маленькие, лёгкие, с тонкими пушками, пыльные, с ветками на башнях. Они шли медленно, переваливаясь через воронки, и танкисты сидели на броне, свесив ноги, и курили. Туда, за Днепр, в мешок.
Майор Рудаков смотрел на них из кузова. Смотрел, не отрываясь, приподнявшись на локтях, пока последний не скрылся за поворотом. Потом лёг обратно и закрыл глаза.
– Двадцать шестые, – сказал он, не открывая глаз. – У меня в батальоне такие были. Ничего не осталось. – Помолчал. – Хорошие ребята. Сгорят.
Колька ничего не сказал.
Очередь не двигалась. Колька оставил Дуську Никифорову и пошёл вниз, посмотреть, что там.
Там был ад.
Метров через восемьсот дорога раздваивалась. Одна ветка шла вниз, к мосту. Другая, от моста, поднималась навстречу, и на развилке они сходились в одну, короткую, узкую, между двумя свежими воронками. Через эту горловину должно было идти всё, что шло на запад, и всё, что шло на восток.
Сейчас не шло ничего.
В горловине стоял ЗИС со снарядами, развороченный, с оторванным передним колесом, и загораживал её почти целиком. Вокруг него, со всех сторон, со всех четырёх дорог, сгрудились машины, подводы, пушки. Все хотели проехать первыми. Шофёры орали. Ездовые орали. Лошади ржали. Где-то плакал ребёнок. Кто-то сигналил, долго, одной нотой, будто это могло помочь. Штабная «эмка» с помятым крылом стояла, упершись бампером в подводу, и из неё высунулся майор в фуражке и тоже орал.
А посреди всего этого, прямо в горловине, у развороченного ЗИСа, стояла девчонка с флажками.
Маленькая, тоненькая, в гимнастёрке не по росту, подпоясанной так, что ремень обернулся почти дважды. Пилотка сбилась на затылок, из-под неё торчали коротко стриженные тёмные волосы. Лицо чёрное от копоти, и на нём белые полосы, где текли то ли слёзы, то ли пот. В одной руке у неё был красный флажок, в другой жёлтый. Жёлтый был в бурых пятнах.
Рядом с ней, у воронки, лежал кто-то, накрытый плащ-палаткой. Из-под плащ-палатки торчали сапоги.
Девчонка махала флажками. Она пыталась остановить тех, кто шёл с запада, и пропустить тех, кто шёл с востока, или наоборот, Колька не понял. Её никто не слушал. Голос у неё был сорванный, сиплый. Она кричала, и её голос тонул в общем рёве, как камень в болоте.
– Пропусти, дура! – орал майор из «эмки». – Я из штаба армии! Пропусти, я сказал!
– Не пропущу! – крикнула девчонка. – Не положено! Сначала раненые!
– Какие раненые, я из штаба…
– А мне всё равно!
Колька постоял, посмотрел. Посмотрел на ЗИС, на подводы, на «эмку», на то, как всё это сцепилось. Как у лесовозов на лесной дороге, когда двое не уступят. Только здесь было не двое, а сорок.
Потом развернулся и побежал обратно к колонне.
Через десять минут он вернулся на Дуське. Майора он перед этим снял под ольху, на плащ-палатку, к фельдшеру. На подножке висел Митяй, в кузове сидели Никифоров и Лобода, а на крюке у Дуськи болтался Митяев стальной трос.
Колька въехал в самую гущу, сигналя. Никто не расступился. Тогда Колька высунулся из окна и сказал голосом, который был не его, не молодого Кольки, а того, другого, который двадцать лет командовал механиками в раллийной команде и перекрикивал на сервисе форсированные дизели:
– А ну, дорогу! Техпомощь!
Он не знал, почему сказал «техпомощь». Но люди расступились.
Колька подогнал Дуську задом к развороченному ЗИСу. Митяй спрыгнул и накинул трос на раму ЗИСа.
– Эй! – закричала девчонка с флажками. Она бросилась к ним. – Вы что делаете⁈ Это снаряды! Там снаряды в кузове!
– Вижу, – сказал Колька.
– Он же взорвётся!
– Не взорвётся. Горел бы, уже бы взорвался.
– А ты кто такой? Ты регулировщик?
– Шофёр.
– Вот и крути свою баранку, шофёр! Не лезь!
Колька посмотрел на неё. Злая, чёрная от копоти, маленькая, в чужой гимнастёрке, с чужими флажками. Жёлтый в чужой крови. Голос сорван. Ноги, он видел, дрожат.
И стоит. Одна против сорока машин и майора из штаба армии. Стоит и не пропускает.
Колька улыбнулся.
Он не хотел. Просто стало вдруг тепло, неожиданно, будто кто-то приоткрыл дверь в натопленную избу. Он и улыбнулся.
– Ты чего лыбишься⁈ – девчонка аж задохнулась от злости.
– Ничего. – Колька включил первую. – Отойди от троса, пожалуйста. Лопнет, голову снесёт.
Она отошла. Не потому что он сказал. Потому что трос.
Колька потянул. Дуська присела, взревела. ЗИС на одном колесе, волоча оторванный передок, со скрежетом пошёл следом. Колька стащил его с горловины, протащил метров десять вбок и столкнул в воронку. ЗИС съехал в неё мордой и встал там, задрав задний борт со снарядными ящиками.
Горловина открылась.
И тут же в неё ринулись со всех четырёх сторон.
Колька выскочил из кабины. Девчонка уже стояла в горловине с флажками и кричала, но никто не слышал. «Эмка» майора из штаба армии рванула вперёд. Навстречу ей, с запада, пёр грузовик с пехотой. С востока лезла подвода с ранеными. Ещё секунда, и всё сцепилось бы снова, намертво, и тогда уже никакой трос.
Колька вскочил на подножку «эмки», на ходу, и стукнул кулаком по крыше.
– Стой!
Шофёр «эмки» от неожиданности встал.
– Товарищ майор, – сказал Колька в окно, вежливо, ровно. – Сейчас вы поедете. Сразу после вон той подводы.
– Ты кто такой? Да я тебя…
– Бирюков, шофёр. А это регулировщица. У неё приказ коменданта переправы.
Колька понятия не имел, есть ли у неё приказ коменданта. Но майор этого тоже не знал.
Майор побагровел. Посмотрел на девчонку с флажками. Посмотрел на Кольку.
– После подводы, – сказал он наконец. – Одной.
– Одной, – согласился Колька.
Он соскочил с подножки и побежал к девчонке.
– Слушай, – сказал он ей быстро. – По одной. Одна с запада, одна с востока. Раненых вперёд, раз ты так сказала. Потом снаряды. Потом опять. Как зубья у гребёнки. Ты машешь, я ору. Поняла?
Она посмотрела на него. Глаза у неё были серые, светлые на чёрном лице, и очень злые.
– Сама знаю, – сказала она.
– Знаешь, так маши.
Она подняла флажки.
Они простояли в горловине два часа.
Девчонка махала. Колька орал. Митяй растаскивал тех, кто всё равно пытался пролезть без очереди, иногда словами, иногда руками. Никифоров с Лободой оттаскивали с дороги трупы лошадей, чтобы не мешали. Мимо них шли и шли. Подводы с ранеными. Грузовики со снарядами. Санитарные машины. Пехота. Беженцы. «Эмка» майора из штаба армии, после одной подводы, как договаривались. Майор, проезжая мимо, посмотрел на Кольку долгим тяжёлым взглядом, но ничего не сказал.
Через два часа затор рассосался. Машины пошли ровно, в обе стороны, по одной, как зубья у гребёнки. Девчонка стояла в горловине и махала, и её теперь слушали, потому что видели, что это работает.
Колька отошёл к Дуське, сел на подножку и вытер лицо рукавом. Лицо было чёрное, рукав тоже. Митяй сел рядом.
– Хорошая девка, – сказал Митяй, глядя на неё. – Злая. Моя Дуська такая была.
– Какая Дуська? – спросил Лобода.
– Не твоё дело какая. – Митяй подумал. – Первая.
К девчонке подбежал запыхавшийся связист с катушкой.
– Лаптева! Лаптева! Тебя комендатура ищет! Где ты была? У тебя на коммутаторе никого!
– Тут я была! – крикнула она, не оборачиваясь. – Не видишь⁈ Регулировщика убило, Семёнова! А тут всё встало!
– Так тебе ж на коммутатор…
– Иди ты со своим коммутатором! Пришлют кого, тогда пойду!
Связист махнул рукой и убежал.
– Лаптева, – сказал Митяй задумчиво. – Это как лаптёжник, что ли?
Девчонка обернулась. Колька даже с подножки увидел, как у неё сверкнули глаза.
– Сам ты лаптёжник, дядя!
Митяй захохотал так, что с ольхи над ними сорвалась какая-то птица.
– Ох, злая! – выговорил он сквозь смех. – Ох, хорошая! Колька, ты слышал? Я лаптёжник!
Колька слышал. Колька сидел и улыбался.
Лаптева посмотрела на него, прямо на него, и он понял, что она это увидела.
– Ну чего ты всё лыбишься⁈ – крикнула она.
– Жёлтый выше держи, – сказал Колька. – Из кабины не видно. Солнце.
Она хотела огрызнуться и не нашлась. Подняла жёлтый флажок чуть выше. Потом, видимо, поняла, что сделала то, что он сказал, и покраснела под копотью, и отвернулась к дороге.
Больше она на него не смотрела.
Жгутов вернулся к вечеру. Мрачный, как туча.
Он собрал всех у Дуськи. Шофёров, Ляхова, Кочеткова с перевязанным заново плечом, Никифорова. Майор, которого к вечеру подняли обратно в кузов, слушал оттуда.
