Текст книги "Игры Ариев. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6
Минута слабости

Я бежал по лесу. Не перемещался в пространстве с помощью Рунной Силы, а именно бежал – как когда-то в самом начале Игр. Бежал, не разбирая дороги, не замечая препятствий, сшибая плечами тонкие стволы молодых деревьев, продираясь сквозь кустарник, перепрыгивая через упавшие бревна.

Ветви хлестали по лицу, оставляя болезненные царапины на щеках и лбу, цеплялись за одежду, рвали окровавленную ткань. Где-то вокруг могли бродить разведчики Тульского, но мне было плевать. Сейчас мне было все равно – встречу ли я врага или дикого зверя, нападет ли на меня целый отряд или высокоранговая Тварь.

Я отчаянно хотел оказаться у нашего с Ладой ручья. Нашего с Ладой и нашего с моими друзьями, которые сейчас поднимают за меня полные чарки в чертогах Единого, посмеиваются над моими неудачами и радуются победам.

Лес вокруг постепенно менялся. Плотная чаща редела, высокие дубы и клены уступали место соснам и березам. Земля под ногами становилась все более влажной, мягкой, покрытой мхом. Я чувствовал знакомый запах – запах воды, чистой родниковой воды, смешанный с ароматом хвои и диких цветов. Сердце забилось чаще, не от усталости, а от предвкушения. Еще немного, еще несколько сотен метров, и я буду там.

Поляна открылась неожиданно, как всегда. Словно лес специально прятал это место от посторонних глаз, охранял его, берег для избранных. Небольшое открытое пространство в густой чаще, окруженное высокими соснами, через которое протекал журчал прозрачный ручей.

Все было как месяц назад, та же поляна, та же запруда, вот только ни Лады, ни парней со мной больше не было. Я начал яростно срывать с себя окровавленную одежду. Ткань рвалась в руках, швы трещали, пуговицы отлетали в стороны, но мне было все равно. Я швырнул рванье на траву, и бросился в воду.

Ледяная вода обожгла кожу так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Холод ударил в грудь, сковал мышцы, заставил сердце биться быстрее и громче. Я погрузился с головой, чувствуя, как вода смывает кровь, грязь, пот. Как уносит с собой алые разводы, растворяя их в своих прозрачных струях.

Я лег на спину. Вода была такой холодной, что тело начало дрожать от озноба, зубы стучали, а кожа покрылась мурашками. Но я не вылезал. Хотелось, чтобы холод заморозил не только тело, но и душу, чтобы я перестал чувствовать всепоглощающую боль и отчаяние.

Я смотрел на синее небо и белые облака, освещенные восходящим солнцем. Они плыли медленно, меняя очертания – то превращались в чудовищ из детских кошмаров, то в лица умерших друзей. Где-то высоко над ними проходил Млечный Путь, по которому в вечном движении неслась Колесница Единого.

Рано или поздно мое тело превратится в прах, а душа – если она еще останется к тому времени – отправится в последнее путешествие. Может, там, в чертогах Единого, я смогу попросить прощения у всех, кого убил и у всех, кто был убит из-за меня.

Приближение рунника я почувствовал задолго до его появления – может, за минуту, а может, и за две. Седьмая руна обострила чувствительность до предела, и теперь я мог выделять ауры ариев из общего фона Рунной Силы, как опытный охотник различает следы разных зверей у водопоя. Эта аура была знакомой, узнаваемой – теплой и яркой, с характерными импульсивными всплесками Силы.

Всеслав появился на краю поляны бесшумно, как призрак, и застыл, глядя на меня. Я чувствовал его сомнения, чувствовал, как он оценивает ситуацию, взвешивает, стоит ли подходить или лучше оставить меня в покое. Несколько долгих секунд он просто стоял в тени высоких сосен, неподвижный как статуя. Потом, приняв решение, медленно подошел ближе.

Он быстро сбросил свою одежду и без колебаний прыгнул в воду. Высокий фонтан брызг взметнулся к небу, разлетаясь мириадами серебристых капель. Он погрузился полностью, исчез под водой на несколько мгновений, затем вынырнул рядом, отфыркиваясь и тряся головой, словно мокрый пес.

– А-а-а-ах, срань Единого! – воскликнул он, хохоча и обхватывая себя руками. – Это же не вода, это лед! У меня яйца в горошины превратились! Как же холодно!

Его смех был искренним, заразительным, и на несколько мгновений заставил забыть о тяжести на душе. Губы непроизвольно изогнулись в подобии улыбки – первой за много часов.

– Главное, чтобы уд не отвалился, – проворчал я, стараясь говорить так же легко, как он, хотя получалось плохо.

Я посмотрел на друга, на его мокрое улыбающееся лицо, на котором застыло притворное выражение ужаса. Кроме этого парня и Лады, которой я не видел уже месяц, у меня больше никого не было. Абсолютно никого в целом удовом мире. Я был один – князь без княжества, воин без имени, мститель без будущего.

– Тебе уд точно не нужен – вот как ты целый месяц без женской ласки прожил, а? – спросил Всеслав, стуча зубами от холода. – Серьезно, как? Всего неделя без Забавы, а мне уже на стенку лезть хочется! Она мне ночами снится – каждое утро просыпаюсь весь мокрый!

Я усмехнулся его откровенности и молча поднял над водой раскрытую правую ладонь, а затем – левую.

– Этим я с детства занимаюсь! – фыркнул Всеслав, энергично мотая головой и разбрызгивая во все стороны капли воды. – Не о том я говорю, дурья твоя голова! Я об эмоциях… О взглядах, в которых тонешь… О нежных касаниях, от которых мурашки по коже… Об объятиях и поцелуях… О том, как засыпаешь в обнимку с любимой и просыпаешься, чувствуя ее тепло…

Он замолчал. В его голосе прозвучала такая тоска, такая глубокая печаль, что мне стало не по себе. Рядом со мной плавал не тот беззаботный хохмач Всеслав, которого я знал, а совершенно другой парень – ранимый, страдающий, отчаянно нуждающийся в любви и понимании.

– Тебе в писатели стоит податься, – с иронией сказал я, стараясь вернуть разговору легкомысленный тон. – И сменить клинок на перо!

– Ты – циник, удов эгоцентричный циник! – разочарованно произнес Всеслав.

– А ты, значит, романтик⁈ – я удивленно вскинул бровь.

– Да, только никому меня не сдавай, – ответил Всеслав тихо, почти шепотом, и это прозвучало как признание в страшном грехе.

Он посмотрел мне в глаза, а затем медленно провел ладонью по своему мокрому лицу – сверху вниз, словно снимая невидимую маску.

– Все это… Вся эта показуха с хохмами, с безудержным весельем, с рассказами о бабах – это просто маска. Удова маска, понимаешь? Защитная!

Я смотрел на него молча, переваривая услышанное. Всеслав, мой веселый, беззаботный телохранитель и соглядатай, оказывается, всего лишь играл роль. Как актер на сцене, изображающий персонажа, далекого от собственной личности. И сейчас, впервые за все время нашего знакомства, он решился показать мне свое настоящее лицо, чтобы поддержать меня в трудную минуту.

– Любишь Забаву? – спросил я прямо, без обиняков.

– Да, – выдавил Всеслав после долгой паузы, его голос дрогнул, сорвавшись, и он отвернулся, пряча лицо. – Люблю ее. Сильно. До боли. До невозможности. Так, что готов сдохнуть за нее, если понадобится…

Несколько долгих секунд стояла тишина, нарушаемая только журчанием ручья и шорохом ветра в кронах сосен. Я не знал, что сказать. Обычные слова утешения были бы ложью, и мы оба это понимали.

– А как же все твои рассказы? – спросил я осторожно, вспоминая бесчисленные истории Всеслава о красивых девчонках, которые побывали в его постели. Он рассказывал их с таким смаком, с такими подробностями, что казалось невозможным, чтобы это было выдумкой. – О том, как ты переспал с половиной девушек в своем городке?

– Врал, – коротко признался Всеслав, и его лицо покраснело. – Имидж поддерживал. Отец всегда говорил – настоящий мужчина должен иметь много женщин, должен быть победителем, покорителем. Вот я и придумывал истории, которые от меня ждали. Чтобы соответствовать… Чтобы не разочаровать…

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, не встречаясь со мной взглядом. Я видел, как ему тяжело дается это признание, как стыдно ему за собственную ложь. Но одновременно чувствовал, что ему нужно выговориться, избавиться от груза накопившихся тайн.

– Она у меня первая и единственная, – добавил он тихо, почти шепотом, словно боялся, что его слова услышит кто-то еще. – Забава… Я даже не знал, что так бывает… Что можно так любить… Что от одного ее взгляда сердце готово выпрыгнуть из груди, что от прикосновения ее руки мир переворачивается…

– Ого! – только и смог сказать я, пораженный его откровенностью. Это действительно было неожиданно. Всеслав, который всегда казался опытным ловеласом, на самом деле оказался романтиком-девственником, влюбленным в свою первую женщину. – Не ожидал от тебя такого… Думал, ты действительно…

– Все так думали, – горько усмехнулся он. – В этом и был смысл. Создать образ, соответствующий ожиданиям. Быть тем, кем все хотят меня видеть, а не тем, кто я есть на самом деле. Иногда проще играть роль, чем быть собой…

– Айда на берег, – предложил я, чувствуя, что начинаю замерзать по-настоящему. Пальцы на руках и ногах уже не чувствовались, кожа стала синюшной, а зубы стучали так сильно, что я боялся их сломать. – Ты прав – я скоро превращусь в ледышку, и никакие семь рун не спасут…

Мы вылезли из воды, и после ледяной воды холодный октябрьский день казался почти летним. Ветер, который еще недавно пробирал до костей, теперь ощущался как приятная прохлада.

Я сел на большой плоский камень у берега, который хранил жалкие крохи тепла осеннего солнца, и посмотрел на Всеслава. Он тоже растирал себя руками и подпрыгивал на месте, пытаясь согреться.

– Она нежная и ласковая, – продолжил Всеслав. Его голос звучал мечтательно и был полон такой нежности, что я почувствовал укол зависти. – Настоящая женщина, понимаешь? Не девчонка, играющая в любовь, а именно женщина! Она знает, как прикоснуться, чтобы весь мир перевернулся! Как посмотреть, чтобы сердце замерло! Как улыбнуться, чтобы я забыл обо всем на свете!

Он замолчал, и по его лицу скользнула тень глубокой печали. Я понимал эту боль – боль невозможной любви, боль от того, что любимый человек никогда не будет твоим.

– Но моей Забава не будет никогда, – добавил Всеслав тихо. – Она выйдет замуж за своего апостольника, родит детей и состарится рядом с ним. А я буду стоять в стороне и смотреть, как она живет с другим. Каждый день просыпаться с мыслью о ней, и не иметь возможности просто ее увидеть…

Он перевел взгляд на меня. Его глаза были мокры от холодной воды. Или от горячих слез.

– Я хочу, чтобы эти удовы Игры никогда не заканчивались, – сказал он, и в его словах звучало такое отчаяние, что мне стало не по себе. – Понимаешь? Здесь, на Играх, я могу быть рядом с ней. Могу обнимать ее, целовать, любить. Но когда Игры закончатся, когда мы вернемся в реальный мир – все изменится. Она вспомнит о своих обязанностях, о долге перед Апостольным Родом и о своем женихе. И я останусь ни с чем.

Я молчал, не зная, что сказать. Приходящие в голову слова утешения казались фальшивыми и пустыми. Что я мог ему сказать? Что все будет хорошо? Что Забава выберет его вопреки традициям и обязанностям? Что они будут жить долго и счастливо и умрут в глубокой старости, держась за руки?

– Не переживай, – тихо произнес я, стараясь говорить легко и непринужденно, но получалось плохо. – Будешь в любовниках ходить. Так даже интереснее – тайные встречи, запретная страсть, риск быть пойманным. Романтика, которой ты жаждешь!

– Нет! – твердо и решительно заявил Кудский. – Этому не бывать! Я не хочу быть грязным секретом, которого стыдятся! Не хочу прятаться по углам и воровать мгновения чужого счастья! Либо все, либо ничего! Либо она моя полностью, либо я отпускаю ее навсегда!

Он замолчал, глядя куда-то вдаль.

– Ты заберешь меня в Псков? – спросил Всеслав внезапно, поворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах мелькнула надежда – робкая и неуверенная. – Когда Игры закончатся? Когда мы выберемся из этого ада?

Я посмотрел на него, на его мокрое лицо, на которое снова вернулась привычная маска беззаботного весельчака, но теперь я знал, что скрывается за этой маской. Чувствовал его боль, одиночество и отчаянное желание найти свое место в этом мире.

– Я твой должник, Всеслав! – сказал я, и это была чистая правда. – Дважды должник, хотя Клятву Крови не давал… Ты спас мне жизнь, и не раз. Прикрывал спину в бою, когда мог сбежать. Остался со мной, когда другие отвернулись. Конечно, я возьму тебя с собой. Если, конечно, сам доживу до конца Игр…

Последняя фраза прозвучала мрачно, почти обреченно. Я не был уверен, что выживу. Слишком много врагов, слишком много тех, кто хочет моей смерти. Убийство парламентеров сделало меня изгоем, такой же бешеной собакой, каким в глазах кадетов стал Тульский.

Мне везло на хороших парней – сначала Волховский, затем Свят и Юрий, а теперь Всеслав. Вот только, как правило, они долго не живут рядом со мной. Эту печальную мысль я оставил при себе, не желая еще больше омрачать и без того тяжелый разговор. Но она сверлила сознание и не давала покоя. Сколько еще моих друзей сгорит в погребальных кострах? Сколько похоронных ладей наполнят пеплом по моей вине?

У меня возникло совершенно иррациональное желание рассказать Всеславу все. Абсолютно все, как на духу, без утайки и недомолвок. Мне отчаянно хотелось довериться хотя бы кому-то, выговориться, излить душу, избавиться от груза накопившихся тайн. Мне казалось, что если я не сделаю этого прямо сейчас, то просто сойду с ума. Что все эти секреты, вся эта ложь, все эти маски раздавят меня или превратят в безумца.

– Я не князь Псковский, – негромко сказал я. – Моя настоящая фамилия – Изборский. Олег Изборский, старший сын мелкого удельного князя, владевшего жалким городишком на окраине Псковского княжества.

Я посмотрел в удивленные глаза Всеслава.

– Тебе Забава не говорила? – спросил я, хотя и без того знал ответ. – Если бы Кудский знал обо мне, то не смог бы смолчать.

– Нет, – ошарашенно ответил Всеслав и помотал головой, пытаясь переварить услышанное. – Ты о чем вообще?

И я поведал ему все. Как когда-то – Святу и Юрию. От самого начала и до конца. Ничего не скрывая, не приукрашивая и не смягчая острых углов. О том, что я не апостольник от рождения, что мои родители были простыми ариями, хоть и знатного рода. О погибшей в бою с Тварью матери, об убитой князем Псковским семье, о сделке, которую с ним заключил.

Я рассказал об обете мести, который дал себе над телами родных. О том, что за душой у меня нет ни гроша, хотя формально я и являюсь членом апостольного рода Псковских. О том, как убил на первом испытании княжича Волховского – моего спасителя.

Рассказал о Ладе, сестре убитого мной Волховского. О том, что уже не знаю – люблю ее, или придумал это чувства в побеге от страшной реальности. И о Святе с Юрием – лучших друзьях, которых я когда-либо имел. О Клятве Крови, которая связывала нас крепче, чем узы кровного родства.

Когда я закончил свой рассказ, мой голос охрип, а в горле встал ком. Слова высосали из меня все силы, оставив лишь горечь и опустошенность.

Всеслав долго молчал, глядя в клубящиеся над нашими головами белесые облака. Его лицо было задумчивым и сосредоточенным. Он переваривал услышанное, раскладывает все по полочкам и сопоставлял его с тем, что знал обо мне до этого момента.

– Откровенность за откровенность, – тихо произнес он и начал свой рассказ.

Он говорил медленно, с паузами, словно каждое слово давалось ему с трудом. Рассказал о маленьком мальчике, который любил рисовать, петь и вырезать деревянные фигурки зверей. О мальчике с тонкой, ранимой душой, который мечтал стать художником, музыкантом или актером, но не воином.

О любящей матери, которая поддерживала его стремления, восхищалась его талантами художника и скульптора. Которая тайком от мужа учила сына музыке и живописи, пела с ним песни и разыгрывала театральные миниатюры.

Отец считал все это «бабской блажью», недостойной ария и будущего воина и воспитывал его как солдата – жестко и безжалостно. Выбивал из него все «слабое», все «женское», все то, что делало мальчика живым человеком, а не боевой машиной. Наказывал за слезы, за чувствительность, за мягкость. Заставлял убивать животных голыми руками, чтобы «закалить характер». Бил за малейшее неповиновение, за малейшую слабость.

Он методично выжигал его душу, оставляя зияющую пустоту, черную дыру, в которой не должно было остаться места для нежности и любви. Превратил чувствительного мальчика в жестокого бойца, способного убить без колебаний, без жалости, без сожалений.

– Маленький мальчик вырос, – продолжал Всеслав, и его голос стал холодным, отстраненным, словно он рассказывал не о себе, а о постороннем человеке. – Попал на Игры Ариев. И выжил на них – выжил только благодаря тому жестокому воспитанию, которое дал ему отец. Все те навыки, которые он ненавидел, все та жестокость, которую в него вбивали с раннего детства, спасли ему жизнь. Ирония судьбы, не правда ли?

Он замолчал, и отвернулся – по его лицу текли слезы. Старые раны, которые так и не зажили, снова открылись, кровоточа воспоминаниями.

– Домой я возвращаться не хочу, – добавил Всеслав тихо, утирая лицо. – Не хочу возвращаться из одного ада в другой…

Всеслав медленно повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

– Я все равно хочу уйти с Игр с тобой, – решительно заявил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. – Мне не нужны твои деньги, не нужны твои земли или титулы. Мне это все не нужно, понимаешь?

Он сделал паузу, подбирая слова, стараясь объяснить то, что чувствовал.

– Ты настоящий, – продолжил Всеслав. – Понимаешь? Ты не играешь роль, не носишь маску, как я. Ты такой, какой есть – со всеми своими достоинствами, со всеми ошибками, со всеми слабостями. Ты не прячешься за красивыми словами, не изображаешь того, кем не являешься. Ты настоящий. И ты можешь быть другом – настоящим другом, в отличие от многих…

Его слова поразили острее любого меча. Никто никогда не говорил мне ничего подобного, даже Лада.

– Я убил парламентеров, – напомнил ему я, стараясь говорить твердо, но мой голос предательски дрожал. – Я теперь бешеная собака, которую нужно обезглавить. Я стал кровным врагом для стольких Родов, что шансов дожить до старости у меня практически нет. Тебе лучше держаться от меня подальше… Найти друга, который не притягивает к себе беды, словно магнит…

Я говорил это искренне, пытаясь предупредить его, дать шанс передумать и отступить достойно. Дружба со мной была смертным приговором. Рано или поздно меня убьют, и всех, кто окажется рядом со мной – тоже.

Несколько мгновений мы просто сидели молча, слушая шелест ветра в кронах сосен и тихое журчание ручья. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад у меня было все – друзья, с которыми я был связан Клятвой Крови, любимая девушка, мечты о будущем. А сейчас? Все, что у меня осталось – это руки в крови по локоть, семь проклятых рун на запястье и парень, который искренне хочет стать моим другом.

Руны на моем запястье выжигали душу, но они еще не уничтожили ее полностью. Где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках сознания, все еще теплилась искра человечности. Искра, которую я берег и защищал от жестокости тьмы, наступающей со всех сторон. Потому что если я потеряю ее, если позволю рунам окончательно превратить меня в безжалостного, не знающего сомнений убийцу, то потеряю себя.

– Мне не нужен никто другой! – воскликнул Всеслав, и на его лице снова появилась привычная мне улыбка хохмача.

Маска вернулась на место, но теперь я знал, что скрывается за ней. Всеслав схватил меня за шею, притянул к себе и взъерошил мои мокрые волосы, как еще недавно я ерошил их Святу.

– Мне плевать на убитых парламентеров! Мне плевать на то, что о тебе думают другие! Мне плевать на все эти удовы традиции и законы! И я буду рядом, хочешь ты того или нет!

Я высвободился из объятий Всеслава и отвел взгляд. Он был нужен мне так же, как я – ему. А за нашими спинами маячила колесница Единого. Я не видел ее, но чувствовал так же отчетливо, как собственное одиночество.

Глава 7
Мир рушится

Рассвет подкрадывался к горизонту медленно и нехотя. Первые лучи солнца проникали сквозь густую листву, превращая туман в серебристую дымку, что стелилась над землей призрачным саваном. Капли росы на траве вспыхивали крошечными алмазами, отражая холодный предрассветный свет.

Если я выживу, то после Игр больше всего буду ненавидеть рассветы. Они стали для меня предвестниками пролитой крови и новых смертей, в отличие от закатов, несущих спокойствие ночи и отдых. Каждый восход солнца за месяцы на Полигоне приносил новую порцию ужаса – очередные смерти и расставание с теми, кто еще вчера смеялся рядом. Рассветы здесь пахли не свежестью нового дня, а кровью и дымом погребальных костров.

Я сидел на массивном поваленном бревне у кромки леса и наблюдал из тени высоких сосен за Крепостью Тульского. За Крепостью, которую защищали парни и девчонки из моей команды. За Крепостью, в которой осталась Лада. Моя Лада. Девчонка, которую я оставил в Крепости, а теперь считал часы и минуты до встречи с ней.

Купол над Крепостью мерцал ровным неоновым светом, пульсируя в такт невидимому сердцебиению Хранителя Рунного Камня. Голубое марево окутывало стены плотной, непроницаемой пеленой. На высоких стенах то и дело мелькали искаженные голубым маревом силуэты часовых, патрулировавших периметр с оружием наготове. Никаких признаков готовности к капитуляции заметно не было.

Я бросил взгляд на заросшие мхом развалины древнего колодца, в пяти шагах от меня. Именно здесь, у этих серых камней и выбеленных солнцем черепов, я впервые убил Тварь. Тогда это казалось величайшим испытанием в моей жизни – меня трясло от хлынувшего в кровь адреналина, и я едва удерживал меч в руках. Теперь же убийство той слабой Твари казалось детской забавой по сравнению с тем, что мне пришлось пережить.

Первые дни Игр теперь казались сном – далеким и нереальным, принадлежащим кому-то другому. Таким же нереальным, как и моя жизнь в Изборске. Месяц на Играх был равен году обычной жизни. Время текло иначе. Дни проносились в вихре тренировок и сражений, а ночи тянулись бесконечно, наполненные кошмарами и воспоминаниями о погибших друзьях. За четыре месяца я прожил целую жизнь – родился заново, стал другим человеком, превратился из неопытного мальчишки в матерого убийцу.

Мы стояли в осаде уже три дня. Осада – громко сказано, правильнее было бы назвать это окружением. В двух взятых ранее Крепостях мы оставили по пятьдесят человек для охраны, и теперь нас осталось всего две с половиной сотни бойцов. Всего лишь на сотню больше, чем защитников Крепости Тульского. Преимущество в численности было минимальным – недостаточным для успешного штурма хорошо укрепленных позиций.

Три дня мы стояли, наблюдая за неприступными стенами, пытаясь придумать способ взять Крепость без огромных потерь. Три дня наши припасы истощались, а вера кадетов в успех таяла. Они роптали, шептались за спиной и бросали на меня косые взгляды, полные ненависти и страха. Я стал для них воплощением всего, что они презирали – предателем традиций, осквернителем священных законов, бешеным псом, способным на любую подлость.

У меня был план по взятию Крепости Тульского, но его я не озвучивал даже Всеславу. План настолько безумный и жестокий, что командиры и рядовые кадеты явно были не готовы его принять. Они уже отошли от первого шока, в который их ввергло убийство парламентеров, но новый, еще больший шок, вызвал бы с их стороны протест.

Рунную ауру Всеслава я почувствовал задолго до его появления. Седьмая руна превратила меня в живой детектор рунной силы, способный улавливать даже слабые всплески на расстоянии в несколько сотен шагов. Аура Всеслава была яркой, импульсивной, полной энергии – узнаваемой как почерк художника для знатока искусства.

Он был взбудоражен и чем-то встревожен – несся ко мне скачками, не жалея Силу, оставляя за собой яркий след. Каждое его перемещение оставляло в пространстве легкую рябь, видимую только тем, кто обладал достаточной чувствительностью к рунной энергии. Я ощущал его приближение всем телом – словно в воздухе сгущался невидимый электрический заряд.

– Новгородская пожаловала! – выпалил Всеслав, материализовавшись рядом со мной в вихре неонового свечения. – Ждет тебя с докладом!

Я оторвал взгляд от Крепости и посмотрел на друга. Его лицо пылало – щеки горели ярким румянцем, который мог говорить лишь об одном. Я не удержался от улыбки, первой за последние дни.

– Судя по яркому румянцу на твоих щеках, Забава вместе с ней? – я ухмыльнулся и наградил друга понимающим взглядом, в котором читалась легкая насмешка.

– Не угадал, – Всеслав покачал головой, и румянец на его щеках стал еще ярче. – Все апостольники остались в своих Крепостях для защиты! А Веслава привела с собой еще двести кадетов! Целых двести! Ищет тебя, требует немедленного доклада о ситуации!

Двести кадетов. Это меняло все. С такой численностью мы могли не просто осаждать Крепость, а брать ее штурмом. Хотя мой план все равно оставался в силе – он был быстрее, эффективнее и требовал меньше жертв. Если, конечно, Веслава согласится поддержать его.

К месту стоянки мы бежали наперегонки, улюлюкая и подначивая друг друга, словно мальчишки, а не закаленные войной бойцы с несколькими рунами на запястьях. Мы смеялись, толкали друг друга плечами, спорили о том, кто быстрее, сильнее, ловчее. На несколько драгоценных минут я позволил себе забыть о крови, смертях и предательстве. Позволил себе вспомнить, каково это – быть просто живым и беззаботным.

Мы явились пред ясны очи Апостольной Княжны разрумянившиеся, запыхавшиеся и улыбающиеся, как пара идиотов. Всеслав споткнулся о корень, едва не упав, и я расхохотался так громко, что на нас оглянулись кадеты, стоявшие неподалеку. Они смотрели с недоумением – для них мы, должно быть, выглядели безумцами.

Веслава стояла в окружении своих охранников – четверых рослых парней с обнаженными мечами в руках и суровыми лицами. Апостольная Княжна выглядела безупречно, как и всегда. Она обозревала примитивные орудия для штурма, которые кадеты собирали из тонких стволов подлеска. Длинные жерди, связанные веревками в подобие штурмовых лестниц, лежали аккуратными штабелями вдоль опушки.

– Мужчины остаются несмышлеными мальчишками до самого смертного одра, – с улыбкой заметила она, оглядывая нас с Всеславом. Ее голос был насмешливым, но не злым. – И именно поэтому мужчин я люблю больше, чем женщин! С ними хотя бы не соскучишься!

– Здравствуй, Веслава! – сказали мы с Кудским одновременно и синхронно склонили головы.

Наши голоса слились в один, и это прозвучало комично. Веслава рассмеялась – искренне, открыто, и на мгновение стала не грозной апостольной княжной, а обычной девушкой, способной радоваться простым вещам.

– Олег, Всеслав плохо на тебя влияет, я тревожусь за твой здравый смысл и будущий штурм! – молвила она, качая головой с притворной строгостью. – Зачем вы тупите благородные клинки о деревья и связываете эти жалкие конструкции? Вы собираетесь штурмовать Крепость с помощью этих убогих лестниц?

– Да, мы возьмем Крепость с их помощью, – пояснил я, указывая на примитивные штурмовые лестницы. – Установим их под наклоном на подпорки, и кадеты смогут взбегать по ним и совершать скачки с высоты прямо на стены.

– Вот как? – Веслава вскинула бровь и с явным сомнением оглядела тонкие жерди. – Уже опробовали этот гениальный план? Или он существует только в твоем воображении?

– Всю неделю синяки набиваем! – нехотя признался Всеслав, потирая ушибленное плечо. – Но с каждым разом получается все лучше! Еще немного практики, и будем запрыгивать на стены как горные козлы!

Я кивнул, подтверждая слова друга, и продолжил.

– Командиры запрыгнут на стены первыми, перебьют защитников ворот, откроют их изнутри, и в Крепость хлынет все наше воинство. Внутреннюю стену преодолеем таким же способом! План прост, но эффективен.

Веслава задумчиво кивнула. Ее взгляд стал острым и проницательным – она просчитывала варианты и оценивала сильные и слабые стороны плана.

– Прекрасный план, безусловно прекрасный! – Веслава криво улыбнулась и указала на отсвет неонового сияния в небесах над Крепостью. – Но есть одна маленькая загвоздка! Рунный Купол! Мы будем ждать, пока Рунный Камень защитников истощится? Это может занять недели! А нам нечем кормить армию – припасов осталось всего на несколько дней! Максимум на неделю, если сократить рацион вдвое!

Ее слова попали точно в цель. Припасы действительно заканчивались, и это была наша главная проблема. Еще несколько дней в осаде – и мы начнем терять людей от истощения раньше, чем от клинков защитников Крепости.

– Я хотел бы обсудить это наедине, княжна, – ответил я, выдерживав паузу, и бросил многозначительный взгляд на ее охрану.

Четверо охранников напряглись, руки легли на рукояти мечей. Они явно не одобряли идею оставить свою княжну наедине со мной – с тем, кого кадеты называли Бешеным Псом. Я не винил их за недоверие. На их месте я рассуждал бы так же.

– Погуляйте, мальчики! – мягко попросила Веслава, улыбнувшись парням. – Княжич желает интимной близости прямо здесь, в лесу, не иначе… А я не люблю выставлять любовные утехи напоказ!

Охранники переглянулись, явно смущенные таким поворотом, отошли на почтительное расстояние и отвернулись. Всеслав прыснул от смеха и перенесся в чащу на пару десятков метров. Веслава умела разряжать напряженную обстановку одной фразой – редкий дар для человека ее положения.

– Что ты задумал, Олег? – спросила Новгородская, когда мы остались одни. Ее голос стал серьезным и деловым, лишенным даже тени игривости. – Только не пытайся меня обманывать – ты даже с Всеславом планом не поделился!

Я глубоко вздохнул, собрался с мыслями и начал говорить. С каждым моим словом Веслава хмурилась все больше и больше. Ее брови сходились на переносице, губы сжимались в тонкую линию, а в глазах появлялось что-то похожее на беспокойство.

– … и когда я окажусь внутри башни, рядом с Рунным Камнем, я деактивирую купол, – закончил я. – Мы возьмем Крепость за считанные минуты, с минимальными потерями. Думаю, что большинство защитников сдастся нам без боя.

Веслава молчала долгие мгновения, переваривая услышанное. Ее взгляд был прикован к моему лицу, изучающий и оценивающий.

– Ты знаешь, как тебя называют кадеты после убийства парламентеров? – наконец тихо спросила она.

– Бешеный пес, – ответил я без колебаний. – Чаще просто Бешеный или Пес. Знаю. Слышал. Мне и в лицо это не раз говорили.

– А как будут называть после предложенного тобой штурма? – продолжила Веслава, делая шаг ближе. – Особенно твои бывшие товарищи по команде?