Текст книги "Игры Ариев. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Судьба благоволит не ко всем, – начал князь Псковский, и его голос был ровным и бесстрастным, словно он читал скучный отчет. – Многим приходится добиваться ее благосклонности с мечом в руках.

Он сделал паузу и посмотрел на меня – прямо, не отводя взгляда. В его глазах не было ни любви, ни гордости. Только холодный расчет хищника, оценивающего другого хищника.

– Олег не родился с золотой ложкой во рту. Он не рос в роскоши дворцов, не воспитывался лучшими учителями Империи, не имел ничего, кроме воли к победе. Но он доказал свою силу на Играх. Доказал, что достоин носить имя Псковских. Доказал, что кровь нашего рода течет в его жилах!

Псковский замолчал, в зале раздались аплодисменты, и он нетерпеливо поднял правую руку, призывая к тишине.

– Я уверен, что моего сына ждет блестящее будущее!

Последнее слово резануло слух. Сына. Он назвал меня сыном – впервые публично, перед сотнями свидетелей. И в этом слове не было ни капли отцовской любви. Только холодный расчет политика, получившего в распоряжение полезный инструмент.

Аплодисменты были еще более продолжительными, чем в предыдущий раз. Потому что брат Императора далеко, а апостольный князь Псковский – близко. И от его милости или немилости зависело все – в том числе жизнь каждого присутствующего в этом зале. Они хлопали не мне – они хлопали своему страху.

Вперед выступил седовласый старик – князь Владлен Волховский, свидетель убийства моих родных. В каждом его движении чувствовалась скрытая сила. Сила человека, пережившего эпохи и повидавшего больше, чем большинство из присутствующих могли себе представить. Сила человека, который знает цену жизни – потому что отнимал ее бессчетное число раз.

– Многие из вас слышали обо мне, – начал он, и его голос был скрипучим, как несмазанные петли, но удивительно четким. – Но немногие знают меня лично. Моих ровесников в живых почти не осталось. Время – беспощадный враг, даже для рунных.

Он усмехнулся – сухо, без тени веселья.

– Я знал лично обоих дедов Олега. Дмитрия Псковского – грозного воина, чей меч не знал пощады. И Богдана Тверского – мудрого советника, который мог убедить кого угодно в чем угодно. Я могу засвидетельствовать его прекрасную наследственность – кровь обоих родов течет в его жилах, придавая силу и мудрость.

Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились.

– Впрочем, юный князь Псковский не нуждается в похвалах и славословиях, – продолжил Волховский. – Его деяния говорят сами за себя. Девять рун. Победа на Играх. Любые слова бледнеют перед такими достижениями!

Он сделал паузу и обвел зал взглядом – медленно, торжественно. Каждый, на кого падал этот взгляд, вздрагивал.

– Я здесь, чтобы проследить за соблюдением древних традиций. Традиций, которые старше этого дворца. Старше этого города. Старше самой Империи.

Еще одна пауза. Напряжение в зале достигло предела – воздух, казалось, искрил и звенел.

– Олега ждет ритуальный поединок с главой Рода!

В зале повисла напряженная тишина. Ритуальный поединок был древней традицией, уходящей корнями во времена Олега Мудрого. Наследник должен был доказать свою силу в бою – или погибнуть, освободив место для более достойного. Это было жестоко. Это было несправедливо. Но это было законно.

– Условия выбирает Олег! – добавил Волховский и усмехнулся, обнажив пожелтевшие от времени зубы.

Сердце ухнуло в пятки, и я ничего не мог с собой поделать. Мои девять рун против шестнадцати рун апостольного князя – это смертный приговор, если он решит меня убить. Даже если я буду сражаться изо всех сил, даже если использую все свои навыки и всю хитрость – он раздавит меня как букашку. Разница в семь рун – пропасть, которую невозможно преодолеть.

Этот момент был самым слабым звеном нашего плана с Веславой. Теперь все зависело от воли князя Псковского. От его решения. От его настроения. От десятка факторов, которые я не мог контролировать. Веслава была уверена, что убивать меня князь не станет, потому что ему не нужны проблемы с Императором.

Более того, она утверждала, что князь должен подыграть мне. Должен выставить другого противника вместо себя. Должен дать мне шанс. Потому что мертвый наследник никому не нужен. Потому что живой Олег – полезный инструмент. Потому что я уже стал слишком ценным, чтобы просто выбросить.

В этот момент мои угрозы князю Псковскому показались мне детскими и наивными. Смешными потугами мальчишки, возомнившего себя равным титану. А сам князь – мудрым воином, снисходительным к горячности юности. Человеком, который видит меня насквозь и позволяет играть в большую игру только потому, что в этом заинтересован.

– Согласно древнему своду законов, наследник Рода может сразиться с любым представителем Рода, – произнес князь Псковский, делая шаг вперед. – И согласно тем же традициям, действующий глава Рода вправе назначить другого соперника вместо себя!

Мое сердце забилось чаще. Это оно. То, на что я надеялся. То, о чем мы говорили с Веславой долгими ночами.

Князь Псковский оглядел зал. Медленно, внимательно, позволяя напряжению достигнуть пика. Все гости уже поняли, к чему он клонит. Их взоры были устремлены на одного человека – того, кто стоял рядом с княгиней, бледнея с каждой секундой. На Всеволода.

Мой сводный брат трясся от ужаса. Его мясистое лицо, обычно красное от хорошей еды и дорогого вина, приобрело землистый оттенок. Маленькие синие глазки, утонувшие в складках жира, расширились от страха. Он смотрел на меня так, словно увидел собственную смерть – и так оно и было.

– Вместо меня сразится мой младший сын – Всеволод Псковский! – объявил князь Псковский и сделал шаг назад.

В зале повисла гробовая тишина. Такая плотная, что казалось – воздух можно резать клинками. Князь Полоцкий смотрел на меня, улыбаясь. Княгиня Мария прижала ладонь ко рту, не в силах сдержать эмоции. Ее глаза заблестели от слез, но она не произнесла ни слова. Не посмела.

Мы с Веславой оказались правы. Псковский выставил на заклание собственного сына. Собственную плоть и кровь. Меня интересовал лишь один вопрос: он сделал это в угоду мне или Императору?

Или – и эта мысль была самой пугающей – он сделал это для себя? Избавился от слабого, позорящего род наследника руками другого сына – сильного и перспективного? Избавился от проблемы, которую не мог решить иначе?

Я посмотрел на князя, пытаясь прочесть что-то в его каменном лице. Но он был непроницаем, как скала. Ни тени эмоций, ни намека на истинные чувства. Только холодная, безжалостная решимость хищника.

– Будем сражаться без применения Рунной Силы, – объявил я. – До смерти!

Реакции Всеволода я не заметил, потому что все внимание сосредоточил на князе Псковском. Он не изменился в лице. На его лице не дрогнул ни один мускул. Лишь в глазах мелькнуло что-то и тут же исчезло, словно рябь на поверхности темного омута.

Мне показалось, что он едва заметно кивнул – так, что заметить это мог только я. Срань Единого, что он задумал? Какую игру ведет этот человек? И какую роль в ней отвели мне – пешки или ферзя?

– Объявляю Поле! – громогласно провозгласил Волховский, и его голос, усиленный рунами, громом раскатился по залу.

Гости с шумом расступились, образуя широкий проход. Ряды нарядных мундиров и платьев отхлынули к стенам, словно волна, отступающая от берега. На полу стал заметен выложенный черным мрамором круг – стандартная арена для поединков.

Всеволод подошел к арене на деревянных, негнущихся ногах. Его движения были механическими, словно им управляла чужая воля. Губы мелко дрожали, на лбу выступила испарина, а глаза были полны слез. Он спотыкался на каждом шагу, словно ноги отказывались вести его на эшафот.

На мгновение мне стало противно и жалко этого ублюдка одновременно. Руны выжгли во мне не все человеческое. Где-то глубоко внутри еще оставались жалость и сострадание – рудименты прошлой жизни, осколки того мальчишки, которым я был до Игр. Того мальчишки, который верил в справедливость. Который думал, что добро всегда побеждает. Который не знал, какова настоящая цена побед, воспетых в летописях и сагах.

Всеволод был ниже меня, но тяжелее вдвое. За последние месяцы он потолстел еще больше – живот выпирал из-под парадного мундира, щеки обвисли, второй подбородок превратился в третий. Он выглядел как откормленный боров, оказавшийся на бойне. И понимал это – я видел понимание в его глазах.

– Здравствуй, братец! – тихо сказал я и улыбнулся. – Обещаю, что ты не поедешь на следующие Игры – мертвецы в них не участвуют!

Всеволод нервно сглотнул. Кадык дернулся на толстой шее, словно пойманная в ловушку птица. Он собрался что-то сказать – губы шевельнулись, рот приоткрылся – но слова застряли у него в горле. Только хриплый, булькающий звук вырвался наружу – жалкий, беспомощный и отвратительный.

К нам подошли охранники князя Псковского – двое дюжих молодцов в черных мундирах, с каменными лицами и пустыми глазами. Они вручили нам стальные мечи – одинаковые, тяжелые, с простыми рукоятями без украшений. Боевое оружие, не церемониальное. Боевый клинки, способные рубить плоть и кости.

Я взвесил меч в руке, проверил баланс. Хорошая сталь, острая как бритва, идеально сбалансированная. Такой клинок с легкостью разрубит человека пополам.

Всеволод взял свой меч двумя руками – так, словно это была змея, готовая укусить. Его руки тряслись так сильно, что острие клинка выписывало в воздухе причудливые узоры.

Глашатай поднял руку, готовясь дать сигнал.

– Да начнется поединок!

Я не стал ждать, пока он опустит руку, и атаковал.

Первый удар плашмя пришелся по правому плечу Всеволода. Меч врезался в мясо с глухим шлепком, и сводный брат взвыл от боли. Он отшатнулся, попытался поднять свой клинок, но я уже был рядом.

Второй удар я нанес по левому боку. Снова плашмя. Прозвучал глухой шлепок, и ребра парня хрустнули, но не сломались – я контролировал силу. Всеволод согнулся пополам, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Я мог убить его одним движением. Мог пронзить сердце, перерезать горло, раскроить череп. Но не стал. Потому что быстрая смерть была бы слишком милосердной. Потому что он заслуживал большего.

Он заслуживал испытать то же, что делал со мной.

Я снова ударил – на этот раз по спине. Всеволод рухнул на колени, и из его горла вырвался сдавленный хрип. Затем – по ногам. Он завалился на бок, корчась от боли, скуля как побитая собака. Но я не останавливался.

Вокруг стояла мертвая тишина. Гости наблюдали за избиением с выражениями, которые варьировались от откровенного неприятия до злорадного удовлетворения. Никто не двигался. Никто не пытался вмешаться. Никто не произносил ни слова.

Я бил его так же, как он бил меня перед Играми. По груди, по спине, по животу, по ногам. Плашмя, чтобы не убить раньше времени. Чтобы продлить агонию. Чтобы Всеволод прочувствовал каждый удар и каждую вспышку боли. Чтобы он понял перед смертью понял – каково это.

Всеволод пытался ползти, пытался уйти от ударов. Его пальцы скребли по черному мрамору, оставляя кровавые следы. Но арена была слишком маленькой, а я – слишком быстрым. Каждый раз, когда парень приближался к краю черного круга, мой меч преграждал ему путь.

Всеволод хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Из его рта текла кровавая слюна, глаза закатывались. Он был на грани потери сознания – и это было бы слишком легким исходом. Слишком милосердным. Слишком быстрым.

Я остановился, дав ему передышку. Позволив прийти в себя, чтобы ясно осознать происходящее. Чтобы ужас ожидания смерти вновь захватил все его существо.

– Поднимайся! – приказал я. – Поднимайся и сражайся! Покажи всем, чего стоит апостольный княжич Псковский!

Он попытался встать. Оперся на руки – те тряслись так сильно, что едва держали вес, и приподнялся на колени. Его меч валялся в паре шагов – там, где он его выронил при первом же ударе. Всеволод потянулся к нему дрожащей рукой.

Я позволил ему взять оружие. Позволил встать на ноги – пошатывающиеся, подгибающиеся, едва держащие его жирного тела. Позволил поднять меч. А потом ударил снова.

На этот раз – по руке, держащей меч. Кости хрустнули, и Всеволод закричал – пронзительно, по-бабьи, так громко, что некоторые гости зажали уши. Меч выпал из онемевших пальцев, зазвенел о мрамор пола, подпрыгнул и откатился в сторону.

Я обвел взглядом зал. Лица гостей были бледными, напряженными. Кто-то отводил глаза, кто-то, напротив, наблюдал с жадным интересом, а кто-то одобрительно улыбался.

Я повернулся к Всеволоду. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо было опухшим от ударов, залитым кровью и слезами, а в синих глазах читалась мольба.

– Прощай, братец.

Я занес меч – не острием, не лезвием, а гардой вперед – и ударил в затылок.

Раздался тошнотворный хруст костей. Тело Всеволода судорожно дернулось и обмякло. Он рухнул лицом вниз на черный мрамор арены, раскинув руки в стороны.

В зале нова воцарилась тишина. Я стоял над телом сводного брата, сжимая окровавленный меч, и чувствовал странную пустоту внутри. Не удовлетворение. Не радость. Не облегчение. Просто пустоту.

Громом среди ясного неба в тишине раздались одинокие аплодисменты.

Я резко обернулся на звук – и опешил. В ладоши хлопал князь Псковский. Хлопал и удовлетворенно улыбался, словно Всеволод был его врагом, а не родным сыном. Словно на его глазах не забили насмерть его собственную плоть и кровь.

Князь медленно подошел ко мне. Его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине зала. Он остановился рядом, бросив короткий взгляд на тело сына – равнодушный, бесстрастный, словно смотрел на дохлую крысу. Затем взял меня за руку – окровавленную, дрожащую, и поднял ее над головой.

– Олег Псковский – первый наследник апостольного Рода Псковских! – Князь обвел тяжелым взглядом гостей, и в этом взгляде была угроза, от которой у многих перехватило дыхание. – Прошу любить, жаловать и подчиняться!

Раздались аплодисменты. Сначала жидкие и робкие – несколько хлопков из разных концов зала. Затем громче. И еще громче. И вот уже весь зал дрожал от оглушительных оваций, словно я совершил великий подвиг, а не забил более слабого соперника.

Лицемеры. Все до единого. Но теперь они были моими лицемерами.

Князь Псковский наклонился ко мне и прошептал – так тихо, что услышать мог только я.

– Это был мой тебе подарок, сын!

Глава 15
Финальное шоу

Великий Новгород действительно велик – и размерами, и размахом, и той особой имперской аурой, которая ощущалась здесь в каждом камне. Столица Империи раскинулась вдоль берегов Волхова подобно драгоценному ожерелью, нанизанному на серебряную нить реки.

Заключительное представление нашего тура проходило здесь, у белокаменных кремлевских стен – в сердце Империи, под взглядами тысяч и тысяч зрителей, собравшихся на грандиозное зрелище.

Некоторые ученые не устают повторять, что прадед нынешнего князя Новгородского нанес огромный ущерб историческому наследию Империи, когда разрушил красные кирпичные стены древнего кремля и воздвиг на их месте новые – из белого известняка. Возможно, они правы в своих академических рассуждениях, но результат превзошел самые смелые ожидания даже записных скептиков.

Белокаменный кремль возвышался над площадью величественной громадой, его стены возносились к небу, а массивные башни с островерхими крышами, устремлялись в небо подобно исполинским стражам, молчаливо наблюдающим за копошащимися у их подножия людьми.

Площадь перед Кремлем была одета в темно-серый гранит, отшлифованный тысячами ног до зеркального блеска. Она раскинулась на добрую версту, способная вместить не менее ста тысяч человек, и сейчас была заполнена почти до отказа. Море голов колыхалось перед сценой, перекатываясь волнами от одного края к другому, и гул толпы напоминал шум прибоя – мощный и завораживающий.

В центре площади возвышался памятник Олегу Мудрому – основателю Империи, первому из Новгородских князей, объединившему разрозненные славянские земли под единой рукой. Бронзовый исполин в стоял на постаменте из черного мрамора, занеся меч над распростертой у его ног трехглавой Тварью. Три головы чудовища извивались в предсмертной агонии, три пасти разевались в беззвучном крике, а между острых, похожих на крылья лопаток, торчало древко копья.

Трехглавых Тварей никто из современников не встречал уже много столетий. Одни ученые полагали, что образ восходит к уже забытому Церберу – мифическому стражу подземного мира из древних легенд, предшествовавших эпохе Единого. Другие утверждали, что такие создания действительно существовали когда-то, во времена Великого Вторжения, и именно они были главной ударной силой Тварей в те далекие годы.

Впрочем, тысячи зрителей пришли сюда не ради исторических достопримечательностей, они хотели зрелища, и зрелище им обеспечивали.

Огромная сцена для нашего выступления была выстроена прямо у кремлевской стены. Ее освещали мощные прожекторы на телескопических мачтах. Они могли залить сцену светом ярче солнечного или погрузить ее в интимный полумрак в зависимости от драматургии момента. Звуковая аппаратура размещалась на отдельных помостах – колонки заставляли дрожать гранит под ногами зрителей и отчетливо слышать слова, шепотом произнесенные на сцене даже на дальних краях площади. Слева и справа от сцены были установлены огромные экраны, транслирующие происходящее на сцене в мельчайших деталях, так что даже стоящие в последних рядах могли разглядеть капли пота на лицах бойцов.

Все было организовано безупречно – как и положено в столице России, в городе, где живет сам Император.

Тур наконец-то подошел к концу. Две недели, показавшиеся мне бесконечностью и кратким мигом одноврменно, пролетели. Мы выступили на сценах одиннадцати столиц апостольных княжеств – от Пскова до Владимира, от Ростова до Рязани. Осталось последнее представление – в Великом Новгороде. Один выход на сцену. И одна ночь с Забавой.

Я стоял за сценой, скрытый от зрителей черным занавесом, и наблюдал за парнями и девчонками – победителями Игр, исполняющими танец с мечами. Они двигались по сцене подобно неоновым языкам пламени – быстрые, грациозные, смертоносно прекрасные. Их обнаженные клинки мелькали в свете прожекторов, оставляя в воздухе золотистые всполохи рунной силы. Девчонки крутили сальто, проносясь друг над другом в немыслимых пируэтах, парни отбивали их атаки с такой синхронностью, словно были связаны невидимыми нитями.

А я грустил. Грустил, отчетливо понимая, что в будущем буду считать прошедшие две недели самыми лучшими в моей жизни. Не потому, что все было идеально – я с трудом просыпался из-за усталости и всем сердцем ненавидел напыщенных апостольников, с которыми делил сцену.

Я упивался свободой, пусть и иллюзорная, ограниченная программой тура. А еще со мной была Забава. Ночами мир сжимался до размеров гостиничного номера, и в этом мире не было ни мести, ни интриг, ни крови – только мы двое.

Днем мы гуляли по столицам апостольных княжеств – как обычные туристы, как влюбленная пара, как люди, которые могут себе позволить роскошь не думать о завтрашнем дне. Мы коротали время в сувенирных лавках, где она со смехом примеряла смешные шапки и заставляла меня позировать с деревянными мечами. Мы сидели в уютных ресторанчиках и кафе, пробуя местную кухню и рассказывая друг другу о себе. Мы бродили по узким улочкам древних городов, держась за руки – просто потому, что могли. И целовались, не стесняясь прохожих.

Вечером мы выступали на сцене – каждый в своей роли. Она – прекрасная принцесса, томящаяся в плену чудовища. Я – отважный герой, приходящий на помощь. Банальный сценарий, затасканный до дыр тысячами повторений. Но толпе нравилось. Толпа ревела от восторга, когда я вонзал меч в очередную Тварь. Толпа взрывалась аплодисментами, когда Забава целовала меня в финале, прижимаясь всем телом и запрокидывая голову.

А ночью… Ночью мы самозабвенно занимались любовью. Без масок и ролей. Без зрителей и софитов. Мы любили друг друга до изнеможения и засыпали в объятиях друг друга только под утро, когда за окнами уже начинало светать. Ровное дыхание Забавы щекотало мне шею, и в эти минуты я чувствовал себя почти счастливым. Почти – потому что нам было отпущено всего две недели.

Сначала я уверял себя, что нас связывает только похоть. Это было удобное объяснение – простое, понятное, не требующее размышлений. Просто химия тел, животное влечение двух молодых здоровых организмов. Я повторял себе это вновь и вновь, ощущая возбуждение при каждом взгляде на Забаву – на ее точеную фигуру, на ее серые с черными искрами глаза, на ее губы, созданные для поцелуев.

Но вскоре понял, что это самообман.

То, что я чувствовал к ней, выходило далеко за рамки простого желания. Я скучал по ней, когда она была в соседней комнате. Я злился, когда другие мужчины смотрели на нее слишком долго. Я хотел защитить ее от всего мира, хотя прекрасно знал, что она способна защитить себя сама. Хотел делить с ней не только ночи, но и дни, и годы, и всю оставшуюся жизнь.

Это пугало меня больше любой Твари. Потому что чувства делают уязвимым. Чувства дают врагам точку давления, рычаг, которым можно сломать даже самого сильного воина. Потому что я уже испытывал похожие по отношению к Ладе.

Я тряхнул головой и отогнал непрошеные мысли. Парни и девчонки продолжали сражаться на сцене. Их окутанные неоновым свечением силуэты скользили по подмосткам в замысловатом танце – то сближаясь до расстояния вытянутой руки, то разлетаясь в разные стороны как искры от костра. Горящие золотом клинки оставляли в ночном мраке яркие всполохи, похожие на росчерки молний.

На огромных экранах демонстрировались особо удачные моменты в замедленной съемке. Тысячи собравшихся на площади безруней могли разглядеть все в мельчайших подробностях – на что способны рунные бойцы, какой силой и скоростью они обладают, какие чудеса могут творить те, кто прошел Игры Ариев и выжил. И это зрелище внушало благоговейный трепет.

Помимо популяризации Игр Ариев, традиционные выступления победителей Игр преследовали вторую, не менее важную цель – посеять страх. Священный, почтительный, парализующий страх. Когда безруни и рунники низких рангов воочию наблюдали за тем, на что способны шести и семирунники, всякое желание поднять меч против Империи гасло в зародыше.

Умно. Цинично. Эффективно. Как и все в нашей благословенной Империи.

Групповой бой сменился индивидуальными поединками. На сцене одна за другой появлялись пары бойцов, порхающие по подмосткам словно мотыльки – легкие, невесомые, не подчиняющиеся законам земного тяготения. Они перемещались в пространстве скачками, исчезая в одном месте и мгновенно возникая в другом. Крутили сальто и пируэты, совершали головокружительные трюки – и все это на потеху неистовствующей от восторга публике.

Мой выход был уже скоро. Я чувствовал, как напряжение скапливается в мышцах, как адреналин начинает сочиться в кровь, заставляя сердце биться чаще. В погоне за реализмом и зрелищностью организаторы шоу выставляли против меня высокоранговых Тварей – не дрессированных марионеток, а настоящих чудовищ, способных растерзать меня на глазах у тысяч зрителей. Каждая следующая была сильнее предыдущей – такова была логика шоу, таков был замысел режиссеров.

На моем счету было уже одиннадцать монстров – одиннадцать побежденных Тварей в одиннадцати городах. А сегодняшняя Тварь по законам жанра должна быть еще сильнее. Столице Империи нужны самые яркие зрелища, самые опасные монстры, самые отчаянные схватки. Зрители Великого Новгорода не простят разочарования – они привыкли к лучшему, они требуют большего, и они жаждут крови.

Десять победителей закончили свои выступления и раскланялись рукоплещущей и улюлюкающей публике. Они стояли на краю сцены, подняв руки в победном жесте, их лица сияли от пота и адреналина. Зрители скандировали их имена – Горан! Мирослава! Стоян! – словно имена богов, спустившихся на землю. А затем бойцы скрылись за кулисами, уступив место следующему номеру программы.

Настал наш с Забавой черед.

Под тревожную музыку – барабаны отбивали ритм учащенного сердцебиения, струнные выводили пронзительную мелодию опасности – вокруг сцены начали подниматься решетки. Массивные стальные прутья, толщиной с мою руку, медленно выползали из скрытых в полу пазов. Они поднимались все выше и выше, пока не сомкнулись над головой, образовав куполообразную клетку. Зрители завороженно наблюдали за этим зрелищем – они знали, что сейчас произойдет что-то особенное.

Эти прутья не были декорацией – они образовывали клетку, в которой мне предстояло сражаться с Тварью. Достаточно прочные, чтобы удержать обезумевшее чудовище, и достаточно широко расставленные, чтобы зрители могли видеть каждый момент схватки.

Открылся люк в полу сцены, и из черного провала начала подниматься платформа на гидравлических опорах. На ней стояла Забава. Полуобнаженная, прикованная к дубовому стволу в три обхвата, она выглядела живым воплощением образов принцесс, оказавшихся в плену чудовищ.

На ней было только легкое белое платье, едва прикрывающая тело. Золотистые волосы ниспадали на плечи роскошным водопадом и светились в свете прожекторов. Она казалась неземным созданием – прекрасной и беззащитной жертвой.

Конечно, это была лишь игра. Забава могла освободиться в любой момент – ее семи рун были более чем достаточны, чтобы разорвать эти цепи как бумагу. Но зрители не знали этого. Они видели беззащитную красавицу и верили в ее страх.

А затем площадь огласил чудовищный рев. Динамики усилили его во много раз, и он ударил по барабанным перепонкам, прокатившись волной по телу, и заставил кости завибрировать в резонанс. Толпа зрителей вмиг затихла – тысячи людей затаили дыхание.

И я затаил дыхание тоже – но не от восторга. Интуиция вопила в голос, посылая тревожные сигналы каждой клеточке тела. В этом чувствовалась сила, которой не было у предыдущих Тварей. Мне предстоял тяжелый бой.

Я активировал Руны, выскочил на сцену из своего, и оказался в ослепительном свете прожекторов. Зрители взревели от восторга, скандируя мое имя – Олег! Олег! Олег! Но я не обращал на них внимания.

Сделав пару скачков, я оказался рядом с ней. Замахнулся горящим золотом мечом, чтобы разрубить удерживающие ее цепи – это был запланированный момент, часть сценария, эффектный жест освобождения принцессы…

Взглянув в лицо Забаве, я резко развернулся и сразу понял, почему ее глаза расширились от ужаса, а из горла вырвался крик. Не сценический, отрепетированный крик испуганной принцессы. Настоящий крик – хриплый, срывающийся, полный неподдельного страха.

Широко расставив лапы, на сцене стояла уже знакомая мне богомолоподобная Тварь.

Я уже сражался с такой в Крепости, но эта особь была очень крупной. Если бы я встал рядом, макушка моей головы едва доставала бы ей до груди. А весила она раза в три больше меня – массивное, закованное в броню тело, состоящее из узловатых мускулов и хитиновых пластин, отливающих синевой вороньего крыла. Хитиновый панцирь окутывала неоновая дымка – слабое голубоватое свечение, едва заметное при ярком освещении сцены.

Ее передние конечности были похожи на лапы богомола – длинные, согнутые под острым углом, с зазубренными краями, способными перерубить человека пополам одним ударом. Они заканчивались острыми шипами, блестящими в свете прожекторов как обсидиановые клинки. Средние лапы были короче, но не менее опасны – толстые, мощные, созданные для хватания и удержания добычи. Задние – массивные столбы, на которых она стояла с пугающей устойчивостью.

Алые фасеточные глаза ярко светились в темноте – две огромные полусферы, состоящие из тысяч мелких линз. Тварь смотрела на меня – смотрела всеми своими тысячами глаз одновременно, оценивая, изучая и примеряясь.

Она была намного сильнее меня.

Срань Единого. Какой идиот выпустил этого монстра на арену?

Я бросился на Тварь, отвлекая ее от Забавы – это было первым пунктом сценария, и несмотря на всю неправильность ситуации, я действовал по плану. Нельзя было позволить чудовищу добраться до беззащитной девчонки, прикованной к дереву. Во всяком случае, зрители должны были верить в ее беззащитность.

Тварь отреагировала мгновенно.

Одно мгновение – и она исчезла. Еще одно – и я почувствовал движение воздуха за своей спиной. Тварь переместилась. Не побежала, не прыгнула – переместилась в пространстве так же, как это делают высокоранговые рунники.

– Пригнись! – крикнула Забава, и я повиновался.

Не раздумывая, не анализируя – просто бросил тело вниз, следуя инстинкту выживания, отточенному за месяцы боев на Полигоне. Над моей головой просвистела передняя лапа Твари. Присев на корточки, я развернулся волчком. Рубанул мечом по опорной ноге Твари – не по хитину, который мог бы отразить удар, а по сочленению, где панцирь был тоньше. Лезвие врезалось в плоть, и меня обдало каплями густой крови.

Тварь взвыла – раздался пронзительный, режущий слух звук, от которого заложило уши. Она попыталась развернуться, чтобы достать меня, и я перекатился вперед под ее массивным туловищем. Мелькнула мысль – рубануть снизу, в брюхо, где хитин наверняка тоньше, но я отбросил ее. Слишком рискованно. Одна ошибка – и чудовище раздавит меня своим весом.

Тварь извернулась всем телом – с гибкостью, невозможной для существа такого размера. Передняя зазубренная лапа мелькнула в сантиметрах от моей шеи – я ощутил ветер от ее движения, почувствовал, как шевельнулись волосы на затылке.

Я скакнул на несколько метров в сторону, уходя из зоны поражения, и меня прошиб холодный пот. Тварь была слишком сильна. Слишком быстра. Слишком разумна. Как и та, в клетке. Она не атаковала наугад, как обычные монстры. Она изучала меня, анализировала мои движения, искала слабые места в моей обороне.

Впервые за долгие месяцы я по-настоящему испугался и ощутил не обычный мандраж перед сложным боем, а настоящий, первобытный ужас перед лицом смерти. Меньше всего на свете мне хотелось умереть на сцене в свете софитов, на глазах у тысяч зрителей.

Мысль о том, кто выставил настолько сильную Тварь на шоу, я отбросил на задворки сознания. С этим я разберусь позже. Если выживу.

Тварь наступала. Она медленно шла на меня, размеренно переставляя огромные задние лапы. Ее огромная треугольная голова склонялась то влево, то вправо, словно она пыталась разглядеть меня под разными углами. Фасеточные глаза пылали алым светом, а острые жвала по бокам головы угрожающе щелкали, выбивая глухой костяной ритм.

Зрители рукоплескали и кричали от восторга. Для них это было частью шоу – чем страшнее монстр, тем эффектнее будет победа. Они не понимали, что происходит на самом деле. Не видели, как дрожит моя рука на рукояти меча. Не чувствовали, как бешено колотится мое сердце, разгоняя по венам адреналин.