Текст книги "Игры Ариев. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Ее слова попали в цель. Она была права – если штурм удастся, и я останусь жив, меня будут считать воплощением бесчестья.

– Мне все равно, – я пожал плечами. – Главное – все будут меня бояться. Бояться так, как боятся твоего дядю. Страх – это инструмент власти, не менее эффективный, чем всенародная любовь или уважение.

Веслава задумалась, ее взгляд потерял фокус, устремившись куда-то вдаль. Она обдумывала мои слова, взвешивала все за и против, просчитывала последствия. Я знал, что она рассматривает не только военную сторону вопроса, но и политическую. Союз со мной после такого поступка мог как возвысить ее, так и уничтожить.

– Если Тульский знает об убийстве парламентеров, он зарубит тебя, как только ты перейдешь мост над рвом! – наконец сказала она, и в ее голосе прозвучала искренняя тревога. – Ты даже не успеешь выхватить меч!

– Во-первых, он ничего не знает – мы полностью окружили Крепость, – терпеливо пояснил я. – Ни один разведчик не прорвался через наше кольцо. Во-вторых, у меня уже семь рун, и убить меня будет довольно сложно даже для Тульского. Он силен, но не настолько, чтобы справиться с семирунником в ближнем бою.

Я поднял правое запястье, демонстрируя семь ярко светящихся рун. Они пульсировали ровным неоновым светом, источая Силу, которая была почти осязаемой. Седьмая руна, полученная всего несколько дней назад, все еще казалась чужеродной, словно живое существо, внедрившееся под кожу.

– Руны не спасли тех озверевших идиотов, которые вырезали всех кадетов своей крепости – вы взяли их числом, – парировала Новгородская, скрестив руки на груди. – А ты мне нужен живым, Олег. Живым и невредимым, а не изрубленным в куски!

В ее словах прозвучало что-то большее, чем простая забота о союзнике. Веслава рассматривала меня не только как на политический инструмент или военного партнера, но и как человека, судьба которого ей небезразлична.

– Я пойду на риск и подам тебе эту удову Крепость на блюдечке с голубой каемочкой! – решительно заявил я, делая шаг вперед и глядя ей прямо в глаза. – А ты примешь два моих условия, над которыми обещала подумать!

Веслава усмехнулась и сделала шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до минимума. Она была настолько близко, что я чувствовал в октябрьской тепло ее дыхания и легкий аромат полевых трав, исходивший от ее волос.

– Ты смеешь ставить мне ультиматум? – с усмешкой спросила Веслава, взяла меня за подбородок и посмотрела прямо в глаза.

Ее пальцы были теплыми и нежными, но в то же время сильными. Прикосновение было интимным, почти собственническим – она заявляла на меня права и демонстрировала свою власть. Я не отстранился, демонстрируя, что не боюсь ее и не собираюсь отступать.

– Нет, – спокойно ответил я. – Всего лишь напоминаю про еще не утвержденные пункты нашего договора…

– Ты тоже обещал подумать над ключевым его пунктом и своего окончательного решения все еще не озвучил, – парировала Веслава, и нежно провела ладонью по моей щеке. – Так что мы квиты, княжич Псковский!

Ключевой пункт. Брак с Веславой Новгородской. Политический союз, который должен был связать ведущие Рода Империи, объединить силы и дать нам обоим преимущество в борьбе за власть. Брак по расчету, без любви и привязанности – сделка, выгодная обеим сторонам. Я оттягивал ответ, надеясь, что каким-то чудом смогу избежать этого. Надеясь, что найду другой выход.

Но надежды рушились одна за другой. Лада была далеко, в Крепости врага, и каждый день, проведенный в разлуке, отдалял нас друг от друга все больше. А Веслава была здесь, рядом, реальная, живая, готовая помочь в осуществлении моего обета мести.

Напряженная пауза прервалась внезапно и грубо.

– Княжна Веслава! – раздался громкий голос Всеграда Искорского из-за деревьев.

Мгновением позже он появился перед нами вместе с безоружным и изрядно избитым кадетом. Парень был грязен, с всклокоченными волосами и синяком под глазом. Одежда его была порвана, на щеке красовалась свежая ссадина, а руки были связаны за спиной. Он держал голову опущенной, пряча взгляд.

– Разведчика Тульского поймали! – продолжил Всеград, подталкивая пленника вперед. – Точнее, он сам сдался в плен нашим дозорным. Сказал, что должен кое-что сообщить князю Псковскому…

Веслава отпустила мой подбородок и резко обернулась к Всеграду. Ее лицо мгновенно стало холодным, строгим – маска апостольной княжны вернулась на место.

– Он может поведать нечто важное? – с нескрываемой угрозой спросила Веслава, окидывая Всеграда взглядом, от которого тот поежился. – Настолько важное, что ты прервал мой разговор с Апостольным Князем Псковским?

Всеград бросил на меня быстрый, нервный взгляд, словно ища поддержки.

– Нет, княжна, но… Это необходимо знать Бешеному… – Всеград запнулся, осознав, что ляпнул, и поспешно поправился. – Князю Псковскому…

Бешеный. Так меня называли теперь даже командиры – не по имени, не по титулу, а по прозвищу, отражающему то, кем я стал в их глазах. Безумцем, способным на любую жестокость. Чудовищем, нарушившим все священные традиции. Псом, которого нужно держать на цепи или убить.

– Говори! – приказал Всеград пленнику, приложив его кулаком по спине так, что тот согнулся от боли.

Парень медленно поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах читался страх – глубокий, первобытный страх, заставляющий людей дрожать и заикаться. Он уже знал, что я сделал с парламентерами. И боялся, что его ждет та же участь.

– Дай слово апостольного князя, что не убьешь! – промямлил парень, опустив взгляд и сглотнув комок в горле.

– Даю слово – я не убью тебя, что бы ты ни сказал, – нетерпеливо произнес я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжималось от предчувствия беды.

Слово князя. Священная клятва, которую нельзя нарушать. Я дал ее легко, почти не задумываясь, движимый желанием услышать правду как можно скорее. Движимый страхом перед тем, что эта правда может оказаться хуже любой лжи.

– Тульский послал меня, чтобы я передал тебе, что Княжна Волховская… – торопливо заговорил пленник, спотыкаясь на каждой фразе. – Лада… Она с Тульским… Уже месяц… Лечила его после ранения, они все время были рядом, и… Они любят друг друга, княжич…

Мир перевернулся. Земля ушла из-под ног, небо завертелось над головой, а сердце пропустило удар. Я услышал эти слова, но мозг отказывался их принимать, отвергая как ложь, как бред, как чудовищную клевету. Лада с Тульским? Уже месяц?

Нет. Это невозможно. Это неправда. Лада любила меня. Она говорила, что любит. Клялась, что будет ждать. Обещала, что мы будем вместе после Игр. Она не могла. Не могла предать меня. Не могла отдаться другому. Не моя Лада. Не та девушка, ради которой я был готов на все.

Но парень не врал. Я видел это по его лицу, слышал по дрожи в голосе, чувствовал, благодаря рунам на запястье. Он говорил правду. Ужасную, разрывающую душу правду, от которой хотелось кричать и бить кулаками в удовы стены Крепости до тех пор, пока костяшки пальцев не превратятся в кровавое месиво.

Неужели у князя Псковского, моего биологического отца, и моей матери на Играх случилось что-то похожее? Неужели она тоже изменила Псковскому с князем Изборским, а он узнал об этом так же – из чужих уст, стоя посреди лагеря, окруженный свидетелями его унижения? Неужели Псковский смертельно ненавидел моего отца, потому что он был живым напоминанием о предательстве, о боли, о том, как любимая женщина может разбить твое сердце?

Арии не плачут. Это первое правило, которому нас учат с детства. Мужчина не показывает слабость, не проливает слез, не демонстрирует боль. Он принимает удары судьбы с каменным лицом, сжимает зубы и идет дальше.

Я взял себя в руки, собрал всю волю в кулак и стиснул челюсти до зубовного скрежета. Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, разрывая кожу. Я чувствовал, как теплая кровь течет между пальцев, но боль была далекой и слабой – ничем по сравнению с той болью, что разрывала грудь изнутри.

Лада. Моя Лада. Девчонка, ради которой я был готов убивать, умирать и предавать. Девушка, которая стала моим светом во тьме Игр, моим якорем, удерживающим от полного безумия. Она полюбила Тульскому. Спала с ним. Стонала в его объятиях. Целовала его. Шептала ему те же слова, что когда-то шептала мне.

Я повернулся к Веславе. Она смотрела на меня с состраданием и пониманием того, что мой выбор только что стал намного проще. Теперь у меня не было причин отказываться от брака с ней. Теперь Лада стала для меня никем – просто еще одной девушкой, с которой я когда-то был близок.

В глазах Новгородской я не увидел даже намека на злорадство или торжество. Веслава наверняка знала, каково это – когда тебя предают, когда-то, во что ты верил, рушится на глазах. Она была апостольницей, представительницей одного из самых могущественных Родов, но она оставалась человеком. И как человек, разделяла мою боль.

– Я согласен, – твердо сказал я княжне Новгородской, глядя ей прямо в глаза. – Я принимаю ключевое условие нашего договора! Я возьму тебя в жены, объединю наши Рода, стану твоим супругом и союзником!

Я принял решение за мгновение. Решение, от которого месяц уклонялся, к которому шел через кровь и смерти. Брак с Веславой Новгородской. Политический союз, который должен был стать моей платой за возможность отомстить. И одновременно – окончательным разрывом с прошлым, с теми иллюзиями, которые еще держали меня.

Лада выбрала Тульского. Предала меня, предала нашу любовь, предала все, что мы пережили вместе. И я отвечу ей тем же – предам ее память, выброшу из сердца, забуду, как забывают страшный сон после пробуждения. Она больше не существует для меня.

Веслава кивнула, принимая мое решение без комментариев. Она понимала, что сейчас не время для обсуждения подробностей, не время для объяснений. Я принял ее условие, и этого было достаточно. Все остальное можно будет решить позже, когда буря утихнет, когда боль притупится, когда я смогу снова думать ясно.

А пока мне нужно было делать то, что я умел лучше всего – сражаться. Готовиться к штурму Крепости. Исполнять свой план, каким бы безумным он ни казался. Пойти к Тульскому и посмотреть ему в глаза. Убить человека, который украл у меня единственное, что еще связывало меня с прошлой жизнью.

Когда я отключу Рунный Купол, и наша армия ворвется в Крепость, я найду Ладу. Найду и спрошу – почему. Почему она выбрала его, а не меня. Почему предала то, что было между нами. Почему разбила мое сердце на куски, которые, кажется, уже никогда не соберутся обратно.

Я посмотрел на пленника – парень стоял, сгорбившись, избегая моего взгляда. Он лишь выполнил приказ командира. Он заслужил жизнь, обещанную ему моим княжеским словом.

– Отведите его к остальным пленным, – приказал я Всеграду, и мой голос прозвучал ровно, будто только что я услышал известие о погоде, а не о собственной разрушенной жизни. – Накормите и дайте воды. Он выполнил свой долг.

Всеград кивнул и увел пленника. А я остался наедине с Веславой, и между нами повисла тишина, давящая тяжестью невысказанных слов. Княжна смотрела на меня, ожидая, что я скажу что-то еще, но я молчал. Что я мог сказать? Что сердце разбито, а душа кровоточит? Что мир потерял все краски, превратившись в серую пустыню?

Арии не плачут. Мы сжимаем зубы, стискиваем кулаки и идем дальше. Потому что на Играх Ариев нет времени для слез. Есть время лишь для сражений, тяжелых решений и боли, которую нужно превратить в ярость и направить на врага.

Глава 8
Штурм

Небо было не по октябрьски насыщенно-синим. На его фоне мерцающий Рунный Купол Крепости Тульского казался бледным – голубоватая полусфера, окутывающая древние стены, выглядела почти прозрачной в ярком свете солнца. Сегодня, когда мы собирались пролить реки крови, небо словно насмехалось над нами своей неуместной красотой.

Я, Всеслав Кудский и Тихомир Зубцовский выступили в роли парламентариев. Мы стояли перед воротами Крепости Тульского с белыми флагами в руках уже больше часа, и время тянулось мучительно медленно, словно густая смола. Древки флагов врезались в ладони, ноги затекли от неподвижного стояния на одном месте, а солнце, несмотря на октябрьскую прохладу, нещадно припекало непокрытые головы.

Все наше воинство стояло далеко позади – под покровом леса, скрытое от глаз наблюдателей со стен. Четыреста с лишним кадетов ждали сигнала, сжимая в руках оружие и молясь Единому. Они не знали моего плана во всех деталях – знали лишь, что должны быть готовы атаковать, как только Рунный Купол погаснет. Если погаснет. Если мой безумный замысел сработает.

Переговоры мне были не нужны – это была лишь ширма, прикрытие для истинной цели. Моим замыслом было попасть внутрь Крепости любой ценой, проникнуть за эти древние стены, которые могли выдержать долгие месяцы осады. Мой план по ее взятию смахивал на авантюру чистой воды, на отчаянную безрассудную попытку, которую отверг бы любой здравомыслящий полководец. Но шансы его реализовать были ненулевыми.

Лобовой штурм древней твердыни был возможен только в случае полного исчерпания запаса Силы в Рунном Камне, питающем защитный Купол. Но когда это произойдет – через неделю, через месяц, через год? Никто не знал. И даже если дождаться – штурм был бы сопряжен с огромными, чудовищными жертвами. А его успех был под большим вопросом даже с учетом нашего численного преимущества.

Реальной альтернативой могла быть лишь длительная осада, растянувшаяся на недели или даже месяцы. Но в этом случае и наше воинство, и защитники Крепости оказались бы примерно в равном положении – припасы подходили к концу и у нас, и у них. Голод не выбирает сторону, он убивает всех одинаково беспощадно.

На предательство защитников Крепости мы тоже не надеялись. Тульский пользовался поддержкой большинства кадетов своей команды. Он был харизматичным лидером, умеющим вести за собой людей. Был жестоким, но справедливым командиром, которого боялись. Поэтому оставался только один путь – коварство. Коварство и обман, оружие отчаявшихся и безумцев. Оружие тех, кому нечего терять.

Сегодняшний день мог оказаться последним для меня и моих спутников. Но мы шли на риск сознательно, с открытыми глазами. Всеслав, стоящий справа от меня, знал, на что соглашается. Тихомир, замерший слева, тоже понимал, что может не пережить этот день. Арии не признаются в страхе перед смертью. Они просто принимают ее как данность и идут вперед.

Тульский тянул с ответом, и каждая минута ожидания давила на плечи невидимым грузом. Он наверняка подозревал какой-то подвох с нашей стороны – было бы странно, если бы не подозревал. Ярослав был умен, расчетлив, осторожен. Он не дожил бы до шестой руны, будь иначе.

На его месте я вряд ли открыл бы ворота перед врагом, пришедшим под белым флагом. Но Ярослав – не я. В этом была его слабость, его ахиллесова пята. Он не мог устоять перед соблазном лично увидеть мое унижение, не мог отказать себе в удовольствии торжествующе улыбнуться, глядя мне в глаза. Он хотел насладиться моментом победы – победы над человеком, который когда-то был равным ему, а теперь пришел к нему с белым флагом в руках. И он откроет ворота. В этом я был уверен так же, как в том, что солнце завтра взойдет на востоке. Гордыня Тульского перевешивала его осторожность.

– Я скоро в землю врасту, а этот удов белый флаг будет мне сниться в кошмарах до конца моих дней, – проворчал Кудский, переминаясь с ноги на ногу.

Он был раздражен, а в интонациях сквозило нетерпение, готовое вот-вот выплеснуться наружу. Всеслав никогда не умел ждать – это было не в его природе. Он был создан для действия, для стремительных атак и молниеносных решений, а не для мучительного стояния под стенами вражеской крепости с дурацким белым флагом в руках.

– Тебе так сильно не терпится умереть? – удивленно спросил Тихомир и криво усмехнулся. – Цени каждое мгновение, уже скоро…

– Если будем действовать по плану, то никто не умрет, – перебил его я, хотя не особо верил, что все пройдет без запинки. – Не должен умереть…

Купол погас внезапно, словно кто-то вынул батарейку из корпуса детской игрушки. Над воротами появился силуэт с белым флагом в руках – темная фигура на фоне ясного неба, четко очерченная солнечным светом. Тульский решил принять нас внутри Крепости. Мой расчет оказался верным.

– Идемте! – решительно сказал я, и мы ступили на скрипучие доски моста через ров.

Я шел первым, и ощущал напряжение следующих за мной спутников. Их страх пульсировал в воздухе, смешиваясь с моим собственным. Каждый шаг приближал нас к точке невозврата. Каждый шаг мог оказаться последним на свободе – или последним в жизни.

Купол за нашими спинами вновь вспыхнул – голубоватое сияние снова окутало Крепость, отрезав путь к отступлению. Ворота приоткрылись, заскрипев несмазанными петлями, и мы вошли во внешний двор. Перед нами простирался коридор, образованный двумя шеренгами вооруженных кадетов.

Они стояли молча, с обнаженными мечами в руках, провожая нас настороженными взглядами исподлобья. Их лица были напряжены, челюсти сжаты, руки крепко сжимали рукояти. Коридор протянулся до ворот в основании центральной башни, ведущих во внутренний двор – живой туннель из стали и плоти.

Ворота за спиной закрылись с глухим ударом. Теперь оказаться снаружи мы могли лишь по воле Тульского – или в результате успешного штурма. Других вариантов не существовало. Мы были в ловушке, в каменном мешке, окруженные врагами, многие из которых с удовольствием перерезали бы нам глотки.

Переговорщики неприкосновенны – эта истина запечатлена на подкорке любого ария с раннего детства, впитана с молоком матери, вбита в сознание тысячами повторений наставниками. Белый флаг – священный символ, защищающий лучше любой брони, лучше любой Руны. Убить парламентария – значит навлечь на себя проклятие богов и презрение людей, стать изгоем, которого не примет ни один Род.

Но я сам прошел по грани, почти нарушив эту древнюю традицию. А Тульский – такой же бешеный пес, как и я. Такой же безумец, готовый на все ради достижения своих целей. Если вопреки уверениям наших разведчиков он знает о том, что я сделал с переговорщиками, нам не жить. Он зарубит нас, не моргнув глазом, и будет в своем праве. А если догадывается, что я собираюсь спровоцировать его на бой и прикончить, то убьет с особой жестокостью.

Мы шли через строй кадетов, и я с удивлением обнаружил, что в их глазах нет открытой враждебности. Да и откуда ей взяться – ведь для них я был всего лишь перебежчиком, предателем, покинувшим свою команду. Они провожали меня взглядами, полными презрения и молчаливого осуждения, как смотрят на бродячую собаку, забредшую на чужой двор.

Внутренний двор Крепости был заполнен до отказа. Почти все защитники Крепости стояли плечом к плечу, образуя плотную толпу. Их лица сливались в единую массу – серьезные, напряженные, выжидающие. Десятки пар глаз следили за каждым нашим шагом, ловили каждое движение, готовые к любому развитию событий.

Мне хотелось отыскать взглядом Ладу – мое сердце рвалось к ней, несмотря на предательство, несмотря на боль, несмотря на все, что произошло. Но я не отрываясь смотрел на Тульского, стоящего в центре толпы как князь во главе свиты. Потому что боялся. Боялся, что, увидев Ладу, потеряю контроль над собой, над своей яростью, над жаждой крови, что клокотала в груди.

Ярослав смотрел на меня и улыбался – той самой улыбкой превосходства, которую я так хорошо знал. Улыбкой победителя, наслаждающегося унижением побежденного. Он выглядел хорошо – видимо, бессонница отступила, черные круги под глазами исчезли, щеки налились здоровым румянцем. Он снова стал тем красавцем, каким был до смерти Бояны, – высоким, статным, с правильными чертами лица и живым блеском в глазах. Лада вылечила не только его тело, но и душу. Эта мысль обожгла меня ядом ревности и ненависти, заставив стиснуть зубы до боли в челюстях.

– Блудный сын вернулся, – медленно произнес Тульский и криво улыбнулся, растягивая слова, смакуя каждый слог.

– Вернулся, чтобы предложить тебе подписать капитуляцию! – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно.

– Князь Псковский – прирожденный дипломат! – громко сказал Ярослав, обращаясь к командирам, стоящим за его спиной. – Истинный апостольник! Пришел просить о милости, размахивая белым флагом, но ставит ультиматум!

Слова Ярослава были пропитаны сарказмом и торжеством, как мед пропитан сладостью. Он небрежно махнул левой рукой и продемонстрировал, что на его запястье по-прежнему мерцали шесть рун. Все еще шесть – яркие, пульсирующие светом символы силы. И это давало мне шанс исполнить задуманное.

Свое запястье я не показывал, скрывая его под длинным рукавом свободной рубахи. Почувствовать лишнюю руну по силе ауры было практически невозможно. Седьмая руна была моим козырем, моим тайным оружием, спрятанным в рукаве подобно кинжалу убийцы.

– Апостольник, – я кивнул, соглашаясь с его словами и принимая насмешку с видимым спокойствием. – В отличие от тебя. И потому стою перед тобой внутри крепостных стен, а не ты передо мной – снаружи!

Это была слабая колкость, почти детская, но она попала в цель. Лицо Тульского на мгновение дрогнуло – мышцы напряглись, улыбка на секунду застыла. Он не ожидал, что я буду огрызаться.

– Слабенько, не впечатлил! – Ярослав вскинул бровь, восстанавливая самообладание. – Попробуй еще раз! Может, получится что-то более остроумное? Ты же всегда прекрасно владел языком – девушки не дадут соврать⁈

– Прими решение о капитуляции, и ты сохранишь жизнь десяткам кадетов, – я равнодушно пожал плечами, пропустив его грязный намек мимо ушей. – Свою ты в любом случае уже потерял!

Эти слова я произнес спокойно, почти безразлично, но в них была скрыта угроза – прямая и недвусмысленная, как острие меча, направленное в горло. Тульский воспринял ее, и его глаза сузились. Веселость исчезла с его лица, сменившись холодной настороженностью хищника, почуявшего опасность.

– Ты мне угрожаешь? – глаза Ярослава сверкнули, и он положил руку на гарду меча. – Сейчас твоя жизнь полностью зависит от моего доброго расположения духа, и я советую тебе его не нарушать! Одно мое слово – и тебя разорвут на куски прямо здесь, у всех на глазах!

Его голос стал холодным, опасным, как лед на горной реке – красивый на вид, но смертельно коварный. Он был готов убить меня прямо здесь, посреди двора, на глазах у десятков свидетелей. Такой же бешеный пес, как и я.

– В случае сдачи Крепости княжна Новгородская сохранит жизнь всем кадетам! – громко сказал я, чтобы услышало большинство стоящих вокруг парней и девчонок. Мой голос разнесся над толпой, заставив многих прислушаться. – Кроме нескольких человек…

Последнюю фразу я произнес тихо, почти себе под нос, и она утонула в шуме голосов. Но Тульский услышал – его лицо исказилось от гнева, скулы заострились, а ноздри хищно раздулись.

– У меня есть встречное предложение! – ответил он, справившись с собой и снова натянув маску спокойствия. – Если ты откажешься от статуса переговорщика и сдашься, то я сохраню жизнь тебе!

– Княжна Новгородская… – начал Тихомир, делая шаг вперед, но Тульский его резко прервал.

– Я не с тобой переговоры веду, мальчик! – он мерзко улыбнулся, окидывая Зубцовского презрительным взглядом с головы до ног. – А с апостольным князем! Помолчи, пока старшие разговаривают! Знай свое место!

Тихомир побагровел от оскорбления, но промолчал, сжав зубы так, что желваки заходили на скулах. Его рука непроизвольно дернулась к мечу, но я едва заметно покачал головой – не время. Еще не время.

Удивительно, но, предложив мне сложить белый флаг, Тульский сам, того не понимая, дал мне шанс реализовать свой план. Он широко открыл дверь, в которую я собирался скользнуть, как вор. И я бросился вперед, как почуявшая кровь гончая.

– Я откажусь от статуса, если ты сделаешь то же самое! – ответил я, и мой голос зазвенел от едва сдерживаемого возбуждения, от предвкушения того, что должно было произойти. – И мы закончим начатый бой прилюдно! Здесь и сейчас! Ты и я, один на один!

Воцарилась тишина – такая плотная и осязаемая, что, казалось, ее можно потрогать ее руками. Сотни пар глаз смотрели на нас – на двух врагов, стоящих друг напротив друга посреди каменного двора. Тульский молчал, пристально глядя на меня. Он не мог отказаться от вызова – не при всех, не перед своими людьми. Это было бы признанием трусости, пятном на его чести, которое не смыть никакими победами.

– Ты предлагаешь сразиться за самку? – процедил он сквозь зубы и демонстративно сплюнул на камни. – Призом победившего будут случки ночь напролет? Все, как ты любишь?

Ярость взыграла во мне огненной волной, обжигая изнутри, заливая глаза красной пеленой. Лада – не самка, не вещь, не приз на ярмарочных торгах. Она человек, она женщина, она та, которую я любил всем сердцем – пусть даже она предала эту любовь. И слышать, как этот ублюдок говорит о ней так, было невыносимо – словно раскаленный уголь проглотить.

Кровь бросилась в голову, пульс застучал в висках, кулаки непроизвольно сжались до боли в суставах. Мышцы напряглись, готовые к броску, готовые разорвать его на части голыми руками. Каждая клетка моего тела кричала: убей его! Убей сейчас! Не жди!

Но я сдержал себя в руках – ценой неимоверных усилий, ценой почти физической боли, от которой потемнело в глазах. Тульский хотел вывести меня из себя, хотел, чтобы я потерял контроль и совершил ошибку, бросился на него в слепой ярости. Но я не поддался – и ответил тем же, ударив в его самое уязвимое место, в его незажившую рану.

– Разве что случка с похоронной ладьей? – спросил я, насмешливо вскинув бровь и криво улыбнувшись.

В ту же секунду я понял, что своего добился – намек на Бояну вывел Тульского из себя. Его лицо исказилось от ярости, побагровело, как перезрелый помидор, на шее вздулись вены, похожие на жгуты. Глаза налились кровью, руки затряслись.

Он сжал рукоять меча побелевшими от напряжения пальцами и отбросил белый флаг в сторону. Древко ударилось о камни с глухим стуком, и белая ткань распласталась на грязных камнях двора.

– Я отказываюсь от долга крови! – заявил Тульский дрожащим от ярости голосом, и руны на наших с ним запястьях вспыхнули, фиксируя отказ.

Это было благородно. Но глупо. Невероятно, непростительно глупо. Он развязал мне руки – теперь я мог сражаться свободно, не опасаясь, что во время поединка Тульский потребует расплатиться с ним жизнью, подставив грудь под его клинок. Теперь у меня не было никаких ограничений. Никаких причин сдерживаться.

– Разойдитесь! – закричал Тульский, обращаясь к толпе. – Все! Если не хотите лишиться головы! Освободите место!

Кадеты расступились, образуя широкий круг. Мы с Тульским оказались в центре этого круга – два хищника на арене, готовых растерзать друг друга на глазах у жадной до зрелищ толпы. Я чувствовал на себе десятки взглядов – одни смотрели с любопытством, другие с опаской, третьи с предвкушением. Большинство парней и девчонок наверняка обдумывало, как будут действовать, если проиграет Тульский. Верность – непостоянная штука на Играх Ариев. Сегодня ты верен одному командиру, завтра – другому. Выживание превыше всего.

Я вручил флаг Кудскому, шагнул вперед, в центр круга, и активировал руны. Семь символов на моем запястье ярко вспыхнули. Сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя каждую клетку тела энергией и мощью. Мир вокруг преобразился – звуки стали четче, цвета ярче, запахи насыщеннее.

Ярослав заметил седьмую руну лишь в тот момент, когда я отдавал флаг. Его глаза расширились от удивления, затем сузились. На лице появилась кривая улыбка – но в ней уже не было прежней уверенности. В его глазах мелькнула тень сомнения, но тут же исчезла, скрытая за маской бравады.

– Ты теперь семирунник⁈ – задумчиво произнес он, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с уважением. – Что ж, мне тоже нужна седьмая Руна! Возьму ее с твоего трупа!

Он активировал свои шесть рун, и его тело окуталось неоновым сиянием. Мы стояли друг напротив друга – две светящиеся фигуры в центре живого круга. Два хищника, готовых к смертельной схватке. Два врага, между которыми лежали тела погибших друзей и разбитые сердца.

Тульский атаковал первым – молниеносно, без предупреждения, надеясь застать меня врасплох. Его меч сверкнул в воздухе, описывая смертоносную дугу, свистя и рассекая воздух. Удар был направлен мне в шею – классический прием, рассчитанный на быструю победу. Быструю и кровавую.

Но для меня он двигался слишком медленно. Седьмая руна давала преимущество, которое невозможно переоценить. Мир вокруг превратился в серию застывших картинок, между которыми я мог свободно перемещаться. Я легко ушел в сторону, и клинок просвистел мимо, рассекая пустоту там, где мгновение назад была моя шея.

Мой контрудар последовал мгновенно – раньше, чем Ярослав успел восстановить равновесие. Клинок описал короткую дугу и оставил алую полосу на его правом плече. Рана была неглубокой – я намеренно не вложил в удар всю силу. Я хотел, чтобы Тульский страдал. Хотел, чтобы он почувствовал страх. Хотел, чтобы он сожалел об убийстве Свята и Юрия.

Тульский отскочил, зажимая рану левой рукой. Его лицо исказилось от боли и удивления. Кровь сочилась между пальцами, пятная серые камни. Он смотрел на меня с недоверием – не ожидал, что я окажусь настолько быстрее. Не ожидал, что разница в одну руну будет столь разительной.

– Первая кровь, – сказал я спокойно. – И это только начало!

Тульский издал низкий, утробный звук, больше похожий на рык раненого зверя и бросился в атаку. Серия быстрых ударов обрушилась на меня один за другим, без пауз и передышек. Его техника была безупречной, отточенной годами тренировок. Его мастерство – выдающимся, достойным лучших бойцов Империи. С шестью рунами он был смертельно опасным противником для любого, кто не обладал преимуществом в Рунной Силе.

Но я обладал этим преимуществом.

Я парировал удары Ярослава играючи. Каждый его выпад я встречал контратакой, оставляя на теле противника новые раны. Порез на левом предплечье – кровь потекла по руке, заливая рукоять меча. Глубокая царапина на бедре – он захромал, потеряв часть подвижности. Рассечение на груди – кровь пропитала рубаху, превращая серую ткань в красную.

Тульский отступал, тяжело дыша. Его движения становились все более медленными, все более неуклюжими. Лицо побледнело от потери крови, губы сжались в тонкую линию, глаза горели яростью и отчаянием. Он понимал, что проигрывает – понимал, но не мог принять. Не мог признать поражение.