Текст книги "Водитель полуторки (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
Второго октября гул изменился.
Колька услышал это утром, ещё лёжа под Дуськой. Всё бабье лето за лесом, на западе, погромыхивало лениво, по расписанию. Теперь погромыхивало и на юге. Далеко, глухо, но не переставая. Будто кто-то ходил вокруг роты большим кругом и стучал в стены.
Равиль, лежавший с другой стороны, тоже слушал.
– Батя, – сказал он. – Это где?
– На юге.
– А там кто?
Колька не ответил. Он не знал, кто там. Он знал только, что так не должно быть. Что фронт – это линия, и гул должен идти с одной стороны. А если с двух, значит, линия где-то порвалась.
В восемь утра Бельский собрал роту.
– Двадцать машин, – сказал он. – На армейский склад под Дорогобужем. За снарядами. Дивизии нужно к вечеру. Хайруллин, на мотоцикле, впереди. Бирюков, головным. Я еду с вами. Шмаков тоже.
– Я-то зачем? – удивился Лукич.
– Затем, что на складе будут давать, что дают, а не что нужно, – сказал Бельский. – А вы умеете брать то, что нужно.
Лукич подумал и согласился, что это правда.
Склад под Дорогобужем гудел, как разворошённый улей.
Машины со всех армий. Подводы. Люди с бумагами, без бумаг, с криком, с руганью. Никто ничего не знал. Все что-то слышали. Колька, пока Лукич с Бельским воевали с начальником склада, ходил между машинами и слушал.
Говорили разное. Что немец прорвал фронт под Рославлем и идёт на Юхнов. Что немец прорвал у Духовщины и идёт на Вязьму. Что это всё враки, провокация и паникёров надо стрелять. Что связи с армией нет с утра. Что связи со штабом фронта нет со вчерашнего вечера. Что где-то на юге видели немецкие танки на дороге, по которой только что прошла наша колонна.
Колька слушал и молчал. Он помнил, как было в июле. Сначала говорят разное. Потом перестают говорить.
Снаряды грузили до темноты. Лукич выбил у начальника склада больше, чем было положено, и ещё сверху два ящика патронов, шесть бочек бензина и мешок сахару, про который никто не спрашивал. Бельский ходил от машины к машине, проверял, как уложено, и молчал. За очками у него что-то быстро и тревожно щёлкало.
Ночевали на складе. Утром третьего пошли обратно, на запад, к дивизии.
Не дошли.
Равиль вылетел из-за поворота на мотоцикле навстречу колонне, когда до Ельни оставалось вёрст тридцать. Он гнал так, что коляска летела над дорогой. Колька увидел его лицо и затормозил раньше, чем Равиль поднял руку.
– Немцы! – Равиль осадил мотоцикл у Дуськи. – Батя, немцы на дороге! Впереди, у развилки, где на Ельню поворот! Танки! Много! Идут с юга, прямо поперёк! Наши там… – Он махнул рукой. – Нету там наших. Горит всё.
Бельский вылез из кабины Дуськи. Постоял. Посмотрел на запад, где над лесом, в стороне Ельни, поднимался чёрный дым. Посмотрел на юг, где гудело. Посмотрел на двадцать машин колонны, груженных снарядами для дивизии, до которой было тридцать вёрст и которой больше нельзя было достать.
– Хайруллин, – сказал он. – Другая дорога есть? Севернее?
– Есть, – сказал Равиль. – Там тоже. Я смотрел. Там мотоциклы ихние. И броневики.
Бельский молчал долго. Колька видел, как у него в очках отражается дым.
– Дивизия там, – сказал Бельский тихо. Не им. Себе. – Они без снарядов.
Никто не ответил.
Бельский снял очки. Протёр. Надел. Лицо у него стало другое. Не мягкое, не доброе. Колька такого лица у него ещё не видел.
– Разворачиваемся, – сказал он. – На восток. На Вязьму. Будем искать штаб армии. Или любой штаб. Снаряды не бросать. Бирюков, ведите.
Потом Колька вспоминал эти дни, как вспоминают болезнь. Урывками. Кусками. Не по порядку.
Дорога на Вязьму. Забитая до отказа. Машины, подводы, пушки, люди, коровы. Все на восток. И над всем этим «мессеры», по двое, низко, неторопливо, как на учениях. Проходят вдоль дороги, и там, где прошли, горит.
Рота шла ночами. Днём стояла в лесу. Как в июле. Колька вёл колонну и думал, что это уже было. Что он это уже делал, с Жгутовым. Та же дорога, те же ночи, те же «мессеры». Только тогда было лето. И тогда рядом был Митяй.
Лукич ехал в кабине Дуськи, на месте Бельского, когда тот пересаживался к другим. Смотрел на дорогу. На брошенные машины в кюветах. На каждую брошенную машину он смотрел так, будто это был покойник. Иногда, когда колонна стояла, он вылезал, подходил к брошенной машине и снимал с неё что-нибудь. Свечи. Карбюратор. Лампочки. Аккумулятор. Складывал в кузов Дуськи и молчал.
– Зачем? – спросил Колька в первый раз.
– Шофёру без запаса нельзя, – сказал Лукич.
Колька посмотрел на него.
– Ты ж сам так говоришь, – сказал Лукич. – Каждый день. Я слышал.
Семлёво показалось в ночь на пятое.
Колька узнал его издали, по водокачке. Она торчала над лесом, чёрная на чёрном небе, как палец. Станции больше не было, только эта водокачка. Эшелон, сгоревший в августе, так и стоял на путях скелетами вагонов.
Колонна шла по шоссе, мимо, не останавливаясь. Шоссе огибало станцию с севера, мимо деревни. Мимо бани. Мимо пригорка за баней.
Колька остановил Дуську.
Бельский, сидевший рядом, посмотрел на него.
– Что?
– Пять минут, – сказал Колька. – Товарищ старший лейтенант. Пять минут.
Бельский посмотрел на пригорок за деревней. На берёзы. Он ничего не знал про пригорок. Никто в роте не знал. Кроме Лукича. Лукич однажды спросил про Прохорова, и Колька ответил: «Под Семлёвом». Этого было достаточно.
Бельский посмотрел на Кольку.
– Пять минут, – сказал он. – Колонна пусть идёт. Догоните.
Колька вылез и пошёл. По огородам, мимо бани. Баня стояла тёмная. Пригорок. Берёзы, уже голые, облетевшие. Кресты.
Крест из доски Дуськиного борта стоял, где стоял. Колька нашёл его в темноте на ощупь, по щербинам от гранаты. Провёл пальцами по вырезанным буквам. Кружка на холмике. Кусок хлеба рядом, свежий, не зачерствевший.
Колька постоял. Сказать было нечего. Он и не говорил.
– Кто тут?
Голос сзади. Колька обернулся. У берёзы стояла баба Груша с фонарём, прикрытым платком.
– Я, бабушка. Бирюков.
– Николай, – сказала баба Груша. Она подошла, подняла фонарь, посмотрела ему в лицо. – Николай. Живой. А я думала, вы там, под Ельней, все…
– Живой. Уходим, бабушка. На восток. Немцы идут. Уходите и вы.
Баба Груша опустила фонарь.
– Слыхала, – сказала она. – Все уходят. Кто может.
– Уходите, бабушка.
– А кто за ним смотреть будет? – спросила баба Груша просто.
Колька посмотрел на холмик. На кружку. На свежий хлеб.
– Немцы придут, – сказал он.
– Ну придут, – сказала баба Груша. – Я и при немцах хлеб положу. Хлеб-то, чай, не запрещают.
Колька стоял и не знал, что сказать. Потом полез в карман и достал всё, что там было. Сахар. Горсть кусков, из мешка Лукича. Отдал ей.
– Возьмите, бабушка.
Баба Груша взяла.
– Я вернусь, – сказал Колька. – Потом. Не скоро. Но вернусь.
– Возвращайся, – сказала баба Груша. – Я тут буду. И он тут будет. Мы подождём.
Она перекрестила его. Как тогда, в августе, когда он уезжал в роту. Колька повернулся и пошёл вниз, к шоссе, не оглядываясь. На шоссе его ждала Дуська с работающим мотором. Бельский сидел в кабине и смотрел прямо перед собой.
Колька сел за руль. Включил первую.
Бельский ничего не спросил.
Пятого днём Вязьму бомбили. Колька видел это издали, из леса, где стояла рота. Над городом стоял дым, чёрный, до неба, и в дыму кружили самолёты, как вороньё над пашней.
Шестого ночью рота обходила Вязьму с юга, по просёлкам, потому что в сам город соваться было нельзя. Просёлки были забиты. Колонна двигалась рывками. Двадцать метров, стоп. Пятьдесят, стоп. Колька стоял, смотрел на спину впереди идущей подводы и считал минуты. Ещё один день. Ещё одна ночь. Немец шёл с юга и с севера. Кольцо закрывалось. Колька не знал, где и когда. Но чувствовал, как чувствуют погоду: всем телом.
У переезда через железную дорогу, у полустанка, дорогу держала регулировщица.
Колька увидел флажки издали. Красный и жёлтый. В темноте, в свете фонаря с цветными стёклами. Жёлтый был поднят высоко. Выше, чем держат по уставу.
Он узнал её раньше, чем разглядел. По флажку. По тому, как она стояла.
Сердце у него стукнуло один раз, сильно, как мотор, который схватил после долгого стояния.
Колонна подползла к переезду. Остановилась. Валя махнула красным: стой, пропускаем встречных. Встречных было три подводы с ранеными. Они шли медленно, скрипя.
Колька стоял у переезда, в трёх шагах от неё.
Валя обернулась. Посмотрела на Дуську. На её разбитую раму без стекла. На надпись мелом на дверце, стёршуюся, но ещё читаемую.
«ДУСЬКА».
Колька видел, как у неё изменилось лицо. Сначала что-то мелькнуло. Быстрое, светлое. Потом погасло. Потом стало злым.
Она подошла к кабине. Посмотрела на него в пустую раму.
– А, – сказала Валя. – Шофёр. Бирюков.
– Валя.
– Живой.
– Живой. А ты…
– Я вижу, что живой, – перебила она. – В газете видела. Какой живой. – Она помолчала. – Шлема-то нету. В газете шлем был.
– Шлем у артистки.
Он сказал это и понял, что сказал не то. Равиль, сидевший на мотоцикле рядом, у колеса Дуськи, издал тихий звук, как человек, которому наступили на ногу.
– У артистки, – повторила Валя. Голос у неё стал совсем ровный. – Понятно.
Колька хотел что-то сказать. Потом вспомнил Равиля. «Сразу не оправдывайся». И не стал.
Валя смотрела на него. Он смотрел на неё. Лицо у неё было чёрное от копоти, как тогда у переправы. Худое. Глаза серые, светлые, злые. На гимнастёрке теперь были петлицы, настоящие, и на ремне висела кобура.
– Проезжай, Бирюков, – сказала она. – Не задерживай. Артистке своей привет.
Она отошла к переезду. Подводы с ранеными прошли. Валя подняла жёлтый флажок. Высоко. Проезжай.
Колька включил первую. Дуська тронулась. Колька проехал мимо Вали, в двух шагах, и она на него не смотрела. Смотрела на следующую машину.
Он проехал переезд. Ещё метров двадцать.
– Бирюков!
Колька ударил по тормозам. Обернулся.
Валя стояла на переезде, в свете фонаря. Потом быстро, будто рассердившись на себя, полезла в карман гимнастёрки. Размахнулась и кинула что-то в кабину, в пустую раму лобового стекла.
Что-то маленькое и твёрдое упало Кольке на колени.
Сухарь.
– Долг! – крикнула Валя. – Чтоб не думал, что я тебе должна!
И отвернулась, и махнула флажком следующей машине.
Колька сидел и смотрел на сухарь. Обычный, чёрный, солдатский, чуть обкрошенный с угла.
– Батя, – сказал Равиль с мотоцикла очень тихо, почти благоговейно. – Батя, это же хорошо. Ты понимаешь? Это очень хорошо.
– Почему?
– Потому что если бы ей было всё равно, – сказал Равиль, – она бы его съела.
Сзади засигналили. Колька дал газу. Сухарь он спрятал в нагрудный карман, рядом с губной гармошкой. Не съел.
Митяй, подумал он. Митяй, ты был прав. Злая. Никакая мина не возьмёт.
Седьмого пошёл снег.
Первый. Колька проснулся под утро в кабине оттого, что на лицо ему падало холодное. Он открыл глаза. Сквозь пустую раму лобового стекла в кабину летели снежинки. Крупные, мокрые, медленные. Садились на руль, на приборную доску, на колени. Таяли.
Он вылез. Лес стоял белый. Машины стояли белые. Дорога была белая, а под снегом чёрная, раскисшая.
Лукич вылез из кабины следом, посмотрел на снег и выругался. Долго, основательно, с перечислением.
– Всё, – сказал он. – Теперь встанем. Теперь по этой каше…
Встали через два часа.
Рота вышла на Минское шоссе, чтобы по нему, по твёрдому, уйти на восток, к Гжатску. Шоссе было пустое. Совсем. Ни одной машины, ни одной подводы. Только снег на асфальте, и следы на снегу. Широкие, ребристые, свежие.
Гусеницы.
Равиль уехал вперёд на мотоцикле и вернулся через десять минут. Белый, как снег.
– Там танки, – сказал он. – Наши? Нет. Немецкие. На шоссе, у моста, в двух верстах. Стоят. Шоссе держат. Батя, они с севера пришли. В обход Вязьмы.
Бельский стоял у Дуськи и смотрел на карту. Свою, штабную, расчерченную ещё в августе, когда думали, что фронт стоит крепко.
– Они закрыли, – сказал Бельский тихо. – Они закрыли кольцо. Там, за Вязьмой. Мы внутри.
– Не внутри, – сказал Колька.
Бельский посмотрел на него.
– Мы не внутри. Мы на самом краю. – Колька ткнул пальцем в карту. – Шоссе они держат. У моста. Но вот тут, южнее, просёлок. Лесом. На Гжатск. Он идёт в обход моста. Там речка, брод.
– В такую грязь? Двадцать машин со снарядами?
Колька помолчал.
– Не двадцать, – сказал он.
Бельский понял. Снял очки. Протёр их, очень долго. Надел.
– Не двадцать, – согласился он.
Просёлок был ад.
Чёрная каша под белым снегом, по ступицу, по мосты. Машины садились одна за другой. Их вытаскивали тросом, вытаскивали руками, подкладывали ветки, жерди, шинели. Снаряды перегружали из тех, что сели намертво, в те, что ещё шли. Бельский ходил вдоль колонны, по колено в грязи, и принимал решения. Быстро, коротко, не споря.
– Эту бросаем. Эту тоже. Снаряды в семнадцатую. Бензин слить. Машины сжечь.
Сжечь.
Лукич стоял у первой брошенной машины, у ЗИСа из третьего взвода, и смотрел, как её обливают бензином. Лицо у него было такое, будто жгли не машину, а его самого. Потом он полез под капот, пока не подожгли. Снял карбюратор. Снял генератор. Снял свечи. Снял всё, что мог унести. Только потом отошёл.
– Жги, – сказал он глухо.
Машина вспыхнула. Лукич снял пилотку. Постоял. Надел. Пошёл к следующей.
Так он делал у каждой. У каждой снимал. У каждой стоял без пилотки.
Колька вёл Дуську головной. Дуська шла. Лёгкая, полуторка, она проходила там, где ЗИСы садились. Колька вёл её, как вёл когда-то грузовики по спецучасткам, по раскисшим лесным трассам, с раскачкой, с чувством, не газуя, не дёргая. И вытаскивал тех, кто сел. Трос Митяя, стальной, трофейный, с петлёй, замотанной проволокой, работал без отдыха.
К вечеру вышли к речке.
Брод Колька нашёл сам, пока подтягивался хвост колонны, прошагав вдоль берега с жердью. Не мелкий, на стремнине по пояс. Но дно твёрдое.
Шноркель, труба от буржуйки, всё ещё лежал в кузове, привязанный к борту. Колька отвязал его, надел на карбюратор. Так, на всякий случай. Лукич смотрел на трубу молча. Потом полез под брезент в кузове и достал оттуда банку солидола. Протянул Кольке.
– Трамблёр, – сказал он. – Ты ж будешь мазать.
Колька взял банку.
– Откуда знаешь?
– Бельский рассказывал. Он у тебя всё видит. – Лукич помолчал. – Ты, Батя, не думай. Мы тут все видим. Просто не говорим.
Немцы вышли к броду, когда половина колонны была на том берегу.
Колька услышал их раньше, чем увидел. Мотор. Не танковый. Лёгкий, звонкий. Бронетранспортёр. Он выполз из леса на той стороне, на которой ещё стояли машины, метрах в трёхстах. Остановился. С него ударил пулемёт.
По колонне. По машинам, которые стояли у брода и ждали очереди. По людям.
Колька был на этом берегу, уже вытащил Дуську из воды. Он развернул её мордой к реке и полез на брус.
Утопленный ДП встал в гнездо. Диск. Колька поймал в прицел бронетранспортёр, серый, угловатый, с открытым верхом. Пулемётчика за щитком. Выстрелил. Короткими. Пули шли по броне, высекали искры.
Пулемётчик пригнулся. Бронетранспортёр дал задний ход. Не ушёл. Встал за деревьями, на опушке. Оттуда снова ударил.
На той стороне Васька вёл свой ЗИС в реку. Под огнём. Прямо в воду, как учили, ровно, на первой, не бросая газ. Колька видел, как по воде вокруг ЗИСа шли фонтанчики. Как у ЗИСа брызнуло стекло кабины. Как ЗИС не остановился. Шёл. Вылез на этот берег, весь мокрый, в пару.
За ним Кузьмин.
Кузьмин, тот, что храпел, как паровоз. У которого всё подтекало после Ельни, помпа и всё сразу. Он сидел в кабине своего пятого, изрешечённого, и вёл его к броду. Рука у него, та, что прострелили под Ельней, так до конца и не зажила, и он держал руль одной правой.
Пятый вошёл в воду. На середине встал.
Колька видел, как Кузьмин дёргает стартер. Как пятый не заводится. Как Кузьмин выскакивает из кабины, по пояс в воде, и лезет под капот. Как он что-то там делает, быстро, одной рукой. Как по воде вокруг него идут фонтанчики.
– Кузьмин! – заорал Колька. – Бросай! Вылезай!
Кузьмин не слышал. Или не хотел.
Колька бил из ДП по опушке, по бронетранспортёру, диск за диском. Васька подавал, как тогда, у засеки. Руки у Васьки больше не тряслись.
Пятый завёлся. Колька слышал, как он схватил, хрипло, с кашлем. Кузьмин полез обратно в кабину.
Не долез.
Он повис на подножке, держась за дверцу одной рукой. Постоял так секунду. Потом разжал пальцы и упал в воду. Лицом вниз.
Пятый стоял посреди реки с работающим мотором. Пустой.
Равиль вытащил Кузьмина. Сам. Бросил мотоцикл, влез в реку, под пулемёт, и вытащил. Колька бил из ДП, не давая немцу поднять голову, пока Равиль тащил. Бельский стрелял из ТТ. Лукич стрелял из чьей-то винтовки, неумело, но стрелял.
Равиль вытащил Кузьмина на этот берег и положил на снег. Кузьмин был мёртвый. Равиль сидел рядом с ним на коленях, мокрый, в ледяной воде по пояс, и молчал. Первый раз Колька видел, чтобы Равиль молчал так долго.
Бронетранспортёр ушёл. Не выдержал ДП или просто решил, что не стоит. Растаял в лесу, и звук его мотора растаял.
На том берегу остались четыре машины. Их не успели провести через брод. Шофёры бросили их и перешли вброд, по пояс, под огнём, с винтовками над головой. Машины Бельский велел сжечь. Сжечь их было некому: на тот берег никто не пошёл.
Их оставили немцам.
Пятый, Кузьмина, так и стоял посреди реки. С работающим мотором. Он работал ещё долго. Колька слышал, как он работает, пока колонна уходила от реки в лес, на восток. Хрипло, с кашлем. Потом кончился бензин, или вода дошла до трамблёра, и он замолчал.
Кузьмина похоронили в лесу, под елью. Медальон у него был пустой. Колька заполнил его карандашом Мухина, со слов Лукича. Лукич знал про Кузьмина всё: откуда, год, жену, детей. Лукич про всех в роте знал всё.
– Он на пятом с самого Бреста, – сказал Лукич, когда засыпали. – С двадцать второго июня. С самой границы его вёл. Тысячу вёрст. Он его любил, пятого. Как ты свою Дуську.
Колька посмотрел на Дуську. Дуська стояла под елью, вся в грязи, с пустой рамой, с трубой от буржуйки над крылом. В кузове у неё, под брезентом, лежали снаряды. Для дивизии, до которой они так и не доехали.
Девятого утром, на просёлке к Гжатску, Колька увидел указатель.
Фанерная дощечка на столбе, у развилки. Стрелка налево, в лес. Надпись химическим карандашом, крупно, от руки, выцветшая за лето:
«Сорокино 9 км».
Колька остановил Дуську.
Он сидел и смотрел на указатель. Девять вёрст. Налево, в лес. Деревня Сорокино, Гжатского района. Прохорова Прасковья Никитична. Нюрка, Зинка. Манечка.
«Папка, приезжай».
Девять вёрст. Час на Дуське по этой каше. Меньше.
С той стороны, по той самой дороге, налево, из леса, шли беженцы. Женщина с тачкой. Старик. Двое детей. Колька высунулся в пустую раму.
– Мамаша! Оттуда? Из Сорокина?
Женщина остановилась. Посмотрела на него. Лицо у неё было серое, пустое, как у всех на этой дороге.
– Из Лужков, – сказала она. – Это до Сорокина. А в Сорокине немцы. Со вчерашнего. Мотоциклисты. Мы и ушли.
Колька сидел. Сзади сигналили. Колонна стояла.
– Бирюков, – тихо сказал Бельский рядом. Он смотрел на указатель, потом на Кольку. Он ничего не знал про Сорокино. Но, кажется, по лицу понял всё, что нужно.
Колька включил первую.
Дуська тронулась. Мимо указателя. Мимо дороги налево, в лес. Прямо, на восток, на Гжатск.
Колька смотрел в зеркало, как указатель уходит назад. Как становится маленьким. Как пропадает за поворотом.
– Я приеду, Митяй, – сказал он. Вслух. Бельский посмотрел на него и отвернулся к окну. – Слышишь? Потом. Весной. Приеду.
К своим вышли одиннадцатого. Под Можайском.
Из двадцати машин роты пришло восемь. Двенадцать остались на дорогах, в кюветах, на том берегу брода, сожжённые, брошенные. Из людей потеряли четверых. Кузьмина у брода и ещё троих, пропавших на просёлках, в темноте, в каше. Может, живых. Может, нет.
Снаряды, которые везли для дивизии, сдали артиллеристам под Можайском. Командир дивизиона, пожилой майор, расписался и спросил, откуда такие грязные.
– Из-под Ельни, – сказал Бельский.
– Из-под Ельни? – Майор посмотрел на него. – Оттуда же никто не вышел.
Бельский не ответил.
Про дивизию узнали через два дня. От штабного писаря, который вышел из окружения один, пешком, лесами. Дивизия осталась под Ельней. На своих позициях. Её обошли с двух сторон, взяли в кольцо, и она дралась там, в кольце, без снарядов, без связи, неделю. Может, дерётся ещё. Никто не знал.
Колька сидел у Дуськи и слушал, как писарь рассказывает.
Он вспоминал поляну. В двух верстах от передка, в лесу, у Устрома. Сцену из двух машин с откинутыми бортами. Маскировочную сеть с жёлтыми берёзовыми ветками. Триста человек на траве, худых, чёрных, небритых. Гвардейцев. Как они подпевали, сначала тихо, потом громко, потом вся поляна.
Как они замолчали, когда Нина запела про ямщика.
Лукич подошёл, сел рядом. Посидел. Снял пилотку.
– Ничего, Батя, – сказал он. Голос у него был хриплый. – Ничего.
Он помолчал.
– Снаряды-то мы довезли, – сказал Лукич. – Не туда. Не им. Но довезли. Кто-то ими сейчас стреляет. Может, и за них.
Колька посмотрел на Дуську. На трубу над крылом. На пустую раму. На снег, тающий на капоте.
Руки у него лежали на коленях. Он посмотрел на них. Молодые, широкие, в ссадинах, в чёрной грязи с просёлков. Его руки. Давно уже его.
В нагрудном кармане лежал сухарь.
Колька его не трогал. Просто знал, что он там.
