Текст книги "Водитель полуторки (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Глава 21
К середине января рота стояла под Можайском.
До города было вёрст двенадцать. В ясные дни его было видно с опушки: белые крыши, колокольня, дымы. В Можайске сидели немцы. Почти каждую ночь над ним что-то горело. Бельский, глядя на зарево, говорил, что это, наверное, склады. Лукич говорил, что это, наверное, аптека. Тогда Бельский замолкал и уходил к себе в баню.
Баня была единственным, что осталось от деревни. Остальное немцы сожгли, уходя. Печи стояли по сугробам, как памятники, с трубами, и на одной трубе всё время сидела ворона и смотрела на роту. Рота жила в немецких землянках. Землянки были хорошие, в три наката, с нарами, с печками из бочек. Лукич обошёл их все, простучал стены, заглянул в каждую печку и объявил, что немец строит правильно, а воюет неправильно.
– Это как? – спросил Равиль.
– Строит, будто на сто лет, – сказал Лукич. – А сидит три недели. Хозяин так не делает.
Рота теперь была большая. Своих машин тринадцать, да шесть «Блицев». Своих было четырнадцать, но у Васьки в декабре клапан всё-таки доконал ЗИС. «Блицы» рота звала Фрицами, всех шестерых. Фриц первый, Фриц второй, и так до шестого. Сели на них молодые, из пополнения, и первую неделю воевали не с немцем, а с немецкой коробкой передач, которая включалась не так, как у ЗИСа, и не туда. Васька пересел на Фрица третьего и ругал его с утра до ночи. По-русски, но так душевно, что Фриц, кажется, понимал.
Дуська стояла среди них с краю. Маленькая, узкая, с высокой кабиной, вся в заплатах и пробоинах. Рядом с «Блицами» она была как дворняга рядом с овчарками. Лохматая, битая, вредная. И своя.
– Батя, – сказал однажды Петька Сазонов, стоя у второго Фрица и глядя на Дуську. – А ты чего на «Блиц» не сядешь? Он же новый. Мотор шесть цилиндров. Сиденье мягкое. Печка.
– А её куда?
Петька подумал.
– Ну… Лукичу. На запчасти.
Колька посмотрел на него. Петька покраснел, сам не зная отчего, и ушёл к своему Фрицу.
По утрам Колька её слушал.
Грел, как всегда. Масло из землянки, кипяток в радиатор, ведро под картер, костёр на листе, прохоровское ведро со снегом рядом. Крутил ручку. Большой палец вдоль. Дуська схватывала со второго раза, бывало, с третьего. Колька становился у радиатора и слушал.
Четыре цилиндра. Ровно. Почти.
Где-то внизу, в глубине мотора, появился новый звук. Тихий, мягкий, будто кто-то стучит пальцем в стену из соседней комнаты. Колька слышал его третью неделю. Шатунный вкладыш, скорее всего. Разбирать надо, а разбирать на морозе под тридцать нечем и негде. Сцепление стало вести. Руль люфтил. Раму после Бородина, после той пушки, повело у задней поперечины, пошла трещина, и Колька стянул её скобой.
С июля. Полгода. Для машины на войне это уже не возраст. Это старость.
– Ничего, – говорил Колька, закрывая капот. – Ничего, родная. До весны дотянем. Весной переберу.
Дуська тарахтела и пускала в мороз сизый дым. Не спорила. Но и не обещала.
Во вторник почтальон привёз письма.
Кольке пришло от матери, рукой Таньки. Ваське от матери. Равилю три, от трёх разных девушек из трёх разных мест, и он читал их по очереди, морща лоб и шевеля губами, чтобы не перепутать, кому что отвечать.
И Лукичу пришло письмо.
Это было событие. За всю войну Лукичу не приходило ни одного. Рота знала про Лукича всё, кроме одного: откуда он и есть ли у него кто. Сам он про это не говорил. Спросят – отшутится.
Лукич взял конверт у почтальона двумя пальцами, как берут чужую вещь. Посмотрел на него. Покраснел. Весь, сразу, от шеи до ушанки. И ушёл с письмом за баню.
– Ого, – сказал Равиль.
– Не лезь, – сказал Колька.
– Я не лезу. Я смотрю.
Смотрел Равиль полчаса. Потом доложил. Лукич за баней прочитал письмо три раза. Сложил, спрятал за пазуху. Постоял. Достал и прочитал в четвёртый. Обратный адрес Равиль разглядел, когда Лукич проходил мимо. Деревня Сухарево. Артель.
К обеду про письмо знала вся рота.
– Товарищ старшина, – сказал Равиль вечером у костра самым невинным голосом, какой у него нашёлся. – А что пишут? Из Сухарева?
Лукич долго смотрел в огонь. Шофёры у костра притихли. Ждали.
– Пишут, тулуп висит, – сказал наконец Лукич. – В сенях. Моль не ест. Смотрят за ним.
– Кто смотрит? – спросил Равиль. – Моль?
– Агафья Семёновна смотрит, – сказал Лукич с достоинством. – Чтоб моль не ела.
Рота легла вповалку. Лукич сидел посреди хохота, красный, как печная заслонка, и смотрел в огонь. И Колька видел, что он не сердится. Ни капли. Сидит и не знает, куда деть лицо.
Потом, когда разошлись, Лукич догнал Кольку у землянки.
– Батя, – сказал он тихо. – Чего ответить-то ей? Я, понимаешь, писать не мастер. Я всё в голове держу. А это в голове не удержишь.
– Напиши, что вернёшься за тулупом.
– Она это и так знает.
– Всё равно напиши. Им надо, чтоб написано было. На бумаге.
Лукич подумал. Кивнул. И пошёл к себе, загребая правым валенком, который так и остался левым.
Шестнадцатого января Бельского вечером вызвали в штаб полка. Вернулся он ночью и сразу прислал за Колькой.
В бане было жарко и тесно. На полке, где раньше парились, лежала карта, придавленная по углам гильзами. У печки на корточках сидел боец. Сержант, молодой, в шинели, прожжённой на полах. Лицо у него было в чёрных пятнах. Отморожено. Он держал кружку с кипятком обеими руками и не пил, просто держал.
– Садитесь, Бирюков, – сказал Бельский.
Колька сел.
– Батальон стрелкового полка, – сказал Бельский. – Позавчера ночью взял деревню. Дятлово. Отсюда вёрст пять. Вот. – Он показал на карте. – Вчера немцы отрезали его сзади. Батальон держится. Патронов нет.
– Совсем?
– Бьются трофейным. Что у немцев взяли. И штыками.
Сержант у печки поднял голову.
– Дорога туда полем, – сказал он хрипло. – Три версты. Вдоль оврага. А над полем высотка. На высотке церковь. В церкви у него пушка и пулемёты. Поле ему видно всё, как стол. Ночью пробовали на санях. Под ракетами. Там лошади остались, в поле.
Он замолчал и стал смотреть в кружку.
– Танков нет, – сказал Бельский. – Танки у соседей. У артиллерии снарядов на церковь нет, бьют по норме. Полк просит машину. Одну. – Он посмотрел на Кольку. – Я не приказываю, Бирюков. Я спрашиваю.
– Когда?
– Нужно было вчера.
– Они к вечеру опять пойдут, – сказал сержант, не поднимая головы. – Им тоже холодно. Им деревня нужна. В избы.
Колька смотрел на карту. Поле. Овраг. Высотка с крестиком. Три версты.
– Сержант, – сказал он. – Там по утрам метёт?
Сержант поднял голову.
– Метёт. Под утро с той стороны ветер. Позёмка. По пояс. Мы по ней и шли.
– До света выйду, – сказал Колька. – Ночью под ракетами, видно, как с санями вышло. А в позёмке он не разглядит. Пока не кончится.
– Возьмите «Блиц», – сказал Бельский. – Он новее. Мотор сильнее.
– Свои подстрелят. Силуэт немецкий. Пока там разберутся, чей «Блиц» и откуда. И тяжёлый он. На снегу сядет. – Колька помолчал. – Она пройдёт.
– Она на ладан дышит, – сказал Бельский. – Я слышал вкладыш.
Колька посмотрел на него. Инженер. Главный технолог. Конечно, слышал.
– На три версты дыхания хватит, – сказал Колька.
Бельский долго смотрел на него поверх очков.
– Понятно, – сказал он.
Дверь бани скрипнула. На пороге стоял Равиль, весь в пару, и по лицу было видно, что стоял он там давно.
– Я с тобой, – сказал он. – На пулемёт.
– У тебя мотовзвод.
– У меня мотовзвод. Вот мотовзвод и сделает так, чтобы на тебя не смотрели. – Равиль шагнул к карте и ткнул пальцем в дальний край поля, в лес напротив высотки. – Вот тут. Шесть мотоциклов по опушке. Шум, треск, стрельба. Церковь будет смотреть туда. Долго, пока не поймёт. Пусть смотрит.
– Не ближе опушки, – сказал Бельский быстро. – Пошумели и назад. Если кто-нибудь…
– Никто, – сказал Равиль. – Они у меня все падать умеют. Петька лучше всех.
Грузили ночью. Лукич грузил сам, с двумя бойцами. Ящики с патронами, по два цинка в каждом. Ящики с гранатами. Молча.
– Сколько возьмёт? – спросил он Кольку.
– Чтоб не села.
Лукич кивнул и перестал грузить раньше, чем Колька сказал хватит. Сам видел. Потом отошёл, вернулся с ведром. Ведро было набито снегом, плотно, до краёв. Поставил его в кузов, к заднему борту, и подпёр ящиком, чтоб не упало.
– Это зачем? – спросил Колька.
– На случай, если займётся.
Колька посмотрел на него.
– Чего смотришь, – сказал Лукич. – Сам учил.
Перед рассветом Колька грел Дуську. Всё как всегда. Масло. Кипяток. Ведро под картер. Потом достал из кармана огрызок мела и подновил на дверце буквы. ДУСЬКА. Буквы стёрлись почти до конца, он обвёл их заново, медленно, как в первый раз после Семлёва.
Потом крутанул ручку.
Дуська схватила с первого раза.
Колька постоял у радиатора, послушал. Четыре. Ровно. И тот, тихий, в соседней комнате. Стучит.
– Ну, родная, – сказал он. – Три версты.
Бельский вышел проводить. В белых валенках с цветочками, в шинели внакидку. Равиль уже сидел на ящике у бруса, за ДП, и возился с дисками. Лукич стоял в стороне, руки в рукава, и смотрел не на Кольку. На Дуську.
– Бирюков, – сказал Бельский.
– Я.
Бельский помолчал.
– Довезите, – сказал он.
Позёмка поднялась, как по заказу, когда только начало сереть.
Колька ждал её на краю леса, заглушив мотор, чтоб не жечь бензин. Сначала потянуло по земле, по насту, лёгким дымком. Потом гуще. Потом снег пошёл через поле низкой белой рекой, по колено, по пояс, шурша, свистя, и поле пропало. Высотка осталась. Церковь торчала над белой рекой, тёмная, с обломанным куполом. А поля не было.
Колька завёл. Включил первую.
С дальнего края, из-за опушки, затрещали мотоциклы. Шесть мотоциклов. Седьмой, Равилев, остался в роте без хозяина. Трещали зло, громко, на всё поле. Потом там застучал немецкий пулемёт, трофейный, с коляски. Потом ещё. Колька видел, как с высотки, из церкви, полетели туда трассы. Красные, ленивые, одна за другой.
– Давай, Петька, – сказал Равиль в кузове. – Давай, кричи громче.
Дуська пошла.
Дорогу Колька не видел. Видел над позёмкой столбы. Старую телеграфную линию, вдоль которой шла дорога. Столбы торчали из белой реки, как вешки, через каждые полсотни шагов. Держись столбов. Держись правее: справа овраг, в нём снег мягче, в нём сядешь. Это как в той жизни, на ночном этапе, когда Геннадьич рядом читал легенду: столб, левый поворот, двести, ровно, камень. Только Геннадьича не было. Был Равиль в кузове. А легенду писали сани.
Потом он увидел лошадей.
Они лежали на дороге и возле, горбами, уже занесённые наполовину. Три. Потом ещё две. Потом сани, опрокинутые, и ещё лошадь, в оглоблях. Колька вёл Дуську между ними, медленно, осторожно, и не смотрел. Смотрел на столбы.
Первая верста прошла в белом. Тихо. Церковь била по опушке.
На второй версте ветер кончился.
Кончился сразу, как кончается бензин. Белая река легла, осела, и поле открылось. Ровное, белое, до самой высотки. А посреди поля стояла маленькая тёмная машина. Одна.
Колька почувствовал это спиной. Как с высотки на него посмотрели.
Первая очередь прошла над кабиной. Вторая ударила по кузову, по доскам. Колька услышал, как Равиль сзади выругался по-татарски и дал в ответ из ДП. По три. По окнам церкви. Далеко, почти без толку. Но там, на высотке, кто-то, может, пригнёт голову.
– Не жги! – крикнул Колька назад. – Диски береги!
– Сам береги! – крикнул Равиль и дал ещё.
Потом ухнула пушка.
Снаряд лёг впереди и левее, шагах в ста. Взметнул снег и землю. Колька не сбавил. Второй лёг сзади, почти там же, где Дуська была полминуты назад.
Вилка.
Колька знал, что такое вилка. Его учили этому давно, в другой жизни, другие люди. Недолёт, перелёт. Третий будет посередине. Там, куда он сейчас едет. Считать надо не до двух. До скольки они там наводят.
Он ударил по тормозам.
Дуська дёрнулась, пошла юзом, встала. Сзади грохнулся о кабину Равиль, заорал. Колька сидел и считал. Раз. Два. Три.
Третий снаряд лёг впереди. Прямо на дорогу. Туда, где был бы радиатор, если бы Колька не встал. Снег и мёрзлая земля полетели в лобовое стекло, застучали по крыше.
Колька бросил сцепление. Дуська рванула, прямо через свежую воронку, через дымящуюся землю, в которой шипел снег. Прошла. Не села.
– Батя! – орал Равиль. – Ты что делаешь⁈
– Езжу!
Четвёртый лёг справа. Близко. Так близко, что Колька оглох. Дуську качнуло, толкнуло вбок. Что-то хлестнуло по капоту, звонко, в нескольких местах сразу. Как горсть гвоздей.
Колька удержал руль. Дуська выпрямилась. Шла.
Потом он почуял бензин.
Из-под капота, из щелей по бокам, полезли языки. Синие сперва, прозрачные, почти не видные на свету. Потом жёлтые. Потом повалил дым.
Колька знал, что случилось, раньше, чем подумал. Осколок перебил бензопровод. Где-то у карбюратора. Бак у полуторки стоит над мотором, в передке кабины, у Кольки перед коленями, и бензин идёт в карбюратор самотёком. Теперь он шёл не в карбюратор. На горячий коллектор.
Под баком, справа, внизу, был краник. Закрыть. Огню станет нечего есть. А мотор на том, что осталось в поплавковой камере, проработает с полминуты и встанет. Посреди поля. Под церковью.
Колька положил руку на краник.
Подержал.
И убрал руку.
До деревни оставалось с версту. Уже видны были плетни, крайние избы, чёрные, горелые, и перед ними, чуть ниже, овраг. Колька знал по карте: овраг из церкви не видно, его закрывает деревня. Если дойти до оврага…
Огонь вылез на капот. Краска на нём вспухла пузырями, почернела. Дым пошёл в щель под лобовым стеклом, в кабину, едкий, жирный, с бензином. Колька закашлялся. Глаза заслезились. Резиновый шнур, на котором держалось стекло, тот самый, из старой камеры, задымился, потёк. Стекло треснуло поперёк, от жара, с тонким звоном.
Колька распахнул дверцу. Встал на подножку, одной ногой, другую оставил на газе. Правил одной рукой. Лицо отвернул от огня, влево, в мороз, и смотрел вперёд из-за кабины, сбоку. Ветер от хода отжимал огонь назад, на стекло, на кабину, и Колька чувствовал, как печёт колено. Там, за приборным щитком, над мотором, был бак.
Равиль колотил кулаком по крыше кабины.
– Батя! Горишь! Батя!
– Знаю! Держись!
Плетни. Крайняя изба. Из-за неё, из снега, кто-то высунулся, серый, и снова пропал. Край оврага.
Мотор чихнул. Раз. Другой. Провода, понял Колька. Сгорели. Мотор кашлянул в последний раз и замолчал.
Стало тихо. Слышно было, как трещит огонь на капоте. Как далеко, за полем, трещат мотоциклы.
Дуська катилась. Сама, без мотора, под горку, к оврагу. Колька держал руль. Край. Она перевалила через край и пошла вниз, по склону, по снегу, всё быстрее, мягко переваливаясь, и Колька вёл её вниз, как ведут с горки санки, и не тормозил, пока не увидел дно. Потом притормозил. Потом ещё.
Дуська встала на дне оврага. Уткнулась носом в сугроб.
Докатилась.
Потом Колька плохо помнил порядок.
Помнил, что первым делом полез под сиденье, в дым, и выдернул оттуда Митяеву сумку. Помнил, как Равиль сорвал с бруса ДП и швырнул в снег, а следом диски. Как Колька схватил из кузова Лукичево ведро со снегом и опрокинул на капот. Снег зашипел, пар ударил в лицо. Огонь присел. На секунду. И поднялся снова, выше, злее.
Колька швырнул в огонь и само ведро.
– Батя! – Равиль уже стоял в кузове, у ящиков. – Патроны!
Они сбрасывали ящики в снег. Колька снизу принимал, Равиль сверху подавал. Потом Колька взвалил ящик на плечо и пошёл вверх по склону. К избам. Там, наверху, у первой избы, был окоп. Колька видел бруствер из снега и чьи-то головы.
Снег по колено. Потом по бёдра. Ящик тянул плечо вниз. Колька шёл, проваливаясь, и считал шаги. Сорок. Пятьдесят. Сзади пыхтел Равиль с другим ящиком. Семьдесят. Бруствер. Колька сбросил ящик в окоп, кому-то в руки, не глядя, и пошёл вниз.
Второй раз. Третий.
На третий раз им навстречу из окопа вылезли люди. Серые, чёрные от копоти, в шинелях, в немецких шинелях поверх своих, в платках, в чём попало. Они поползли вниз по склону, к горящей машине. Молча. Хватали ящики и тащили наверх. По двое. Волоком.
Огонь перешёл в кабину. Колька видел, как занялось сиденье. Как почернела дверца, и мел на ней, буквы, пропали в черноте.
В кузове оставалось ещё три ящика. У самого борта кабины, где уже было жарко так, что снег вокруг Дуськи стаял и стоял лужей.
Колька полез в кузов.
– Батя! – Равиль схватил его за ремень. – Батя, хватит! Всё!
– Три ящика.
– Батя!
Колька вырвался. Подхватил ящик, бросил через борт. Второй. Жар бил в спину, в затылок, пахло палёной шерстью. Его ушанкой. Он потянулся за третьим.
Равиль сдёрнул его с кузова за ремень, двумя руками, и они оба покатились в снег.
– Бежим!
Они бежали вверх по склону, проваливаясь. Колька оглянулся один раз. Дуська стояла на дне оврага вся в огне, от радиатора до заднего борта. Огонь гудел ровно, сильно, как мотор на полном газу.
Бак ухнул, когда они были уже у бруствера.
Не взрыв. Глухой, тяжёлый вздох. Огонь поднялся над оврагом столбом, выше края, выше изб, и по этому столбу из церкви сразу ударил пулемёт. Далеко, в пустое. В кузове затрещало. Сухо, часто, весело, будто горох на сковородке. Последний ящик. Патроны рвались в огне по одному и летели куда попало.
Колька лежал за бруствером, в снегу, и смотрел.
Комбатом в батальоне был лейтенант. Совсем мальчишка, с щетиной, которая не росла, а только обозначалась. Комбат, потому что старше в батальоне никого не осталось. Он сидел на дне окопа и вскрывал ящик штыком. Вскрыл. Вспорол цинк. Стал раздавать обоймы горстями, прямо в подставленные руки.
Потом поднял голову и посмотрел на Кольку.
– Ты один?
– Вдвоём.
Лейтенант посмотрел на Равиля. На ДП, который Равиль тащил за собой по снегу, как собаку на поводке. Потом на столб дыма над оврагом.
– Мы видели, – сказал он. – Всё поле видели. Думали – всё. Сейчас встанет. А она горит и едет.
– Доехала, – сказал Колька.
Немцы пошли через час. С той стороны деревни, от леса. Цепью, по снегу, медленно, без танков. Их было немного. Батальона было меньше.
Колька лежал у пролома в плетне с ДП. Равиль подавал диски. Немцы дошли до середины огородов, и тут батальон ударил. Из всех окопов, из всех изб, из-за каждой печи. Патронами, которых вчера не было. Колька бил по три и видел, как цепь легла. Как полежала в снегу, на морозе. Как поползла назад, к лесу.
Лейтенант сидел в окопе рядом и смеялся. Тихо, глупо, не останавливаясь.
– Патроны, – сказал он. – Надо же. Патроны.
К вечеру с тыла, со стороны поля, пришли лыжники. Батальон, в белых халатах. С ними два танка. Они прошли по той же дороге, мимо тех же лошадей, и церковь по ним стреляла, но уже не так. Потом замолчала. Кто-то до неё добрался.
Кольцо было разорвано.
Мотоциклы Равиля вернулись в роту все шесть. Это Колька узнал потом. Петька Сазонов дважды летал через руль в сугроб, оба раза вставал и ехал дальше. Потом всю неделю рассказывал, что это он отвлекал церковь, и никто не спорил.
Ночью Колька спустился в овраг.
Огонь давно погас. Дуська стояла на дне, в чёрной проталине, в которой снег стаял до земли, а потом земля замёрзла снова. Скатов не было. Она стояла на голых ободах, осев набок. Кабина чёрная, пустая, внутри одни пружины от сиденья. Капот распахнут, будто она открыла рот. Остатки стекла оплыли по краям рамы и застыли каплями. Кузова не было, только рама, обгорелые поперечины и брус за кабиной. Брус уцелел, обуглился по краю, и в гнезде под сошки ещё лежал снег.
На дверце не было ничего. Чернота.
Колька постоял. Потом сел в снег у переднего колеса. Как в Семлёве, в августе, где у переднего колеса Митяй сказал своё последнее «Андреич».
Посидел.
– Прости, родная, – сказал он.
Помолчал.
– Довезла ведь.
Сзади захрустел снег. Равиль спустился, сел рядом. Долго ничего не говорил, что для Равиля было подвигом. Потом достал кисет, свернул две самокрутки. Одну отдал Кольке. Прикурили от одной спички.
– Я под ней спал, – сказал Равиль. – Помнишь? В августе. Кузьмин храпел, а я под неё. Ты ругался.
– Помню.
– Хорошо под ней спалось, – сказал Равиль. – Тепло. Маслом пахнет. Как у нас в Казани, в мастерской под стеной.
Он замолчал. Затянулся.
– Батя. Она ведь сама дошла. Мотор встал, а она всё равно. Под горку.
– Сама, – сказал Колька.
Они докурили. Потом Колька встал, подошёл к кабине и полез внутрь, в черноту, в пружины. Шарил долго. Под сиденьем, там, где было сиденье, нащупал железо. Длинное, гнутое, ещё тёплое в глубине, под пеплом.
Заводная ручка.
Колька вытащил её. Обтёр рукавом. Ручка была чёрная, в окалине. Тот конец, за который он полгода брался каждое утро, большим пальцем вдоль, остался гладким.
Он забрал ручку с собой.
Лукич приехал утром. На втором Фрице, с Петькой за рулём и с двумя бойцами. С ключами, с ломом, с зубилом, с ведром солидола.
Он вылез из кабины, встал на краю оврага и посмотрел вниз. Долго. Колька стоял рядом. Лукич не сказал ему ни слова. Даже не посмотрел.
Потом спустился и стал работать.
Снимал он всё. Быстро, умело, молча. Обода. Рессоры. Задний мост, почерневший, но целый. Коробку передач. Руль. Фару, одну, правую, которая уцелела, только стекло лопнуло. Брус из-за кабины: брус Лукич обстучал со всех сторон, покачал головой и всё равно велел нести в машину.
Из-под рамы, из пепла, вытащил трос. Митяев. Стальной, чёрный от огня, с петлёй, замотанной проволокой. Проволока сгорела, петля держалась. Лукич смотал трос в кольцо, аккуратно, как верёвку для белья, и положил в кузов «Блица» отдельно, поверх всего.
Нашёл трубу от буржуйки. Шноркель. Лукич подержал его в руках, повертел.
– В новую, – сказал он бойцам. – Батя поставит.
Нашёл домкрат. Винтовой, полуторочный, обгорелый. Покрутил винт. Винт шёл.
– Ты его не любил, – сказал Лукич. Первое, что он сказал Кольке за утро. – Всё чурбаки подкладывал.
– Не любил.
– Всё равно возьмём, – сказал Лукич. – Шофёру без запаса нельзя.
К полудню от Дуськи осталась рама. Чёрная, голая, на снегу, в проталине. И кабина. Кабину не снять.
Лукич отдал ключ бойцу. Вытер руки о снег. Выпрямился. Снял ушанку.
Постоял так над рамой. Колька стоял рядом. Бойцы и Петька наверху, у «Блица», тоже стояли и тоже без шапок, хотя никто им не велел.
Потом Лукич надел ушанку. Полез за пазуху. Туда, где у него лежало письмо из Сухарева. Достал что-то маленькое. Протянул Кольке, не глядя.
Колышек. Ольховый. Чёрный, разбухший, с расплющенным от ладони концом.
– Из бочки вынул, – сказал Лукич. – В декабре, когда сливали. Думал, выбросишь. – Он помолчал. – А ты не выбросишь.
Колька взял колышек. Подержал на ладони. Потом положил в карман галифе. К мылу в газете. К карандашу Мухина.
Лукич повернулся и пошёл вверх по склону, к «Блицу». Не оглядываясь. Загребая правым валенком. Поднялся, залез в кузов, к запчастям, и сел там спиной к оврагу.
Назад Колька ехал в кабине второго Фрица. Рядом с Петькой.
Петька вёл плохо. Скрежетал немецкой коробкой, дёргал, газовал не вовремя, на подъёме заглох. Колька сидел и молчал. Руки у него сами тянулись к рычагу, и он их не пускал.
Первый раз с июля он ехал не за рулём.
На коленях у него лежала заводная ручка. Он держал её обеими руками.
– Батя, – сказал Петька, не отрывая глаз от дороги. – А новую-то машину тебе дадут?
– Дадут.
– А какую?
Колька посмотрел в окно. На поле, на столбы, на лошадей под снегом. На церковь на высотке, в которой теперь было тихо. На дымы Можайска за лесом, совсем близко.
– Какую дадут, – сказал он.
Сзади, в кузове, на запчастях, сидел Лукич. Там, у оврага, он сидел к нему спиной. Теперь сидел лицом. И смотрел назад, туда, где за полем давно уже ничего не было видно.
