Текст книги "Водитель полуторки (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Митяй взял и уставился на неё.
– Научился, – сказал он.
– Научился.
– Когда успел?
– У переправы. Ночью. Руки занять.
Митяй покачал головой, прикурил и затянулся глубоко, с наслаждением.
– Заговорённый я, – сказал он, выдохнув. – Я ж тебе говорил. Три войны меня не берут. И четвёртая не возьмёт. Ты видал, как оно над нами шуршало? Ни одно не попало.
– Видал.
– Вот. – Митяй затянулся ещё. – Дойдём мы с тобой, Андреич. Ты ж говорил, что знаешь. Что немец побежит.
– Побежит.
– Вот. А раз побежит, значит, и мы за ним. До самой ихней Германии. – Митяй прищурился на дым над бугром. – Я там на каждой станции буду в магазины заходить. У них, говорят, на каждой станции магазин. Найду Манечке куклу. Такую, чтоб глаза закрывала. И чтоб говорила «мама». Есть, говорят, такие, которые говорят.
– Есть.
– И тебе чего-нибудь найду, – великодушно сказал Митяй. – Тебе чего надо?
Колька подумал.
– Домкрат, – сказал он. – Хороший. Немецкий.
Митяй поперхнулся дымом и захохотал. Хохотал он так, что баба Груша выглянула из-за бани, посмотрела и погрозила пальцем.
– Домкрат! – повторял Митяй, вытирая глаза. – Ох, Андреич. Девкам куклы, бабам платья, а ему домкрат. Ну ты…
На станции ухнуло.
Не как раньше. Не в бочку. Громко, тяжело, так, что под ногами дрогнула земля и с вётел посыпались листья. Колька инстинктивно пригнулся. Над бугром встал столб, чёрный, с огнём внутри, и из столба во все стороны полетело. Высоко, далеко.
Что-то прошуршало над ложбинкой. Что-то стукнуло по капоту Дуськи, звонко, будто бросили камень. Что-то ударило в воду речки, подняв фонтанчик.
И что-то шлёпнуло совсем рядом. Негромко. Будто кто-то хлопнул ладонью по крылу.
Митяй перестал смеяться.
Он сидел на подножке с самокруткой в пальцах и смотрел на Кольку удивлённо. Потом опустил глаза на свой левый бок.
– Кольнуло, – сказал он.
Дырка была маленькая. Под рёбрами, слева, сбоку. С палец. Колька разрезал гимнастёрку ножом, и крови оказалось немного, совсем немного. Тонкая струйка, тёмная, почти чёрная.
Колька видел такие раны. Давно, в другой жизни, на другой войне. Он знал, что значит маленькая дырка и мало крови. Это значит, что вся кровь осталась внутри.
– Ерунда, – сказал Митяй. – Царапина. На финской хуже было.
Колька прижал к дырке свёрнутый перевязочный пакет, свой, из кармана. Митяй поморщился.
– Лежи, – сказал Колька. – Лежи, не шевелись. Сейчас фельдшера.
Он огляделся. Никого. Баба Груша уже бежала от бани, подобрав юбку.
– Бабушка! Фельдшера! На меже, у картошки! Скорей!
Баба Груша развернулась и побежала обратно, к бугру, быстро, не по-старушечьи.
Колька уложил Митяя на спину, на брезент, у переднего колеса Дуськи. Подсунул ему под голову скатку. Митяй не сопротивлялся. Лицо у него начало сереть, медленно, будто кто-то стирал с него краску.
– Андреич.
– Тут я.
– Ты мне скажи. – Митяй смотрел на него снизу, прямо. – Ты ж не врёшь. Никогда не врал. Ты мне тогда про Солотчу врал, про мельницу. А больше ни разу. Скажи.
Колька молчал.
– Ну вот, – сказал Митяй тихо. – Понятно.
Он полежал, глядя вверх, на ветки вётел, на небо сквозь листья.
– Обидно, – сказал он. – Три войны, Андреич. Три войны немец меня не мог. А тут свой снаряд, наш. Русский. Обидно.
– Молчи. Силы береги.
– На что их беречь? – Митяй чуть улыбнулся. – Отберегался.
Он поднял руку к нагрудному карману. Пальцы не слушались, пуговица не поддавалась. Колька отстегнул её сам и вытащил свёрток в клеёнке.
– Возьми, – сказал Митяй. – Себе.
Колька взял.
– Теперь не перебивай, – сказал Митяй. – Тогда перебил. Сейчас не надо.
– Не перебиваю.
– Заедь к моим. Паше скажи… – Он остановился, подумал. – Скажи, не мучился. Даже если мучился. Она строгая, она спросит. А ты скажи: не мучился, сразу. Она поверит. Тебе поверит.
– Скажу.
– Нюрке, Зинке скажи, пусть мать слушают. А Манечке… – Митяй помолчал. – Манечке куклу. Ты ж дойдёшь. Ты знаешь, что дойдёшь.
– Дойду. Привезу.
– С закрывающимися.
– С закрывающимися. И чтоб «мама» говорила.
– Во, – сказал Митяй. – Во. Это правильно.
Он закрыл глаза. Колька держал руку на пакете, прижимал. Пакет был уже мокрый насквозь.
– Андреич.
– Тут.
– Дуську не бросай. Она не бросает, и ты не бросай.
– Не брошу.
– И ещё. – Митяй открыл глаза, и в них было что-то хитрое, знакомое, как тогда, у хлебовозки. – Спор-то наш. Жиклёр, поплавок. Помнишь?
– Помню.
– Поплавок это был. Я сразу знал. Как ты сказал, так и знал.
– А чего спорил?
– А поговорить, – сказал Митяй. – С кем тут ещё поговорить. Одни дети.
Он хотел засмеяться, но не смог, только дёрнул горлом. Потом лицо у него стало спокойным. Совсем спокойным, как у человека, который сделал всю работу и теперь сидит на подножке и курит.
– Андреич, – сказал он ещё раз, совсем тихо, будто проверял, на месте ли.
Колька ответил. Но Митяй уже не услышал.
Фельдшер прибежал через несколько минут, запыхавшийся, с сумкой. Опустился на колени, послушал, подержал пальцы на шее. Потом сел на пятки и посмотрел на Кольку.
Колька кивнул.
Фельдшер посидел, потом поднялся и ушёл обратно, к меже, где у него были живые.
Баба Груша стояла поодаль и крестилась.
Колька протянул руку и закрыл Митяю глаза. Пальцы были его. Он вдруг понял, что давно уже его, а он всё не замечал.
Самокрутка лежала на брезенте рядом, погасшая. Колька её поднял и положил Митяю в карман, туда, где раньше была фотография.
Медальон нашёлся в пистончике галифе. Колька отвинтил крышку, ожидая пустую бумажку. Митяй крестился на каждой кочке. Такие медальоны не заполняют.
Бумажка была заполнена. Не Митяевой рукой. Круглым, строгим почерком, каким пишут учительницы или жёны, которые в доме за главного:
«Прохоров Дмитрий Ильич, 1895 г.р. Смоленская обл., Гжатский р-н, дер. Сорокино. Жена Прохорова Прасковья Никитична».
А внизу, другим карандашом, синим, кривыми печатными буквами, которые заваливались то вправо, то влево:
«ПАПКА ПРИЕЗЖАЙ».
Колька сидел и держал бумажку. Сидел долго. Потом свернул её, вложил, завинтил крышку и сунул медальон обратно в пистончик.
Хоронили вечером, на деревенском кладбище за баней, на пригорке, среди старых крестов и берёз. Баба Груша сказала, что место есть, что она присмотрит, и спорить с ней никто не стал.
Могилу Колька копал сам. Долговязый Серёга пришёл помогать, постоял, посмотрел на Колькино лицо и копал молча, с другой стороны. Потом пришёл очкастый лейтенант со сборного пункта, снял фуражку и тоже постоял. Сказал, что сообщат по месту жительства. Колька не ответил. Он думал о том, что до Гжатска вёрст сто. Что немец дошёл до Смоленска. И что пойдёт дальше.
Гроба не было. Завернули в брезент, в тот самый, на котором Митяй лежал у колеса.
На станции ещё рвалось, но редко, раз в полчаса, лениво, будто с неохотой.
Для креста Колька отодрал доску от заднего борта Дуськи. Посечённую, с белыми щербинами от гранаты, ещё с первой деревни, с бабой Настей. Прибил поперечину. Вырезал ножом, глубоко, чтобы не смыло дождями:
«ПРОХОРОВ Д. И. ШОФЁР».
Подумал и ниже, помельче, дорезал: «1895–1941».
Баба Груша принесла кружку и поставила на холмик. Потом положила рядом кусок хлеба.
– Так положено, – сказала она. – Чтоб не голодный.
Колька вернулся к Дуське, когда уже стемнело. Сел на подножку, на то место, где Митяй сидел днём.
Митяева сумка лежала в кабине. Колька её взял и развязал. Паяльная лампа. Ключ на тридцать два, длиной в локоть. Банка солидола. Жестянка с притирочной пастой. Коловорот. Моток медной проволоки. Кусок олова, баночка канифоли. На дне фляга. Колька потряс её. Булькнуло. Лекарство.
Он отвинтил крышку и глотнул. Сивуха и горькое, травяное. На этот раз он не закашлялся.
– Шофёру без запаса нельзя, – сказал Колька вслух. – Слышишь, Митяй?
Митяй не слышал.
Колька завинтил флягу и пошёл посмотреть на Дуську. Что-то тогда стукнуло ей по капоту, он помнил.
Смотрел с фонарём, закрыв его полой гимнастёрки. Дуське досталось больше, чем ему показалось днём. Капот пробит в двух местах. Одним осколком вышибло из радиатора оба ольховых колышка, и вся вода ушла в землю. Рядом ещё три дырки, свежие, рваные. Правый передний скат вспорот. Под мотором на земле чернела лужа, липкая, пахнущая маслом: осколок пробил поддон картера. Лобовое стекло треснуло наискось, от угла до угла.
Колька посидел перед ней на корточках, с фонарём в руке.
– Ну что, – сказал он. – Живая?
Дуська молчала. Колышки лежали где-то в траве. Колька поискал, нашёл один, почерневший, разбухший, и положил в карман, к мылу и карандашу Мухина.
Ночью он лёг под Дуську, на брезент, на то место, где вчера лежали вдвоём. Над головой был задний мост, тёмный, пахнущий маслом и железом.
Колька полежал. Потом вылез, нашёл в темноте два берёзовых чурбака, подсунул под мост с обеих сторон и лёг обратно.
– Техника безопасности, – сказал он в темноту.
Никто не спросил: «Чего?»
Колька полежал ещё, подождал. На станции коротко, устало бухнуло и затихло. За баней, на пригорке, среди берёз, было тихо. Над вётлами висели крупные августовские звёзды, и одна из них сорвалась, как вчера, и прочертила небо.
– Ничего, Митяй, – сказал Колька. – Ничего. Спи.
Глава 12
Масла на станции Семлёво не было.
Масло было в эшелоне, в двух вагонах в самом хвосте, в бочках. Хвост сгорел первым. Лейтенант со сборного пункта так и сказал, глядя в сторону: «Масла нет. Бензин есть, немного. Масла нет, и не будет. Ждите колонну».
Колонну ждали две недели.
За две недели Колька сделал с Дуськой всё, что можно сделать без масла, без резины и без стекла. Радиатор он паял Митяевой лампой. Разжёг её на пне, как на кордоне, и паял долго, по дырке, по шву, не торопясь. Лампа шипела знакомо. Колька старался об этом не думать и паял.
Поддон картера он залатал жестью от консервной банки. Выгнул по месту, обмазал края солидолом из Митяевой банки, притянул проволокой. Держать будет, если не лить внутрь ничего серьёзного. Лить было нечего.
Вспоротый передний скат он набил сеном. Плотно, туго, по старому шофёрскому способу, которого никогда не пробовал и про который только слышал. Баба Груша дала сена, не спросив зачем. Спросила потом, когда увидела.
– Это чего, корову ей туда посадил?
– Сено, бабушка. Вместо воздуха.
– Ишь ты, – сказала баба Груша. – Корове, значит, не хватает, а машине сено.
Но принесла ещё охапку.
Лобовое стекло треснуло наискось, от угла до угла, и Колька его не трогал. Смотреть сквозь него было можно, если смотреть в левую половину.
Каждый вечер он ходил на пригорок за баней. Сидел у креста, недолго. Ничего не говорил, просто сидел. На кресте, на посечённой доске от Дуськиного борта, было вырезано глубоко, так, что дождь не смыл: «ПРОХОРОВ Д. И. ШОФЁР». Кружка стояла на холмике. Кусок хлеба кто-то каждый день менял. Колька знал кто.
В последний вечер он оставил на холмике самокрутку. Свернул, не прикуривая, и положил рядом с кружкой.
Колонна пришла на пятнадцатый день. Двенадцать машин в двадцать четвёртую армию, под Ельню. Колька был в списке. Дуська была в списке тоже, но своим ходом идти не могла. Её взял на жёсткую сцепку долговязый Серёга из-под Тулы на своём ЗИСе. Вместо дышла Колька вырубил берёзовую жердь и прикрутил её к крюкам.
– Сто вёрст на жерди, – сказал Серёга с сомнением. – Развалится твоя старушка.
– Не развалится. Ты только не дёргай.
– А если дёргать?
– Тогда развалится.
Серёга не дёргал. Сто с лишним вёрст, через Дорогобуж, по разбитым дорогам, ночами. Первую ночь Колька сам сидел за рулём мёртвой Дуськи и крутил баранку, повторяя за ЗИСом каждый поворот. Мотор молчал. Без мотора в кабине было странно тихо, и слышно было, как шуршит сено в переднем скате. Потом за руль Дуськи сел безлошадный шофёр из колонны, а Колька пересел на мотоцикл, в хвост.
Баба Груша вышла провожать. Стояла у бани, с подойником, как всегда. Перекрестила колонну. Дуську, показалось Кольке, опять тщательнее.
Авторота стояла в лесу, в двадцати верстах от Ельни. Мешанина из землянок, шалашей, машин под маскировочными сетями и еловыми лапами, бочек, ящиков, верёвок с бельём. Всё это было аккуратно растыкано под деревьями так, чтобы сверху не видно. У дороги на сосне висела фанерка: «Хоз-во Бельского». Колька прочитал и вспомнил другую фанерку, у другой дороги, в первую ночь.
С запада, со стороны Ельни, ровно, без перерыва погромыхивало. Как будто там, за лесом, всё время кто-то передвигал мебель.
Серёга отцепил жердь, махнул рукой и уехал дальше, в свою часть. Колька остался стоять у Дуськи.
Первым к нему подошёл старшина.
Невысокий, круглый, крепкий, как хорошая репа. Лет сорока. Гимнастёрка на нём сидела, как на самоваре. Ходил он быстро, мелкими шагами, и на ходу успевал смотреть во все стороны сразу. Глаза у него были маленькие, голубые, хозяйские.
– Шмаков, – сказал он. – Старшина роты. Пантелей Лукич. Из пополнения?
– Так точно. Бирюков.
– Бирюков. – Лукич не заглядывал ни в какие бумаги. Он, похоже, всё держал в голове. – По бумаге вас двое. Бирюков и Прохоров. С машиной. Прохоров где?
Колька помолчал.
– Под Семлёвом, – сказал он.
Лукич посмотрел на него. Потом снял пилотку, постоял секунду и надел обратно. Больше про Прохорова он не спрашивал.
– А машина, значит, эта, – сказал он и повернулся к Дуське.
И тут с ним случилось что-то страшное.
Лукич обошёл Дуську кругом. Медленно. Как обходят покойника в гробу, прежде чем закрыть крышку. Остановился у переднего ската, из которого торчали соломинки. Нагнулся. Потрогал. Выпрямился.
– Сено, – сказал он.
– Сено.
– В скате.
– В скате.
Лукич пошёл дальше. Постоял у радиатора, похожего на лоскутное одеяло из заплаток. Посмотрел под мотор, на жестяную латку на поддоне. Постучал по треснувшему стеклу ногтем, и стекло тихо звякнуло. Заглянул в кузов. Посмотрел на дыру в заднем борту, где не хватало доски. Посмотрел на две дырки в крыше кабины, на две свежие, повыше, над дверцей.
Потом снял пилотку опять. Совсем по-другому.
– Товарищ красноармеец, – сказал Лукич проникновенно. – Товарищ Бирюков. Вы мне скажите, как на духу. Зачем вы её сюда привезли?
– Воевать.
– Воевать. – Лукич покачал головой. – Это не машина, товарищ Бирюков. Это гроб на колёсах. На пяти колёсах, прошу заметить. Шестое у вас с сеном. Вы на ней куда воевать собрались? На кладбище?
– Она на ходу будет.
– На ходу. – Лукич надел пилотку. – На запчасти её. Вот что. Радиатор, правда, в решето, его никуда. Колёса ещё поглядим. Мост целый, это хорошо. Кабину на дрова. Кузов на дрова. Мотор…
Он подошёл к мотору и поднял боковину капота. Постоял. Заглянул.
– Мотор, – сказал он другим голосом. – Мотор перебран. Кто перебирал?
– Я.
– Когда?
– Три недели назад. Клапан на третьем притирал.
Лукич опустил боковину. Посмотрел на Кольку ещё раз, внимательнее. Но сказал только:
– Всё равно на запчасти.
И тут он увидел брус.
Брус стоял за кабиной, поперёк кузова, на уровне крыши, прикрученный проволокой и двумя болтами. С гнездом под сошки. А под брусом, под брезентом, лежало что-то длинное.
Лукич откинул брезент.
Под брезентом лежал ДП. Смазанный, чистый, с диском, завёрнутый в промасленную тряпку, как младенец в пелёнку.
Лукич смотрел на него долго.
– Это что? – спросил он наконец очень тихо.
– Пулемёт Дегтярёва, ручной.
– Вижу, что Дегтярёва. Он за кем числится?
– Ни за кем.
– Как это ни за кем?
– Он утоплен, товарищ старшина. При переправе через Днепр. Капитан Жгутов лично видел.
Лукич перевёл взгляд с пулемёта на Кольку. С Кольки на пулемёт. У него шевельнулись губы.
– Утоплен, – повторил он.
– Утоплен.
– А лежит в кузове.
– Всплыл, – сказал Колька.
Лукич молчал очень долго. Колька ждал, что сейчас начнётся. Но ничего не началось. Лукич аккуратно закрыл пулемёт брезентом, расправил складки, подоткнул край. Оглянулся по сторонам. Похлопал по брезенту ладонью, как хлопают по спине верного пса.
– Значит, и я не видел, – сказал он деловито. – Утопленного пулемёта в роте нет. А чего нет, того и отобрать нельзя.
Он посмотрел на Кольку уже совсем по-другому. С интересом. Как купец смотрит на другого купца, который только что сторговал что-то хорошее у него из-под носа.
– Машину всё равно на запчасти, – сказал он. – Но это мы ещё поговорим.
Командир роты пришёл через час. Колька услышал его раньше, чем увидел: кто-то шёл по лесу и разговаривал сам с собой. Потом из-за ёлок вышел худой высокий старший лейтенант лет тридцати, в круглых очках, с блокнотом в руке и карандашом за ухом. Разговаривал он, как выяснилось, не сам с собой, а с ЗИСом, у которого только что заглянул под капот.
– Шмаков, – сказал он, подходя. – У Кузьмина на пятом опять подтекает помпа. Я говорил, что сальник не тот. Ну что тут у нас?
– Пополнение, товарищ старший лейтенант, – сказал Лукич. – Один. С машиной. Машину предлагаю на запчасти.
– Бельский, – сказал старший лейтенант Кольке и протянул руку. Командиры рот Кольке руку до сих пор не протягивали. Рука была узкая, с въевшимся в кожу машинным маслом, которое не отмывалось, видно, годами. – Семён Аркадьевич. Командир роты. До войны главный технолог сборочного на ЗИСе. Вы откуда?
– Бирюков. Из окружения, с колонной капитана Жгутова. До армии тракторист.
– Тракторист, – повторил Бельский без выражения.
Он подошёл к Дуське. И сделал то же, что Лукич: обошёл её кругом. Но совсем иначе. Лукич обходил её, как покойника. Бельский обходил её, как врач обходит больного, которого обязательно вылечит.
Он потрогал сено в скате и хмыкнул. Посмотрел на латки радиатора, долго, наклоняясь близко, почти касаясь очками.
– Паяли лампой?
– Лампой.
– Олово экономили. Правильно. Лишний вес на трубках, пропускать будет хуже. – Он пошёл дальше. Посмотрел на жестяную латку на поддоне. – Консервная банка? И солидол по краю. Остроумно. – Заглянул под капот, на трамблёр, всё ещё обмотанный промасленной тряпкой. Потрогал тряпку. – Зачем это?
– От воды. Брод был.
Бельский кивнул и заглянул в кузов. Увидел трубу от буржуйки, привязанную проволокой к борту. Постоял. Снял очки, протёр, надел.
– А это? – Он показал на трубу.
– Воздухозаборник. Для карбюратора. Когда брод глубокий.
Бельский повернулся и посмотрел на Кольку. Прямо, внимательно, сквозь круглые стёкла. Колька ждал вопроса. Где тракторист научился делать воздухозаборники для бродов. Почему тракторист говорит «воздухозаборник».
Вопроса не было.
Бельский смотрел на него, и Колька видел, как у него за очками что-то быстро прокручивается, как в арифмометре. Потом что-то щёлкнуло, и Бельский кивнул сам себе, будто сошлась цифра.
– Понятно, – сказал он.
И больше ничего не спросил. Ни в тот день, ни потом.
– Шмаков, – сказал Бельский, повернувшись к старшине. – Машину не трогать.
– Товарищ старший лейтенант! – Лукич всплеснул руками. – Радиатор решето! Сено в скате! Масла ни капли! Стекло…
– Я видел. – Бельский посмотрел на Кольку. – Три дня, Бирюков. Если через три дня она пойдёт своим ходом, она ваша. Если нет, Шмаков её разберёт, а вы сядете на то, что он даст. Договорились?
– Договорились.
– Три дня! – простонал Лукич. – Тут три недели!
– Три дня, – сказал Бельский мягко. – Шмаков, дайте ему, что сможете.
– Чего я дам? – Лукич развёл руками. – Чего у меня есть? У меня ничего нет. У меня всё на учёте.
– Шмаков.
– Ну, может, чего и найду, – проворчал Лукич. – Поищу.
Бельский кивнул, снова погрузился в свой блокнот и пошёл обратно в лес, разговаривая по пути с очередной машиной.
– Строгий? – спросил Колька, глядя ему вслед.
Лукич посмотрел на него с удивлением.
– Бельский? Какой он строгий. Он добрый. Это хуже. Строгому хоть соврать можно. А этому врёшь, а он на тебя смотрит через очки и жалеет. – Лукич вздохнул. – Ладно. Пойдём, покажу, где спать. Сено, говорит, в скате. Сено! Я двадцать лет в хозяйстве, а такого не видал.
Равиля Колька услышал раньше, чем увидел. Это было, видимо, в здешних местах правилом.
Он услышал его ещё из землянки, куда Лукич определил его на постой. Снаружи кто-то очень громко, очень быстро и очень весело рассказывал про девушку из Казани. У девушки были косы до пояса, отец-милиционер и привычка кататься на трамвае без билета. Рассказ был длинный, с подробностями, и, судя по хохоту, половина роты его уже слышала, но хотела ещё.
Колька вылез из землянки.
У Дуськи, у его Дуськи, стоял парень и смотрел на мотоцикл.
Мотоцикл стоял рядом с Дуськой, пыльный, трофейный, с коляской и пулемётом на ней. Колька гнал его за колонной своим ходом, в хвосте, пока Дуська ехала на жерди. Две ночи он смотрел на свои локти на руле и думал, что Митяй держал их шире.
Парень смотрел на мотоцикл так, как Колька в другой жизни смотрел на ралли-рейдовые «КамАЗы» в семнадцать лет. Как на женщину, которая не твоя и твоей никогда не будет.
Парень был невысокий, ладный, смуглый, с быстрыми чёрными глазами и улыбкой, которая, похоже, не сходила с его лица вообще никогда. Пилотка на затылке держалась, видимо, чудом.
– Твой? – спросил он, не оборачиваясь.
– Мой.
– Трофей?
– Трофей.
– Семьсот пятьдесят кубиков, – сказал парень благоговейно. – Два цилиндра. Оппозитный. Коляска с приводом? Нет, с приводом у них вроде только новые. Всё равно. Боже мой. – Он обернулся. – Хайруллин. Равиль. Шофёр, пятый взвод, ЗИС номер семнадцать. До войны мотогонщик. «Стена смерти», парк культуры, Казань. Слышал?
– Не слышал.
– Ничего, – великодушно сказал Равиль. – Никто не слышал. Там стена деревянная, круглая, как бочка, и ты по ней на мотоцикле по кругу. Горизонтально. Публика сверху смотрит. Девушки визжат. – Он вздохнул. – Девушки там, брат, лучше всего визжали. Ты Бирюков? Который с сеном?
– С сеном.
– Про тебя уже вся рота знает. Лукич ходил и рассказывал. Говорит, пришёл один, привёз гроб с сеном и пулемёт, который утонул. Лукич второй час ходит, рассказывает. Он тебя уже любит, по-моему. Ты его не бойся.
– Не боюсь.
– Правильно. – Равиль снова повернулся к мотоциклу. – Можно потрогать?
– Трогай.
Равиль потрогал бак. Очень осторожно, одним пальцем. Потом положил ладонь целиком. Потом присел и заглянул под двигатель.
– Три дня, говорят, тебе Бельский дал, – сказал он снизу. – На гроб с сеном.
– Три.
– Тебе резина нужна. Стекло. Масло. Радиатор, наверное, тоже.
– Нужно.
Равиль выпрямился.
– Я знаю место, – сказал он. – Вёрст пятнадцать. Там у разбитого моста машины бросали, ещё в июле, когда наши отходили. Сорок штук. Лукич там всё уже обобрал, конечно. Но не всё. Есть одна полуторка в овраге. Она в овраг свалилась, Лукич туда не полез. Он толстый. – Равиль ухмыльнулся. – А я залез. Посмотрел. Резина целая, два ската. Радиатор целый. Стекло целое. Я Лукичу не сказал. Думал, сам когда-нибудь.
– Почему мне говоришь?
Равиль посмотрел на мотоцикл. Потом на Кольку. Улыбнулся ещё шире, хотя шире было уже некуда.
– А чтоб ты меня туда на нём отвёз, – сказал он.
Выехали утром. Равиль за рулём, Колька в коляске. Так решили, после того как Равиль два раза обошёл вокруг мотоцикла, а на третий раз посмотрел на Кольку такими глазами, что тот молча отдал ему руль.
Равиль ездил, как жил. Быстро, весело, громко и немного слишком. На лесной дороге он разогнался так, что коляска на поворотах отрывалась от земли и Колька висел над колеёй, держась за пулемёт. На прямой Равиль пел. Что-то по-татарски, протяжное, с переливами, и перекрикивал мотор.
– Ты потише! – крикнул Колька.
– Чего?
– Потише, говорю!
– Это тихо, брат! – крикнул Равиль. – Это ещё тихо! Ты меня на стене не видел!
Кладбище машин лежало у реки, у взорванного моста. Колька видел такое уже. Не в этой войне, в другой жизни. На снимках. Здесь было страшнее, потому что не на снимках. Полуторки, ЗИСы, трактора, пушки без замков. Всё раскурочено, раздето, ободрано. Без колёс, без фар, без сидений. Лукич и ему подобные поработали на совесть.
Полуторка в овраге лежала на боку, внизу, у ручья. Склон был крутой, глинистый, заросший крапивой. Колька посмотрел на крапиву и вспомнил поленницу у колодца.
Спускались на верёвке, привязанной к мотоциклу. Внизу работали молча, быстро: немецкая артиллерия время от времени клала снаряды по дороге за мостом, не сильно, но постоянно, как по расписанию. Два ската сняли, свинтили радиатор, выставили стекло целиком, завернув его в Колькину шинель. Вытащили наверх на той же верёвке, по одному.
Равиль сиял.
– Лукич помрёт, – сказал он с наслаждением, привязывая скаты к коляске. – Он же видел этот овраг. Он над ним стоял. Говорит, туда только дурак полезет. Вот и дураки полезли.
– Масла только нет, – сказал Колька.
Масла в картере разбитой полуторки не было ни капли: вытекло, пока она лежала на боку.
Равиль почесал затылок.
– Масло, – сказал он. – Масло у артиллеристов. У них тягачи. Там, за мостом, в лощине, гаубичный дивизион стоит. У них масло есть. Они его, конечно, не дадут.
– Спросим.
– Спроси, – согласился Равиль. – Только они меня знают. Я у них в прошлый раз… – Он замялся. – Ну, в общем, там у них телефонистка есть, Фаина. Она про меня не очень хорошо думает. И командир их тоже.
– Почему?
– Потому что Фаина про меня думает, – объяснил Равиль просто.
В лощине, за мостом, действительно стояли гаубицы. И тягач, трактор «Сталинец», огромный, гусеничный, с открытым капотом. Вокруг тягача стояли трое артиллеристов и тракторист. Тракторист, пожилой, в замасленной шапке, крутил рукоятку пускача. Пускач кашлял и не заводился. Судя по лицам, кашлял он с самого утра.
Колька послушал, как он кашляет. Подошёл. Постоял.
– Магнето, – сказал он.
Тракторист обернулся, злой, потный.
– Чего?
– Магнето у тебя. Искры нету. Контакты, наверное, подгорели.
– А ты кто такой?
– Тракторист, – сказал Колька.
Он соврал это уже столько раз, что впервые почувствовал себя почти правым. «Сталинец» он знал. В клубе был один, с Урала привезённый, и он два года возился с ним по выходным.
Тракторист смотрел на него с сомнением. Потом, видимо, прикинул, что хуже уже не будет, и отступил от пускача.
Контакты действительно подгорели. Колька зачистил их ножом, выставил зазор на глаз, прикрыл крышку. Крутанул. Пускач схватил, затрещал. Тракторист включил главный мотор, и «Сталинец» зарокотал, задрожал, окутался дымом.
Артиллеристы смотрели на Кольку, как на фокусника.
– Масло есть? – спросил Колька у тракториста, перекрикивая мотор.
Тракторист посмотрел на него. Потом на рокочущий «Сталинец». Потом ушёл куда-то за тягач и вернулся с двумя канистрами.
– Автол, – сказал он. – Бери, пока командир не видит.
Равиль, прятавшийся всё это время за кустами у мотоцикла, чтобы не попасться на глаза Фаине, встретил Кольку с канистрами таким взглядом, каким смотрят на святых.
– Ты кто такой вообще? – спросил он.
– Тракторист.
– Тракторист, – повторил Равиль. – Ну да. Конечно.
Обратно ехали медленнее. Скаты на коляске, радиатор между ног у Кольки, стекло в шинели на коленях, две канистры. Равиль даже не пел. Вёл аккуратно, объезжая каждую яму, и только на последней прямой перед ротой не выдержал и дал газу.
У Дуськи он заглушил мотор и посидел. Потом слез, отвязал скаты, отнёс радиатор. Потом вернулся к мотоциклу, постоял рядом, положил руку на бак.
Колька смотрел на него.
Смотрел на мотоцикл. На седло. Вспоминал, как Митяй сидел в этом седле по дороге к Семлёву, широко расставив локти, в пилотке, надвинутой на уши, как кивал встречным бойцам с достоинством. Как он выругался по-немецки и покраснел.
Колька на мотоцикле ездить больше не мог. Он понял это ещё по дороге из Семлёва, когда смотрел на свои локти. Не хотел. Не получалось.
– Забирай, – сказал он.
Равиль обернулся.
– Чего?
– Мотоцикл. Забирай. Твой.
Равиль смотрел на него. Улыбка у него на лице, та, которая никогда не сходила, вдруг сошла. Лицо стало серьёзным и совсем молодым. Мальчишеским.
– Ты чего, брат? – сказал он тихо. – Это же… Ты знаешь, что это такое? Семьсот пятьдесят кубиков.
– Знаю.
– Почему?
Колька пожал плечами.
– Мне на нём ездить некому, – сказал он. И понял, что сказал не то. Но исправлять не стал.
Равиль посмотрел на него ещё. Что-то, видно, понял. Не всё, но что-то. Он был болтун и лихач, но дураком не был.
– Я его беречь буду, – сказал он. – Как свою мать. Слышишь, брат?
– Слышу.
– Нет, ты слышь. Как мать. – Равиль положил руку на сердце. – Я тебе за него что хочешь. Я тебе девушку найду. Самую красивую. В медсанбате, в дивизионном, есть одна, Зоя, у неё глаза…
– Не надо девушку.
– Почему не надо? – поразился Равиль.
Колька не ответил. Он думал о жёлтом флажке, поднятом выше, чем положено. Равиль посмотрел на его лицо и, кажется, опять что-то понял.
– А, – сказал Равиль. – Ну. Ладно. Тогда я тебе так помогу. Руками.
И помогал. Три дня.
Три дня Колька жил под Дуськой, в Дуське и на Дуське.
Скаты поставили на передок, оба. Сенной вытащили, и сено, к ужасу Лукича, отдали лошадям артиллеристов. Радиатор с разбитой машины встал на место Дуськиного лоскутного, но лоскутный Колька не выбросил. Завернул в брезент и спрятал в кузове. Шофёру без запаса нельзя.
Стекло вставляли вдвоём, на резиновом шнуре, которого не было. Шнур Колька нарезал из старой камеры, которую Равиль выпросил у кого-то в третьем взводе. Как выпросил, Равиль не сказал, а Колька не спросил.
Поддон картера сняли, жестяную латку заменили нормальной, из листа, вырезанного из крыла той же полуторки из оврага. Залили автол. Проверили щупом. Всё держало.
Лукич все три дня делал вид, что ему нет до этого дела. Проходил мимо, смотрел, качал головой и уходил. Потом возвращался и снова проходил мимо. На второй день вечером он появился у Дуськи с доской. Новенькой, струганой, покрашенной в защитный цвет. Как раз по размеру заднего борта.
– Нашлась, – сказал он хмуро. – Случайно. Лежала.
Колька взял доску.
– Спасибо, товарищ старшина.
– Не за что. – Лукич помолчал. – Лежала, говорю. Не на учёте. – Он потоптался. – Ты вот что. Ты мне скажи, ты какого года?
– Двадцатого.
– Двадцатого, – повторил Лукич. – Двадцатого! Это ты у меня, выходит, самый молодой в роте. Я смотрю, ты бурчишь, как дед, над машиной своей ходишь, как дед, чурки подкладываешь. А ты сопляк. Самый младший.
Равиль, возившийся в кузове с креплением бруса, высунулся наружу.
– Самый младший? – переспросил он с восторгом. – Серьёзно? А ворчит как мой бабай. Как батя. Ей-богу, как батя.
– Батя, – повторил Лукич и засмеялся мелко, трясясь всем круглым телом. – Батя! Самый молодой, а Батя!
– Батя! – крикнул Равиль в лес, где у соседней машины сидели шофёры. – Слыхали? Бирюков у нас теперь Батя!
Шофёры у соседней машины засмеялись. Кто-то крикнул: «Здорово, Батя!» Кто-то подхватил.
Колька стоял с доской в руках и смотрел на них. На Равиля, высунувшегося из кузова. На Лукича, который трясся от смеха. На шофёров. Лёшка называл его батькой. Гришка называл. Теперь эти.
