Текст книги "Игры Ариев. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Смирись, – предложил я, не опуская меча. – Прими свою судьбу с достоинством. Умри как воин, а не как загнанный зверь!

– Никогда! – прохрипел он, сплевывая кровь, и сделал скачок.

Это была атака обреченного – атака человека, вложившего в нее все оставшиеся силы, всю ярость и отчаяние, всю ненависть и боль. Его меч горел золотым пламенем, разрезая воздух со свистом. Если бы этот удар достиг цели, он разрубил бы меня от плеча до пояса, рассек бы надвое, как сухое полено.

Но он не достиг цели – я переместился в пространстве. Мир мигнул, исчез на мгновение, и я оказался позади Тульского, пока его клинок все еще двигался вперед по инерции. И ударил – точно, расчетливо, без лишней жестокости. Мое лезвие вошло в его спину между ребрами, пробив сердце.

Тульский замер, выронив меч. Клинок ударился о камни с глухим звуком, звон металла разнесся над притихшим двором. Он опустил взгляд на острие, торчащее из его груди – блестящее, красное от крови – и издал странный, хриплый звук. Не то смех, не то рыдание.

– Свидимся в чертогах Единого! – процедил я сквозь зубы и провернул меч.

Ярослав вздрогнул всем телом. Его ноги подкосились, из горла хлынула кровь, заливая подбородок и грудь. Глаза начали закатываться, белки наливались красным от лопнувших сосудов. Жизнь утекала из него с каждой секундой, с каждой каплей крови, падающей на камни.

Я не вынимал меч. Вместо этого я притянул умирающего врага к себе, обнял его – обнял, как обнимают брата или друга. Как обнимают того, с кем прощаешься навсегда. Его тело обмякло в моих руках, голова упала мне на плечо. Я прижал губы к его окровавленному уху и прошептал – тихо, чтобы слышал только он.

– За Свята и Юрия! – провернул меч еще раз, разрывая его внутренности, чувствуя, как лезвие скрежещет о ребра, и добавил. – И за Ладу!

Сердце Ярослава остановилось, я сбросил мертвое тело с клинка, обернулся и посмотрел на товарищей. Их лица были бледны, но в глазах горела решимость. Я кивнул и сорвался в скачок, пока все вокруг не пришли в себя после увиденного.

Кадеты вокруг застыли в шоке, не веря своим глазам. Их командир – непобедимый Ярослав Тульский лежал мертвый у их ног. А человек, убивший его, бежал прямо на них.

Через окруживших нас кадетов я попросту перепрыгнул – скачок вознес меня над их головами, и уже через секунду я был у ворот башни. Двое трехрунников, стоявших на страже, даже понять ничего не успели – они только начали поворачиваться на звук, когда я обрушился на них сверху. Я вырубил их ударами рукояти меча по крепким затылкам – два коротких, точных движения. Они рухнули на камни без единого звука, без единого стона.

Я бросился вниз по лестнице. Винтовые ступени уходили во тьму, спиралью закручиваясь вокруг центрального столба. Факелы в железных держателях чадили и потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на влажные стены. Тихомир и Кудский должны были закрыть ворота у меня за спиной и охранять проход в подвал – это было их задачей, важной частью плана. Я верил, что они справятся. Верил, потому что выбора не было.

Как я и ожидал, под землей не было никого, кроме Хранителя Рунного Камня. Мой преемник на этом посту был мне незнаком – молодой сероглазый парень, с темными волосами и усталым лицом. Он стоял у Рунного Камня, положив ладони на черную глянцевую поверхность. Голубоватое сияние окутывало его фигуру, пульсируя в ритме его сердцебиения.

Услышав мои торопливые шаги, парень резко обернулся на звук. Его глаза расширились – сначала от удивления, потом от страха. Он выхватил меч из ножен – движение было быстрым, уверенным, отточенным многими часами тренировок. Пять рун на его запястье вспыхнули, наполняя тело Рунной Силой. Он бросился в атаку – смело, отчаянно, понимая, что бежать некуда. Понимая, что это его единственный шанс – напасть первым, застать врасплох, понадеявшись на чудо.

Но против семирунника у пятирунника нет шансов. Это аксиома, не требующая доказательств. Разница в две руны – это разница между жизнью и смертью. Пропасть, которую невозможно преодолеть мастерством или храбростью.

Его первый удар я отбил небрежным движением, даже не напрягаясь. Второй – пропустил мимо себя, чуть сместившись в сторону. Третьего не было – мой горящий золотом клинок снес его голову. Она покатилась по каменному полу, а обезглавленное тело еще несколько секунд стояло, пошатываясь, прежде чем рухнуть на колени и завалиться набок.

Я бросился к Рунному Камню, положил ладони на холодную черную поверхность и вошел в резонанс. Связь установилась мгновенно – возникло знакомое ощущение, похожее на погружение в ледяную воду. Рунный Камень принял меня, признал своим Хранителем. Я почувствовал пульсацию Рунного Купола и отключил его.

Голубоватое марево над Крепостью погасло, исчезло, растворилось в воздухе. Путь для нашего войска был свободен. Я представил себе, как они бегут к Крепости, разворачивая на ходу осадные трамплины. Представил, как командиры запрыгивают на стены, перемахивая через зубцы и сметая немногочисленных защитников ворот. Представил, как открывают их, и в Крепость несется лавина бойцов.

В следующее мгновение меня накрыла волна боли.

Она пришла без предупреждения – острая, всепоглощающая, выжигающая разум. Восьмая руна формировалась на моем запястье, и процесс этот был сравним с пыткой огнем. Каждый нерв в моем теле кричал от агонии, каждая клетка горела изнутри. Я упал на колени, выронив меч, и согнулся пополам, прижимая руки к груди.

Мир вокруг расплывался, превращаясь в мешанину пятен и теней. Я слышал какие-то звуки – крики, топот ног, звон оружия – но не мог понять их смысла. Боль заполняла все мое существо, не оставляя места ни для чего другого. Руна прожигала кожу изнутри, выходя на поверхность словно раскаленное клеймо.

Я корчился, стоя коленями на холодных камнях, и словно в замедленном сне наблюдал, как в подвал врываются двое кадетов. Их силуэты мелькнули в дверном проеме – размытые, нечеткие фигуры с золотыми клинками в руках. Кудский возник перед ними и убил одного из кадетов, располовинив его от плеча до паха.

Второй кадет бросился прямо ко мне, занося меч для удара. Я видел приближающуюся смерть и не мог ничего сделать – тело отказывалось повиноваться, мышцы сковала агония боли.

Всеслав растворился в воздухе – скачок, мгновенное перемещение – и возник между мной и нападающим. Он выставил блок, но опоздал на долю секунды. Пылающий золотом клинок скользнул по лезвию его меча – искры разлетелись в стороны как светлячки – и вошел в живот.

Всеслав вскрикнул, крутнулся волчком и одним ударом перерубил кадета пополам, а затем опустил взгляд вниз, на рукоять вражеского меча, торчащую из его живота. Он прижал правую ладонь к ране и поднес левую руку к лицу. Его пальцы были красными от крови, по запястью текли алые ручейки.

– Я так и не получил эту удову шестую Руну! – с горечью сказал он и криво улыбнулся.

Потом его ноги подкосились, и он рухнул на камни рядом со мной.

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Агония сменилась волной эйфории – теплой, всепоглощающей, похожей на оргазм в объятиях любимой женщины. Восьмая руна ярко засияла на моем запястье, присоединившись к остальным семи. Я снова мог двигаться, снова мог думать.

Но это уже не имело значения.

Я подполз к Всеславу. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны. Его глаза были открыты и смотрели в потолок – неподвижные, стекленеющие. Рукоять меча все еще торчала из его живота, и вокруг нее расползалось темное пятно крови.

Я прижал к груди его бездыханное тело и зарылся лицом в его растрепавшиеся густые волосы. Они пахли дымом, потом и кровью – запахами войны, запахами смерти. Я чувствовал, как уходит из него последнее тепло, как его кожа становится холодной и восковой.

Арии не плачут. Это правило вбивают нам в головы с раннего детства. Мужчина не показывает слабость, не проливает слез, не демонстрирует боль. Он принимает удары судьбы с каменным лицом и идет дальше. Арии не плачут – никогда, ни при каких обстоятельствах. Даже когда друзья умирают у них на руках.

Арии не плачут, арии рыдают. По моим щекам текли горячие слезы, капая на мертвое лицо Всеслава. Я рыдал над телом парня, который пожертвовал собой ради меня. Хотел стать моим другом – и стал им, потеряв из-за этого жизнь.

Я не стыдился этих слез. На моем запястье мерцало восемь рун, но я все еще оставался человеком.

Глава 9
Казнь

Небо над головой затянуло свинцовыми тучами. Пронизывающий северный ветер гнал по небосводу рваные клочья серой хмари, и его порывы швыряли в лица мелкую холодную морось, больше похожую на ледяные иглы. На Ладогу пришла настоящая осень – серая, промозглая, безжалостная предвестница долгой зимы.

Если бы не Сила Рун, пульсирующая в наших венах горячими волнами, все мы уже окоченели бы и умерли от переохлаждения. Но рунники способны вытерпеть и не такое – мы можем противостоять внешнему холоду, научились не замечать дискомфорта, привыкли существовать в реалиях, которые убили бы безруня за считанные дни. Игры Ариев научили нас многому, но это знание было оплачено слишком дорогой ценой.

Все кадеты, и победители, и побежденные собрались на площади перед центральной башней. Почти пятьсот парней и девчонок стояли плотной толпой, заполнив каменный двор до отказа. Их лица были серыми от усталости и пережитого напряжения, глаза – тусклыми, как осеннее небо над головами.

Веслава, я и командиры выстроились у каменной стены лицом к толпе. Княжна Новгородская стояла чуть впереди – высокая, статная, с развевающимися на ветру светлыми. Ее осанка была безупречной, взгляд – холодным и властным. Она выглядела настоящей владычицей, рожденной повелевать и карать.

У наших ног, на грязных мокрых камнях, лежали связанные командиры Тульского. Двенадцать парней и девчонок, чьи руки были стянуты за спинами грубой пеньковой веревкой, а шеи покоились на мшистых бревнах, специально притащенных сюда для казни. Их рты были заткнуты кляпами – не из милосердия, а чтобы не слышать их проклятий и просьб о спасении. Они не могли повернуть голов и лежали, уставившись в брусчатку, на которую через несколько минут прольется их кровь.

Командиры и убийцы. Убийцы Тверского и Ростовского. Те, кто зарезал моих братьев по крови во сне, как свиней на бойне. Те, кто не дал им даже шанса умереть с оружием в руках, как подобает ариям. Те, кто не предал их тела священному огню, а бросил гнить в ближайшем овраге, как падаль.

Писатели и поэты любят повторять, что вкус победы сладок. Они воспевают триумф в своих одах и балладах, описывают упоение славой, восторг торжества над поверженным врагом. Но это ложь, красивая ложь, придуманная теми, кто никогда не держал в руках меч, обагренный кровью.

Победа пахнет кровью, страхом, предательством и пеплом погребальных костров.

Победа – это не радость, а облегчение. Облегчение от того, что ты еще жив, что твое сердце еще бьется, что твои легкие еще дышат. Облегчение, смешанное с горечью утрат и пустотой, оставшейся на месте тех, кого ты потерял. Победа – это не конец пути, а лишь передышка перед новыми испытаниями.

Крепость наша объединенная армия захватила быстро. После того как я убил Тульского, сопротивления почти никто не оказывал. Его смерть сломила дух защитников – они видели, как их командир рухнул на камне с мечом в спине, и потому сдались.

Потери защитников составили одиннадцать человек – те немногие, кто защищал ворота и попытался сопротивляться, кто не смирился с поражением и бросился в атаку. Их храбрость была достойна уважения, но против превосходящих сил она оказалась бессмысленной.

Мы потеряли двоих. Всеслава Кудского и Тихомира Зубцовского.

Всеслав погиб, защищая меня. Он встал между мной и вражеским клинком в тот момент, когда я корчился от боли, получая восьмую руну. Он принял удар, предназначавшийся мне, и умер с улыбкой на губах – той самой улыбкой хохмача, за которой он прятал свою израненную душу. Он был моим другом – настоящим другом, готовым умереть за меня. И он умер.

Тихомир погиб у ворот башни, удерживая проход, пока я спускался в подвал к Рунному Камню. Он забрал в чертоги Единого троих кадетов, прежде чем вражеский клинок достал его. Он сражался до последнего вздоха, до последней капли крови, как подобает истинному арию. Его тело нашли у самого входа – он так и не отступил ни на шаг.

Имперские Игры Ариев закончились. Осталось лишь выслушать торжественную речь княжны Веславы Новгородской и пережить церемонию официального закрытия, в которой примут участие все апостольные князья во главе с Императором. Скоро мы наконец покинем это проклятое место.

За четыре месяца на Полигоне я настолько отвык от обычной жизни, что она казалась мне далеким и зыбким сном. Она принадлежала другому человеку. Наивному мальчишке, который четыре месяца назад ступил на Ладожскую землю, полный страхов и одержимый местью. Того мальчишки больше не существовало – он умер здесь, среди крови и боли, среди предательства и потерь. Я стал восьмирунником, убийцей и опытным бойцом, которого ненавидели и боялись.

Я посмотрел на Веславу. Она стояла неподвижно, и ветер трепал полы ее длинного рубища, но она словно не замечала холода. Ее профиль был резко очерчен на фоне серого неба – прямой нос, высокие скулы, твердо сжатые губы. Красивая и опасная, как змея, свернувшаяся кольцами перед броском.

Между нами существовал договор – союз, скрепленный не кровью и не клятвами, а взаимной выгодой. Она получила объединенную армию и победу в Играх. Я получил возможность отомстить за друзей и право покарать их убийц. Мы использовали друг друга, и оба это понимали. В мире апостольников это называлось политикой.

Княжна шагнула вперед и подняла руку, требуя тишины. Толпа, и без того молчавшая, казалось, затаила дыхание. Пятьсот пар глаз устремились на нее – на хрупкую девушку, которая в восемнадцать лет командовала армией и решала судьбы сотен людей.

– Арии! – Голос Веславы разнесся над площадью, чистый и звонкий, перекрывая завывания ветра. – Имперские Игры окончены!

Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

– Мы объединили под своим началом двенадцать Крепостей, – продолжила княжна. – Двенадцать твердынь, каждая из которых была готова сражаться до последнего защитника. Мы сделали это не силой оружия, не в бессмысленной бойне, а с помощью мудрости и расчета. Мы сохранили жизни сотен кадетов, которые иначе полегли бы на этих камнях.

Веслава замолчала и медленно обвела взглядом толпу.

– Мы все – герои. Все, кто выжил в этом испытании. Неважно, на чьей стороне мы сражались, неважно, победителями или побежденными мы себя считаем. Каждый из вас прошел через огонь и кровь, каждый заглянул в глаза смерти и не отвел взгляда. Это делает нас достойными звания ария.

Ее слова были правильными, рассчитанными на то, чтобы примирить бывших врагов, объединить их под одним знаменем. Она говорила как настоящий лидер – уверенно, властно, с толикой эмоций, которая располагала к себе, но не казалась слабостью. Я невольно восхищался этим искусством – умением говорить то, что люди хотят услышать, и при этом оставаться верной своим целям.

– Игры Ариев изменили нас, – продолжала Веслава. – Они закалили наши тела и души, превратили нас в воинов, способных противостоять любой угрозе. Мы стали сильными и уверенными. Мы научились сражаться, научились побеждать, научились выживать. И теперь мы способны защитить родную землю от атак Тварей! Способны встать на страже границ Империи и оберегать тех, кто слабее нас!

Все это было похоже на сцену из исторического фильма, но кадеты внимали Новгородской, и я не замечал в их глазах скепсиса.

– Когда-нибудь власть в Империи перейдет к нам, – голос княжны стал тише, но от этого лишь весомее. – Мы – будущее этой земли, наследники великих Родов, продолжатели дела наших предков. И я очень хочу, чтобы уроки, полученные здесь, на Полигоне, не прошли даром. Чтобы мы помнили, какой ценой дается победа. Чтобы мы знали, что такое настоящая сила, и настоящая честь.

Веслава повысила голос.

– Среди нас много героев – истинных ариев, для которых слово «честь» не является пустым звуком. Тех, кто сражался открыто, кто смотрел врагу в глаза, кто принимал смерть с достоинством. Но есть и другие…

Она указала рукой на связанных кадетов, лежащих у наших ног.

– Эти – недостойны жить среди нас. Недостойны называться ариями. Они попрали священные традиции наших предков, осквернили память великих героев, чья кровь течет в наших жилах!

Голос Веславы зазвенел от праведного гнева.

– Эти кадеты убили во сне двух апостольных княжичей – Святослава Тверского и Юрия Ростовского!

По толпе пронесся ропот – нее все кадеты знали об этом.

– Убили подло, без всякой причины! – продолжала княжна. – Зарезали как скот, не дав шанса защититься! Не позволив им умереть как подобает воинам – с оружием в руках, лицом к врагу! А потом они даже не предали их тела священному огню!

Веслава повернулась к связанным кадетам, и в ее взгляде была такая ледяная ненависть, что даже я на мгновение поверил в ее искренность.

– Это преступление не останется безнаказанным! Арии не прощают такого предательства! Не прощают такого бесчестья! Священные законы наших предков требуют возмездия – справедливого, неотвратимого, безжалостного!

Веслава сделала паузу, и ее следующие слова прозвучали как удар грома.

– Казнит недостойных апостольный князь Олег Псковский!

Я шагнул вперед, и толпа отшатнулась, словно от удара. Сотни взглядов сошлись на мне – испуганные, ненавидящие, завороженные.

– Благодаря разработанным им планам по взятию Крепостей, – продолжила Веслава, – мы обошлись минимальными жертвами. Многие из вас обязаны жизнью именно князю Псковскому. Его тактика, его нестандартные решения, его готовность взять на себя самую грязную работу – все это сохранило множество жизней. И потому именно он свершит правосудие над убийцами.

Веслава говорила красивые слова, соответствующие моменту, а я сдерживал горькую усмешку, норовившую выползти на лицо. Она умело дистанцировалась от двух сомнительных штурмов – того, при котором я убил парламентеров, и нынешнего, при котором я убил Тульского. Она отдала меч победы в мои обагренные кровью руки, переложив на меня всю ответственность за содеянное.

Хитрая змея. Расчетливая, холодная и безжалостная. Идеальный политик. Идеальный правитель.

Но это было неважно. Княжна выполнила один из ключевых пунктов нашего соглашения. Она отдала убийц моих друзей, братьев по Клятве Крови, в мои руки. И теперь я мог открыто с ними поквитаться.

Я обнажил меч. Клинок выскользнул из ножен с тихим шелестом, знакомым и привычным, как биение собственного сердца. Холодная сталь блеснула в сером свете пасмурного дня.

Я активировал руны.

Рунная Сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя тело привычным жаром. Мою фигуру окутало неоновое сияние – яркое, пульсирующее, похожее на холодное пламя. Восемь рун на запястье вспыхнули в унисон с клинком, который горел чистым золотом.

Над площадью повисла гробовая тишина. Даже ветер, казалось, стих, не решаясь нарушить это мгновение.

Я медленно прошелся между толпой ариев и распростертыми на земле приговоренными. Каждый мой шаг отдавался эхом в гулкой тишине. Я чувствовал на себе взгляды сотен кадетов, ощущал их ауры, полные страха и благоговения, ненависти и восхищения.

Двенадцать парней и девчонок были привязаны к тяжелым бревнам и ждали своей участи. Я не хотел превращать казнь в кровавое представление. Не хотел смаковать смерти, растягивать процедуру и наслаждаться страданиями приговоренных. Это было бы недостойно – недостойно меня, недостойно памяти моих друзей. Свят и Юрий не хотели бы этого. Они были воинами, а не палачами.

Я сделал скачок.

Мир рассыпался на множество статичных картинок, между которыми я перемещался со скоростью, недоступной обычному восприятию. Пространство схлопывалось, время останавливалось, реальность превращалась в калейдоскоп застывших мгновений.

Я рубил головы одну за другой. Мой клинок, пылающий золотым огнем, проходил сквозь плоть и кость с легкостью, словно это была не живая материя, а воздух. Восьми рун не было ни у кого, кроме меня, и мои перемещения могли разглядеть лишь шести– и семирунники. Для всех остальных я превратился в светящегося призрака, который рывками перемещался от одного приговоренного к другому.

Я не считал. Я просто делал то, что должен был сделать. То, ради чего выжил в этом аду. То, чего требовала память моих мертвых братьев. Кровь разлеталась веером, орошая камни, впитываясь в мох, стекая в щели между плитами. Запах меди и железа наполнил воздух, смешиваясь с запахом мокрого камня и прелой листвы.

Все закончилось за несколько секунд. Двенадцать ударов мечом – двенадцать смертей. Быстро, чисто, без лишних мучений. Милосерднее, чем они того заслуживали.

Я повернулся к княжне, чтобы соблюсти приличия и склонить голову в знак уважения. Веслава смотрела на меня спокойно, без тени эмоций на красивом лице. Она видела многое за эти четыре месяца – и массовые бойни, и жестокие казни, и предсмертные муки. Двенадцать отрубленных голов не могли ее впечатлить.

И в этот момент меня накрыла волна боли.

Она пришла несвоевременно – так же, как в подвале у Рунного Камня. Острая, всепоглощающая, выжигающая изнутри. Девятая руна начала формироваться на моем запястье, и этот процесс был сравним с пыткой огнем.

Меч выпал из разжавшихся пальцев и с глухим звуком ударился о камни. Я схватился за запястье, пытаясь удержать рвущуюся наружу силу, но это было бесполезно. Руна прожигала кожу изнутри, выходя на поверхность раскаленным клеймом.

Я упал на колени. Боль заполняла все мое существо, не оставляя места ни для чего другого – ни для мыслей, ни для чувств, ни для эмоций. Только агония, чистая и абсолютная, пульсирующая в каждой клетке тела.

Мир вокруг расплывался, превращаясь в мешанину пятен и теней. Я слышал какие-то звуки – чьи-то возгласы и крики – но не мог понять их смысла. Кожа на запястье горела, и покрывалась новым золотым узором, который выжигался на ней изнутри.

Сколько это продолжалось – секунды, минуты, вечность? В момент получения руны это понять невозможно. Время теряет смысл, растворяясь в бесконечной боли.

А потом все закончилось.

Агония сменилась волной эйфории – теплой, всепоглощающей, похожей на объятия любимой женщины после долгой разлуки. Боль отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя странную пустоту и ощущение обновления. Словно старая кожа была сброшена, и на ее месте выросла новая – крепче, прочнее и совершеннее.

Я медленно поднялся на ноги, пошатываясь. Тело было слабым, словно после долгой болезни, но сила уже возвращалась – вливалась в мышцы горячими потоками, наполняла каждую клетку новой мощью.

Я склонил голову перед княжной, а затем обернулся и сделал шаг к толпе.

Кадеты в ужасе отпрянули назад. Волна страха прокатилась по их рядам, как рябь по воде. Ауры сотен парней и девчонок излучали животный ужас, первобытный страх перед чужим превосходством. Я купался в этом страхе, как в обжигающей кожу ледяной воде горного ручья.

На моем запястье мерцали девять рун. Девять символов силы, девять знаков могущества. Я стал самым сильным воином на этих Играх, хотя и не планировал этого. Стал чудовищем, которое будут бояться даже апостольные княжичи.

Я наконец встретился взглядами с Ладой.

Она стояла в толпе, в нескольких рядах от первой линии. Ее лицо было бледным как мел, а в глазах я прочел смесь ужаса и отвращения. Она смотрела на меня так, словно видела монстра – и, возможно, была права. Я и был монстром. Убийцей. Палачом. Тем, кто только что казнил двенадцать ариев и получил за это руну.

Когда-то она смотрела на меня с любовью. Когда-то ее глаза светились нежностью и теплом. Когда-то она прижималась ко мне всем телом, шептала на ухо слова, от которых замирало сердце. Когда-то я был готов умереть за нее.

А теперь…

Теперь мне было наплевать.

Любовь прошла. Утонула в кровавой патоке предательства, захлебнулась в слезах над телами мертвых друзей, сгорела в огне ненависти и боли. Я больше не чувствовал к ней ничего – ни любви, ни ненависти. Она сделала свой выбор, когда осталась с Тульским. Я сделал свой, когда убил его. Наши дороги разошлись – окончательно и бесповоротно.

– На этом Игры Ариев окончены! – возвестила Веслава, шагнув вперед и оглядев обескураженную толпу.

Ее голос звучал твердо и властно, без тени неуверенности.

– Больше никаких выяснений отношений! Никаких сражений! Никаких смертей! – Княжна обвела кадетов строгим взглядом. – Любой, кто нарушит это правило, будет казнен на месте. Без суда. Без разбирательств. Без пощады.

Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

– Да начнется пир! – провозгласила она, и толпа зашевелилась, заволновалась, загудела десятками голосов.

Веслава знала, что делает. После месяцев голода, страха и постоянного напряжения людям нужна была разрядка. Им нужно было наесться до отвала, расслабиться и забыться в объятиях друг друга – хотя бы на одну ночь почувствовать себя в безопасности.

Еда была разложена прямо на камнях, вдоль стен – в Крепости не было ни помещений, ни столов и скамей, за которые можно было бы усадить почти пятьсот человек. Пир – слишком громко сказано, у нас были только сухари, вяленое мясо и жареные грибы.

Я улыбнулся во все тридцать два зуба – широкой, хищной улыбкой победителя. Отсалютовал толпе окровавленным мечом, который успел подобрать с камней. Клинок все еще был покрыт кровью казненных – темной, уже начинающей подсыхать на холодном воздухе.

Затем я вытер клинок, вернул меч в ножны и подошел к княжне Новгородской. Подхватил ее на руки одним плавным движением, словно она весила не больше перышка, и понес к башне. К покоям Тульского на четвертом этаже, которые теперь станут нашими.

Вслед раздалось робкое улюлюканье и аплодисменты начинающих приходить в себя ариев. Кто-то свистнул, кто-то выкрикнул непристойность, вызвавшую волну смеха. Кадеты приходили в себя, сбрасывали оцепенение, и начинали вести себя как обычные восемнадцатилетние парни и девчонки.

Я нес Веславу по узкой винтовой лестнице, освещенной чадящими факелами. Она не сопротивлялась, не возмущалась, не требовала отпустить. Просто лежала у меня на руках, положив голову мне на плечо, и смотрела на меня с легкой полуулыбкой на губах.

Мы играли роли. Роль победителей, роль любовников, роль будущих властителей. Это было частью спектакля, который мы разыгрывали для толпы – и друг для друга. Настоящие отношения между нами были совсем другими. Деловыми. Расчетливыми. Лишенными какой-либо страсти или нежности.

Я открыл дверь плечом и вошел в покои бывшего хозяина Крепости. Бережно положил Веславу на широкую дубовую кровать и остановился подле. Улыбка сползла с моего лица, как маска, ставшая ненужной. Я смотрел на княжну Новгородскую – красивую, но холодную и расчетливую девушку, с которой меня связывал только политический союз, и не чувствовал ничего, кроме усталости.

На ее лице, напротив, появилась улыбка – искренняя, почти веселая.

– Браво! – Веслава захлопала в ладоши, словно после театрального представления. – Спектакль удался на славу! Девятирунник, несущий княжну на руках в спальню поверженного врага – об этом будут слагать баллады!

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня с насмешливым прищуром.

– Но ты же знаешь, что я равнодушна к сексу? Для меня он ничего не значит. Просто физиология, не более того.

Я кивнул. Мы обсуждали это раньше – в тех редких разговорах наедине, когда маски были не нужны.

– Я знаю, – ответил я. – А кадеты – нет. Они увидели то, что должны были увидеть. Я просто сыграл роль. Как и ты.

– Роль страстного любовника? – Веслава усмехнулась. – Или роль победителя, забирающего свой приз?

– И то, и другое, – я пожал плечами. – Какая разница?

– Разница есть, – княжна внимательно посмотрела на меня. – Для единственной зрительницы в толпе.

Она угадала. Она всегда угадывала, эта проклятая змея с голубыми глазами.

– Для Лады, – продолжила Веслава, словно читая мои мысли. – Ты сделал это для нее, верно? Хотел показать ей, что она потеряла? Хотел сделать ей больно?

Я молчал.

– Мужчины, – княжна покачала головой с притворным сожалением. – Такие предсказуемые создания. Даже девятирунники!

– Даже если бы ты хотела секса, – сказал я медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – я сейчас не готов. Слишком многое произошло. Слишком много крови. Слишком много смертей.

Веслава села на кровати и посмотрела на меня снизу вверх.

– Это самообман, – сказала она негромко. – У мужчин это работает иначе, чем у женщин. Вы можете сражаться и убивать, и уже через несколько минут быть готовыми к сексу. Это биология. Инстинкты. Подсознательное желание подарить жизнь после стольких смертей.

Она была права. Тело действительно реагировало на близость красивой девушки даже после того, что произошло. Адреналин, все еще бушующий в крови, искал выхода. Но…

– Скоро внизу, прямо во дворе, начнется свальный грех, – продолжила Веслава с легкой усмешкой. – Так всегда бывает после больших сражений. Люди празднуют победу единственным способом, который по-настоящему понимают. Спускайся и присоединяйся – к тебе очередь девчонок выстроится!

– Я бешеный пес, – возразил я устало. – Беспринципный убийца, который нарушил священные традиции. Который зарезал парламентеров. Который казнил двенадцать человек на глазах у всех.

– И это привлечет их к тебе! – Веслава рассмеялась. – Ты не понимаешь женщин, Олег. Мы любим опасных мужчин. Любим тех, кого боимся. Любим силу, пусть даже она пугает нас до дрожи в коленях.

Я покачал головой.

– Не хочу. И тебя позорить тоже не хочу. Я только что унес тебя на руках – все видели. Если я сейчас пойду спать с другими…

– Брось, – Веслава небрежно махнула рукой. – Так ведут себя все апостольные князья. Это традиция. Нормы поведения. Никто не осудит победителя за то, что он воспользовался своим правом.

– Я не апостольный князь! – упрямо возразил я.

Веслава посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, то ли с удивлением, то ли с уважением.

– Иди ко мне, – сказала она и протянула руку. – Тебе нужно отдохнуть и выспаться. Ты едва держишься на ногах.

Я немного помедлил. Часть меня – та часть, которая все еще была тем мальчишкой из Изборска – кричала, что это неправильно. Что нельзя лежать рядом с девушкой и не… Но другая часть – та, которая родилась на Полигоне, в крови и боли – понимала, что Веслава предлагает нечто более ценное, чем секс. Она предлагала покой. Безопасность. Возможность просто закрыть глаза и забыть обо всем хотя бы на несколько часов.