Текст книги "Клуб любителей фантастики, 2008"

Автор книги: Андрей Буторин

Соавторы: Наталья Болдырева,Яна Дубинянская,Александр Смирнов,Артем Белоглазов,Алесь Куламеса,Елена Красносельская,Иван Ситников,Владислав Ксионжек,Сергей Бугримов,Андрей Евсеенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Кем это – «ими»?

– Шкуровцами!

– Какими ещё шкуровцами? Сейчас же не девятнадцатый год!

– А какой, по-твоему?

– Две тысячи седьмой.

– Ну да?! А ты, я вижу, весельчак. Человек из будущего! Ты, наверное, в цирке будущее предсказывал? Своё можешь предсказать?

Павел, всё ещё не веря в происходящее, что-то начал подозревать.

– Вы не шутите? Сейчас гражданская война идёт?

– Идёт. Да ты что, с луны свалился?

– А как я сюда попал? – совсем растерялся Павел.

– На коне своём, парень, – ответил комиссар. – Где ты такого жеребца отыскал? Хозяина, небось, уже нет?

Красовский с подозрением посмотрел на Павла.

– Встречал я одного циркача, вроде тебя. Тоже будущее предсказывал. И мне предсказал. Пока всё сбывается, – хмуро продолжал комиссар. – Я его тогда в расход пустил, чтобы не пудрил мозги честным гражданам. А вот скажи ты мне, что будет лет через двадцать? Кем, к примеру, товарищ Тухачевский станет?

– Его расстреляют.

– Что? Мы власть упустим, или он в плен попадёт?

– Нет, его сами коммунисты расстреляют, и много народу сгинет в тюрьмах и лагерях, многие церкви разрушат, и война страшная с немцами будет, и победа, и снова власть сменится. Да много чего будет!

– Врёшь!

– Я с ума сошёл, а не вру! Мой товарищ в село за хлебом ускакал, а я тут с вами в боевом девятнадцатом году беседую.

– В село? Твоему другу не повезло, клоун. Белые с ним чикаться не станут, да и мы с тобой тоже. Или ты думаешь, что будешь у меня в отряде упаднические настроения сеять? «И снова власть сменится», видите ли! Мы с минуты на минуту должны на соединение с будённовскими частями идти и двигаться на Воронеж, где шкуровцы засели. Путь наш – через село с беляками. Бой будет жестокий. У них пара орудий есть… – тут комиссар замолчал и пристально посмотрел на Павла. – Ну вот, теперь ты знаешь наши планы. Степан, отведи его в сторону и пристрели. Клоун он или враг, кто его разберёт. Нет клоуна, не будет и проблем.

На плечо Павлу легла тяжёлая ладонь Степана.

– Пошли, парень. Вот и решил комиссар твою судьбу.

– Стойте! – вскрикнул Павел. – Ведь я никогда не был за белых, и ещё я вспомнил одну вещь: Будённый Воронеж возьмёт, Шкуро сбежит, а потом предаст Родину и предстанет перед советским судом, – с надеждой сказал Павел, перепуганный не на шутку столь неприятной для него перспективой.

– Ишь, закрутился, как чёрт на сковородке, предсказатель, – усмехнулся Красовский.

Тут к комиссару подбежал человек в зелёном френче и что-то начал шептать ему на ухо.

– Ну вот, выступаем, – проговорил комиссар. – К нам ещё десять человек из Валуек подошло. Ладно, клоун, так уж и быть, определяйся: или с нами, или под ёлку, спать до твоего две тысячи седьмого года. Если ты не за белых, то пригодишься. Жаль только, что проверить тебя не успели. У нас всякий народ здесь. Вот он, – кивнул Красовский в сторону человека во френче, – бывший граф, герой Японской войны, подполковник царской армии. Второй год с нами в грязи и крови за народ воюет. А Степан тут из-за своего коня. У него его белые забрали. А забрали бы мы, сейчас наверняка у белых бы был. Так, Степан?

Мужик почесал затылок и ничего не ответил.

– Вот из Валуек народ к нам подошёл. Там поп Лаврентий наших у себя укрывал. А отец Амвросий из ближнего села оружие для белых прятал под полом в церкви… Ну, что решил?

– С вами иду.

– Я возьму этого гнедого – тебе он не по Сеньке шапка, а Степан для тебя найдёт лошадь посмирней. Степан, глаз с него не спускай. Если что, головой ответишь.

Красовский резко развернулся и громко скомандовал:

– Приготовиться к бою!

Прозвучали команды младших командиров, партизаны стали суетливо собираться и тушить костры.

– По коням! – скомандовал Красовский и вскочил на гнедого. – Никакой пощады врагам революции!

Степан тяжело вздохнул и помог Павлу забраться в седло. Старая вороная лошадь под Павлом не шелохнулась.

До села доскакали быстро. Белые то ли не ожидали внезапной атаки, то ли с их орудиями что-то случилось, но конница красных с гиканьем и криками «ура!» влетела на центральную улицу, не встретив большого сопротивления. Из домов выбегали люди в серых шинелях, сверкали сабли, и как подрубленные серые деревца падали стрелявшие из винтовок солдаты. Немало полегло и красных. Всё это Павел наблюдал со стороны. Его кляча отстала, однако Степан, ехавший сзади, не понукал её. Он тоже явно не спешил. Павлу пришлась по душе нерасторопность этого мужика. Но пуля всё же настигла лошадь Павла. Вороная упала на бок, Павел вылетел из седла и, ударившись головой о камень, затих. Он не видел, как Степан схватился за грудь и тоже свалился на землю.

В том бою комиссар зарубил черноусого полковника, а ротмистр застрелил Красовского и сам упал замертво от сабельного удара.

Гнедой конь, потеряв красного всадника, вернулся назад и склонил голову над Павлом. Тот вздрогнул от тёплого лошадиного дыхания и открыл глаза. Сел, обхватил окровавленную голову руками. Кто-то тронул его за плечо. Павел поднял глаза и увидел Володю. Тот держал под уздцы белого коня.

– Ты ранен? – спросил Володя.

– Ерунда. Только голова гудит.

– Там всё кончилось. Поедем в село. Всё равно надо идти к людям, – сказал Володя.

Они въехали в село. Повсюду лежали убитые. Замерли рядом оба офицера и комиссар. Они лежали бок о бок, и их открытые глаза смотрели в холодное серое небо Родины. На створке медленно раскачивающихся церковных ворот висел пригвождённый к ним штыком отец Амвросий. Не было слышно ни единого звука, кроме скрипа этих ворот.

– Кто это сделал? – воскликнул, содрогаясь, Володя. – Столько крови! Зачем?

– Поехали отсюда, – сказал Павел, ёжась от холода. – Нет тут никакого магазина, и хлеба нет.

Они выехали за околицу. Кони сами несли их в сторону реки. Неожиданно потеплело.

У берега спешились. Вода была спокойной, на её поверхности играли золотые искорки заходящего солнца.

– Вот вы где, ребята! – услышали они крик Олега. – Что же вы делаете? Мы вас целый день ищем. Где вы пропадали?

– В село за хлебом ездили, – ответил Володя.

К Павлу подбежала Наташа:

– Миленький, что у тебя с головой?

– Упал с коня.

– С какого коня? – не поняла Наташа.

– С гнедого…

– Ну тебя, Володя, вся майка в крови и губы разбиты! – сказал Олег. – Что же с вами случилось?

Володя оглянулся, ища глазами коней. Их нигде не было.

– Вы нам всё равно не поверите, – махнул рукою Володя.

Уже в городе, прощаясь, Павел сбивчиво говорил Володе:

– Знаешь, я решил не ходить на митинг. И вообще, завязываю с политикой. Понимаешь, то, что произошло с нами… эти кони, появившиеся ниоткуда и ушедшие в никуда… всё это не случайно. Я вот думал: почему мы? Ну кто мы такие? Не герои, не вожаки, так, маленькие люди. Но кем бы мы стали завтра, что сотворили? И не могли ли мы приблизить последние времена?

– Я тоже думаю, что нас выбрали не случайно, – помолчав, согласился Володя.

Увидев перебинтованную голову сына, мать Володи всплеснула руками и запричитала:

– Сынок, да кто ж тебя так? Или в аварию с Павлом попали?!

– Ну что ты, мама. Я просто покатался на лошади… Извини, мне кое-что надо сказать отцу.

Володя прошёл в кабинет. Отец стоял у распахнутого окна. Он заметно осунулся за последние дни, словно сразу постарел на несколько лет.

– Папа, я вот что хотел предложить тебе. Наша старая дача в Жаворонках… Давай продадим её, а деньги пошлём тёте Ире. Надо спасать малыша. Только, пожалуйста, не сотрудничай с этим подлым издательством, не пиши эту книгу!

– Я думал о продаже дачи, но не решался. Спасибо, сын, за поддержку! А книгу я напишу. Только другую – честную, нетенденциозную, без партийных пристрастий.

– Да кто ж такую издаст?

– Ты, например. Вот станешь издательским боссом и напечатаешь.

Володя не принял шутливого тона отца.

– Знаешь, папа, я ещё не выбрал себе профессию.

– Но ты же учишься на факультете журналистики!

– Я не уверен, что буду журналистом. Хочу стать детским врачом. Я об этом мечтал ещё школьником.

– Что-то случилось, сынок?

– Случилось… Я потом тебе расскажу.

Наталья Болдырева
ДА БУДЕТ СВЕТ!

– О, боже!

Водка обожгла горло.

– Говорят, раньше, лет сто назад, там побывали люди.

Макс глотнул ещё. Перевёл взгляд с огромного, неровно очерченного диска Луны на подсвеченный огнями города профиль Юльки. Ветер с океана приподнимал разметавшиеся по плечам волосы. Девушка на водительском сиденье «Хаммера» прятала подбородок в высокий воротник куртки, заледеневшие руки – в карманы.

Дрожа и дробясь в чёрной маслянистой воде, уродливый изжёлта-красный гигант напоминал разделительную полосу шоссе с полицейским прожектором у поворота трассы.

– Брехня! – Лёха спрыгнул на песок. Громкий треск под подошвами заставил вздрогнуть. Он сделал ещё пару шагов по черепашьим панцирям, оглянулся на притихшую компанию. – Мы идём?

– И отсюда всё прекрасно видно. – Макс снова хлебнул из горла.

Перст Господень, не самый высокий из небоскрёбов полисов, единственный стоял вне черты города. Короткий и толстый, ковырял ногтём небо – непривычное чернильно-синее небо с редкой россыпью звёзд. Макс избегал поднимать взгляд, но и тьма, плотно окружившая «Хаммер», пугала не меньше. Ему вообще не нравилось это место.

– Вернись, – Вика озабоченно приподнялась на сидении. – Между прочим, ты ходишь по органическим останкам. Это трупы умерших животных, – стояла, убирая с раскрасневшегося лица длинные белые пряди, – наверняка они ещё даже не разложились.

– Да-а-а?

Лёха подпрыгнул. Треснуло – раз, и другой. Лёха прыгал и ржал.

– Хочешь, я сделаю тебе ожерелье? Из панцирей? Викусь? А?

– Урод.

Ноги подогнулись, Вика упала на сидение, сплела руки на груди.

– Сами вы уроды… – Лёха пошёл обратно. – Нету тут давно никакой органики, сгнило всё, тыща лет, как сгнило. – Он запрыгнул на капот, лёг, закинув руки за голову. – Сколько?

– Сорок семь минут, – Макс глотнул и сплюнул. Пить больше не хотелось.

– Вот-вот должно начаться, обещали к полуночи, – он замолчал, наверняка сверяясь с данными сайта. Макс пожалел вдруг, что тоже не взял гарнитуру. Свет, любой свет – даже спроецированный на сетчатку через контактные линзы – успокоил бы его.

Замолчали. Нечеловечески-жутко шумел прибой. В почти полной темноте призрачно угадывались другие авто, доносились неясные обрывки разговоров. Максу хотелось включить фары, но это нарушило бы одно из условий шоу. Мягко светилась приборная панель, и длинные Юлькины пальцы неслышно и медленно постукивали по рулевому колесу. Юлька играла на фортепьяно. Так говорила Юлькина бабушка, хотя сам Макс ни разу этого не видел.

– Летят! – Вика приподнялась, вглядываясь в растущее светлое пятно у горизонта. Стая краем задела щербатый лунный диск, негативом отпечатавшись на его фоне, и, резко сменив направление, пошла к берегу, медленно увеличиваясь в размерах.

Вика отпрянула назад, упала на спинку сидения и безвольно съехала вниз.

Тонкие пальцы замерли на руле, не доиграв мелодию до конца. Лёха приподнялся на капоте. Макс глотнул ещё.

– Сколько же их….

– Семь тысяч триста девяносто две, – Лёха ответил, не повернув головы.

Стая приближалась. Оглушительный шум крыльев нарастал; если бы Макс крикнул, Лёха уже не услышал бы его. Юлька дёрнула стартёр, мелко задрожал приклеенный к ветровому стеклу скелетик. Лёха обернулся удивлённо, увидел Юлькино лицо, скатился с капота. Смешно поднимая колени, неслышно в раскатистых птичьих гвалтах, Лёха пробежался по мелкому крошеву черепашьих панцирей, запрыгнул в кабину.

Обернувшись к Максу, схватил его за рукав, притянул к себе.

Макс ничего не услышал. Оттолкнул разевающего рот Лёху, повернулся вперёд, к башне. Юлька припала к рулевому колесу.

Перст Господень тонул в белой пене. Тысячи тел заслонили его яркий свет, и люди, получившие персональное приглашение на самое грандиозное шоу года, сейчас наверняка стояли у его окон, с бокалами шампанского в руках, глядя, как мечется за стёклами стая.

Когда со стороны башни к машине, выныривая внезапно из темноты, кружась и планируя, полетели первые перья, Макс ощутил застывшее в напряжении тело и полуопрокинутую бутылку в руке. Водка медленно стекала на пол. Прежде чем зашвырнуть поллитровку в бьющуюся белым мглу, сделал последний глоток из горла, встал во весь рост, размахнулся и бросил. Сверкая серебристой этикеткой, снаряд по крутой дуге ушёл в темноту.

В следующий момент, отброшенная прочь сжимающимся циклоном, о капот машины ударилась большая белая птица.

«Хаммер» сдал назад, включились фары, на чёрном, играющем тенями ковре из осколков, в ярком круге жёлтого света, запрокидывая назад длинную шею, прижимала голову к спине и беззвучно щёлкала жёлтым клювом белая цапля. Одно крыло волочилось, второе, раскрытое, словно парус, било и хлопало, не справляясь с усиливающимся ветром. Разгребая длинными ногами тонкий слой костяных черепков, она кружила на месте, обнажая белый песок пляжа, рисуя точную копию лунного диска, а белые перья летели теперь сплошной стеной, за которой терялся и берег, и город, и море, и небо.

Макс резко качнулся, когда, газанув, Юлька круто развернулась на месте. Он едва успел схватиться за поручень, и его стравило за низкий борт машины. Ветер свистел в ушах, перекрывая немолчный птичий стон, и нежные белые хлопья били в лицо наотмашь.

Они притормозили у первой неоновой вывески, но не задержались и на минуту. Они ехали до тех пор, пока ночное небо с горсткой бледных звёзд и изжёлта-красным лунным диском не растворилось в ярком городском освещении. Белые перья ещё кружились над их машиной, слетали на мостовую, подхваченные потоком бегущего навстречу воздуха, и те, кто так и не смог попасть на лучшее шоу года, гнались за убегающими вдоль тротуара сувенирами, чтобы потом рассказать, что тоже были там.

Юлька сосредоточенно вела «Хаммер». Лёха дико ржал и предлагал сразу же ехать на Калифорнийское побережье, смотреть, как выбрасываются на берег киты. Вика, матерясь, выбирала из крашеных волос невесомый белый пух. А Макс сглатывал жёлчную горечь и жалел о выброшенной недопитой бутылке.

№ 7
Современная сказка

Артём Белоглазов
ПУЛЕМЕТ «МАКСИМ»

 
Мы забываем, что есть у мысли задворки,
где заживо съеден философ червями и сбродом.
Но слабоумные дети отыскивают по кухням
маленьких ласточек на костылях, знающих слово «любовь».
 

Федерико Гарсиа Лорка

Сегодня суббота. Выходной, а я встал рано. Бывает. Наверно, привычка. Конечно, не чуть свет, но всё же. Зевнул, протёр глаза, лениво посмотрел на тикающий будильник: полвосьмого. Стрелки неторопливо ползли по циферблату, напоминая вялых осенних мух. Рассмеялся еле слышно (тсс, Оля рядом, прижалась тёплым боком): ну и сравнение. А ведь правда, с наступлением холодов мухи цепенеют, замирают, не бьются уж остервенело, с надсадным гудением о стекло, лишь уныло копошатся на подоконнике. Забредают в заботливо расставленные пауком-лиходеем сети, всё так же апатично дёргаются, сучат лапами, будто исполняя никому не нужную роль. Попал в ловушку – сопротивляйся, ну хоть для приличия. Мух можно бить газетой, бездумно, не стараясь опередить, успеть. Не меряясь реакцией. Они не улетают, им, похоже, всё равно. Иногда, нет, не иногда, а довольно часто, мне кажется…

Стоп, вот об этом не надо. Я поднялся, сунул ноги в мягкие домашние тапочки, задумчиво поскрёб щетину на подбородке. Побриться, что ли? Спать не хотелось. Ладно, иди-ка в ванную, дружище, иди и приведи себя в порядок. Тихонько, стараясь не разбудить спящую жену, вышел из комнаты. Но в дверях задержался, взглянул на неё. Тук – билось сердце, вздрагивало. Тук-тук. Видишь, это твоя боготворимая женщина, а ты – законный муж. Да, ответил я. Нет, возразил «второй я». Стоп! Никакого «второго» не существует, не морочь себе голову. Бегом в душ.

Холодная вода взбодрила, прогнала остатки дрёмы; умывался, фыркая от удовольствия, почистил зубы. Долго вытирался пушистым розовым полотенцем, моим любимым, с изображением слонихи и двух слонят, жмущихся к её ногам. Полотенце – женин подарок к двадцать третьему февраля. Оля чмокнула тогда меня в щёку, вручила забавную открытку, а потом зашуршала целлофановым свёртком… Я радовался, как мальчишка, сразу вспомнилось детство, улыбчивая мама и такое же вот точно махровое полотенце, разве что рисунок отличался. «Ты знала?» – спросил. Ольга рассмеялась.

Смотрел на неё утром, и дыхание перехватывало от нежности. Люблю её, люблю. Никого ещё так не любил. А когда-то… было иначе. Прошёл на кухню, поставил чайник, решил: пожарю-ка булку, Оле нравится. Заварю крепкий ароматный кофе, добавлю сливки – и на подносике в постель: здравствуй, дорогая, пора вставать. А вот и завтрак. Фыркнул – балуешь, балуешь её.

В детской что-то брякнуло. Максим? Оставив недорезанный батон лежать на столе, поспешил в комнату сына – удостовериться, всё ли в порядке? Максик сидел на полу около кровати, хмурился недоумённо. Сползший матрас и сбитое на сторону одеяло не оставляли сомнений – егоза наш опять свалился. Не может он спать спокойно, вертится, крутится – вот и падает. Хорошо, что ковёр толстый, мягкий, специально такой выбирали, а старый тёмно-бордовый палас расстелен теперь в зале. Немного потёртый, облысевший, ну и пусть, зато ребёнок не набьёт шишку – и это главное. Нужно правильно расставлять приоритеты.

– Тш, – я приложил палец к губам. – Мама спит. Не разбуди. – Присел возле, погладил по светлым волосам.

– Упал, – печально признался Максик. – Ворочался, ворочался и упал. Но не больно совсем. Нет. А даже если больно – плакать ни за что не буду.

– Молодец, – похвалил я. – Настоящий мужик. Пусть трёхлетние малыши плачут. Размазывают слёзы и сопли, зовут мамку. Нам, мужчинам, это не к лицу. Мы ведь большие уже. Взрослые. Да?

– Да, – подтвердил он. – Взрослый. И через год пойду в школу. Я считать умею, читать. Пишу только плохо. Папка, будешь меня провожать в школу? И встречать, и забирать?

– Разумеется, – я обнял сына за плечи. – О чём речь, парень.

– Ты хороший, папка, и я тебя люблю, – он тоже обнял меня.

Очень хорошо, уютно и спокойно было сидеть вот так, не двигаясь и не думая, в общем-то, ни о чём. Но Максику это, конечно же, скоро надоело, он высвободился, прополз на карачках к ящику с игрушками и, отвечая на мой незаданный вопрос, сказал:

– Поиграю маленько в солдатиков. Давай вдвоём, если хочешь?

Достал синюю картонную коробку, откинул крышку и вывалил содержимое на пол.

– Да нет, спасибо. Но посмотрю, – я прикрыл глаза. – Посмотрю… ты играй, сынок.

Он уже увлечённо возился со своей крохотной армией, расставлял войска – оловянных и пластмассовых солдатиков, конных, пеших, в различного цвета форме. Делил интуитивно на «хороших» и «плохих». «Наши» победят, кто бы сомневался. «Наши» всегда берут верх, независимо от прочих обстоятельств, дурацких ли, мудрых, скверных или отменных.

«Наши» это «наши»? – усмехнулся «второй я». Как бы ты ни поступил, но деяние это трактуешь в собственную пользу? К выгоде личной? Ты прав, прав и ещё раз прав? Поздравляю, о непорочный.

Заткнись, я сглотнул, дёрнул кадыком. Тебя нет, глас ли ты совести или ещё кто. Я – это я. Мои поступки – это мои поступки, благородные ли, возвышенные, или низкие и подлые. Моя жизнь – это моя жизнь. Одна. Целая. Зачем разграничивать, отделять зёрна от плевел, я такой, какой есть. Сейчас, понимаешь? Я сегодняшний. А тот, прошлый, – ушёл, канул в небытие. Нет его больше! Нет! Ты не можешь понять? Или… простить?

Я не могу забыть.

Цепочка событий, от дней минувших – к нынешним, стежки на ткани Бытия, тянущийся пунктир. Нитки белые, нитки чёрные, серые. Празднично-яркие и тускло-невыразительные. Было. Есть. Будет ли? Вереница рассветов и закатов, череда лет. Судьба натягивает полотно жизни твоей на пяльцы, берёт иглу, напёрсток, суровую нить. Опытная вышивальщица, она загодя представляет грядущие хитросплетения узора. Прищуривается, примеривается этак не спеша, намётанным глазом определяя начало рисунка. Зная точное время. Зная – что, где, когда и как.

Прокол. Игла вонзается в холст.

Заходится криком младенец в роддоме.

Нить меняет цвет – ребёнок болеет: ангина, его и мать кладут в больницу. Нить истончается, порвётся ли? Обрежут ножницами? Нет. Жребий медлит. Монетка, подброшенная в воздух, крутится, не желая падать.

Прокол. Нить скользит по ткани, цвет изменяется. Малыш идёт в детский сад. Гуляет с матерью в парке. Рисует в альбоме причудливые загогулины.

Прокол. Узор вышивки обрастает многочисленными подробностями. Первая любовь и первое разочарование. Враги, друзья, знакомые. Спортивные секции, турпоходы, книги, музыкальные пристрастия.

Юноша заканчивает школу, техникум и университет. Устраивается на работу.

Мужчина встречается с девушкой, он не любит её, она – просто дорогая игрушка. Женщина разрывает отношения, уходит к другому. Он в шоке: как? как, чёрт возьми?! Это моё! Моё достояние, моя собственность…

Не хочу вспоминать.

Позавчера Максиму исполнилось шесть лет.

Да, я подарил ему книжку «Волшебник Изумрудного города», пластмассовый ярко-зелёный пулемёт на колёсиках и футболку с Микки-Маусом. Пулемёту он почему-то обрадовался больше всего.

Наш шестилетний Наполеон обожает играть в солдатики. А ты, разве ты не двигал людей, будто пешки, решая за них? Уверовав в свою правоту. Объявил войну будущей жене и товарищу. Но возьми восемнадцатый год, Гражданскую, кто же был прав – красные? белые? Все? Они ведь за что-то боролись, имели некие идеалы. За что сражался ты? За неё? Вряд ли.

Я не буду вспоминать.

Придётся. Угадай, почему?

«Дима, – сказала она тогда, – я не могу так. Всё, я ухожу». – «Кто он? – зарычал ты в телефонную трубку. – Да я!..» – «Хороший, любящий человек, который станет заботиться обо мне, – ответила Ольга. – Он сделал мне предложение. Не мешай нам». Пик-пик, зачастили гудки отбоя. Я стоял, задыхаясь от ярости. Какой-то подонок увёл Ольку! Мою Ольку! А она… ну и стерва. Да как смеет-то разговаривать в таком тоне? Бросать трубку? Ну, я это ей не спущу. Я всем им покажу! Всем!

Шила, как и правды, в мешке не утаишь – негодяй-разлучник оказался бывшим лучшим другом. И он, тварь, ещё что-то пытался доказать: «Дим, пойми, Ольге плохо с тобой. Ты можешь без конца таскать её на вечеринки, дарить красивые шмотки, дело не в этом. Важно отношение, духовная близость, ценности общие. У вас их нет. Ты не считаешь зазорным лапать при ней малознакомых девчонок, двусмысленно перемигиваться с ними, являешься домой в шесть утра, пьяный, пропахший духами, в перепачканной помадой рубашке. Орёшь на Ольгу и унижаешь её в ответ на справедливые замечания».

Я не стал пререкаться с мерзавцем, но вместе с парочкой дружков выследил вечером и устроил тёмную. Кто его бил, Макс не узнал. За то время, пока он лежал в больнице, а Оля, как дура, носила ему передачи, я, задействовав имеющиеся связи, добился-таки, чтобы соперника уволили с работы. Подкинул кому надо фальшивый компромат, настрочил анонимку в налоговую инспекцию, везде и всюду рассказывал о гнусном лицемере, уведшем чужую невесту.

Обманом вынудил Ольгу встретиться, плакал притворно, обещал исправиться. Она растерянно моргала, жалела меня. Предложила остаться друзьями. Я согласился. Мы виделись тайком, и я вещал о своей неимоверной любви, о том глубоком чувстве, что переворачивает горы и рушит неприступные крепости. Кажется, она верила.

Вдруг… проклятье! Тёмные мои делишки выплыли наружу. Компромат, избиение… Кто прознал-проведал? как? – сплошная загадка. Но та волна презрения, что вылилась на меня… о-о, не волна даже – наводнение, цунами! В общем, пришлось переехать, покинуть родной, обжитый район. Слишком многие были в курсе.

Униженный и раздавленный, терзаясь муками оскорблённого самолюбия, злой, как медведь-шатун по весне, я перебирал различные варианты мести. Озарение пришло внезапно. Накупив ворох газет и вооружившись карандашом, я принялся внимательно читать жульнические объявления «народных целителей». Сопоставлял, анализировал, звонил по указанным телефонам, отбраковывал сомнительных, находил прошедших «лечебные курсы» пациентов, выспрашивал – что да как. И наконец, составил список «правильных» экстрасенсов. Три визита не принесли ровным счётом ничего. Пр-роходимцы! – негодовал я. Затея твоя – идиотская. Но отправился всё ж к последнему человеку в списке – знахарке Лукерье Ильиничне.

Посёлок Залесный. Сколько таких в городской черте? Навалом. Громыхающий на ухабах «Пазик»-маршрутка, толстая кондукторша, лузгающая семечки, двадцать минут езды. Разбитая грунтовка, сменившая асфальт, пыльные кроны тополей и лип во дворе. Свора бродячих собак, отирающихся близ мусорных баков. Стены подъезда, размалёванные юными любителями граффити. Вонь, полумрак, спёртый воздух. Пятый этаж ветхой разваливающейся «хрущёвки», обитая дерматином дверь, голосистый звонок. Томительное ожидание. Палец давит и давит на кнопку. Давит. Давит… Чёрт.

Шорох за спиной. Оборачиваюсь. Соседняя дверь чуть приоткрыта, самую капельку, из темноты проступает морщинистое старушечье лицо. Взгляд суровый, осуждающий. Из-под чепчика выбиваются пряди седых волос, а ситцевый халатик в жёлто-розовую полоску кажется слишком ярким. Неуместным.

– Нет её, – губы шевелятся двумя бледными червями, губы живут своей собственной жизнью. Лицо неподвижно.

– А?..

– Преставилась Лукерка. Три дня назад схоронили. – Дверь захлопывается.

Не свезло, усмехнулся я и потопал вниз по истёртым лестничным ступеням. Может, и к лучшему – нарываться на очередную шарлатанку, чтобы… что? A-а, ладно. Во дворе было так же пыльно и грязно. И тихо: собаки запропали куда-то, лишь одна, крупная худющая овчарка, мусолила добытую из помойного бака кость. Я присел на хлипкую самодельную лавочку, доски прогнулись, затрещали жалобно. Не свезло…

– Ты её не любишь. – На плечо легла чья-то рука. – Не оборачивайся, не стоит.

– Не люблю, – согласился я, всё-таки ухитряясь оглянуться. Рядом, конечно же, никого не было. Вот так люди и сходят с ума. Просто и буднично.

– Уходи, – предложило безумие.

И я решил сыграть эту роль, роль первого плана в навязанном, чужом, спектакле.

– Нет. Мне нужен приворот. Понимаешь? – я не объяснял, не вдавался в подробности. – Чтоб надолго, навсегда. За любую разумную плату. Торговаться не стану.

В ответ – глухой смешок:

– Ты. Её. Не любишь. Пошёл вон.

– Назови цену, – заупрямился я.

– Цену? Семь лет, милок. Семь. Никак не бесконечно. Когда дурман рассеется, девка та припомянет, что содеялось, и тебя возненавидит люто. Хочешь?

– Не твоя забота, – процедил сквозь зубы. – Ну как, берёшься?

– Завтра приходи. – Усмешка. Ехидная, язвительная. – Войдёшь в ту квартиру, будет не заперто. На столе, около окна, увидишь зелье. Цена названа. В довесок – полтыщи долларов возьму. За работу. Найдёшь?

– Найду, – буркнул.

Встал, саданул со всей дури кулаком по скамейке. Разбил пальцы в кровь – стало немного легче. Это сумасшествие. Полтысячи… Куда? На ветер?! Кому достанутся эти деньги? К завтрашнему дню… Да, таинственный собеседник умело берёт быка за рога. Ставит жёсткие условия. Кажется, я начинаю верить. Верить в мифическое снадобье, ожидающее в пустом жилище, где не так давно умер человек, где не выветрился ещё трупный запах…

На следующий день сидел дома и мучительно думал: бред, не может быть. Купился, дурачок. Развели как лоха. Или… впрямь подействует? Невзрачная склянка с вожделенным приворотом жгла руки. Обрывок бумаги, на котором там, в комнате, стояло зелье, содержал краткую инструкцию. Средство не требовалось подливать в чай или добавлять в пищу, достаточно было лишь капнуть на фотографию. Никогда о таком не слышал. Отодрал плотно притёртую пробку, понюхал (фу, дрянь какая!) и вылил на Олино фото. Жидкость тут же впиталась, не оставив и следа. Пузырёк я выкинул в мусорное ведро, достал из бара поллитровку сорокаградусной и, закрывшись на кухне, глушил водяру стопку за стопкой. Не закусывая.

Вечером позвонили. «Алло», – промычал я, стараясь не икать. «Дима? – пролепетала Оля. – Знаешь, нам нужно о многом поговорить…»

Я-то полагал, поживу с ней чуток, покуражусь над Максом. Что, съел, гадёныш? Не срослось у вас, да? Чья она теперь? Ан нет, по-иному повернулось. Он, дурачок, взял и руки на себя наложил, не выдержал подобного удара. Видит Бог, не желал я этого. И так муторно мне стало, паскудно на душе, словно в нечистотах по уши изгваздался. А Ольга спокойно восприняла, на похороны – не пошла. Ела меня влюблёнными глазами, обнимала нежно, каждое слово ловила. Как ученик – откровения наставника. И я постарался изгладить, стереть воспоминания о друге бывшем. Минула неделя, вторая… чёрт возьми! мне начала нравиться её забота и ласка. Только вот сам я ничего такого не испытывал, но мечталось, Господи, как мечталось. Ощутить неподдельное чувство. Любовь с большой буквы. После смерти Макса точно очищение со мной сотворилось: низкое, грязное вымывалось напрочь, растворялось без остатка. И этот новый человек, несомненно, достоин был Ольги. Мы поженились.

Вскоре я вновь посетил памятный двор. Липы качали на ветру теряющими листья ветвями, и в их шёпоте чудилась то ли мольба, то ли предупреждение: уходи… Лавочка совсем уж покосилась, я не решился присесть на неё, стоял около. Ждал… Пока не почувствовал чьё-то незримое присутствие, как в тот раз. Помоги, попросил. Казнюсь за случившееся, понимаю – не вернуть, не исправить. Так хоть совесть приглуши, а то и жизнь не мила. Сможешь?

Да, шелестели листья. Они кувыркались в воздухе, планировали на загаженный асфальт, кружили возле моих ног. Смогу. Вот новая цена, смеялось безумие. Семь лет срок. Затем оба прозреете. Кто-то – раньше. Ты вспомнишь, она – не простит. Согласен?

Я хмуро кивнул. Спустя два месяца жена забеременела, а я понял – люблю. Взаправду, по-настоящему.

Холст жития наполнен смыслом и содержанием. Судьба готовится нанести завершающие штрихи и отдать вышивку подмастерьям. На время. Потому что дальнейшая работа обещает быть не слишком-то увлекательной, монотонной, но узор получится достаточно интересным. Судьба чувствует это. Уверена. Отдать и принять обратно, когда… Игла подрагивает в натруженных пальцах, игла приближается к ткани. На стальном острие – Фортуна и Фатум. Танцуют вприсядку.

Прокол.

И стены роддома оглашает рёв новорождённого. У Оли и Димы – сын.

Судьба благосклонно улыбается, придирчиво рассматривает вышивку. Но что это? Нить разделяется, неожиданно становится двойной, кручёной. Будто не один человек идёт-шагает по жизни. Двое. И вот уж машет Судьба досадливо на явившихся подмастерьев, рано, мол, сама рисунок докончу. Любопытный, однако, случай.