332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Щупов » Дитя Плазмы. (Сборник) » Текст книги (страница 16)
Дитя Плазмы. (Сборник)
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:30

Текст книги "Дитя Плазмы. (Сборник)"


Автор книги: Андрей Щупов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Как станет развиваться эксперимент дальше?

Машина словно ждала этого вопроса. Рубленные фразы были избавлены от всяческого многословия.

– СТРОГО ПО ПУНКТАМ: А – ВОЗВРАЩЕНИЕ БИОМАССИВОВ ДОНОРАМ НОМЕР ОДИН И НОМЕР ДЕВЯТЬ. Б – ПЕРЕДАЧА ПОЛУЧЕННЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ ИНСТИТУТУ БИОНИКИ. В – ГОТОВНОСТЬ ПРОДОЛЖАТЬ ИССЛЕДОВАНИЯ В ТЕСНОМ СОТРУДНИЧЕСТВЕ С КЕМ БЫ ТО НИ БЫЛО.

С кем бы то ни было?.. Я ухмыльнулся. Пожалуй, я недооценил это электронное чудо. Оно перестраивалось на ходу. Нечего сказать, славная машинка! А главное – находчивая! Мог бы поспорить, что еще пятнадцать минут назад у нее и в мыслях не было подобных пунктов. Как ни крути, девять опытов – хорошо, но девяносто девять – все-таки лучше. Так что, не появись тут я, не появилось бы у нее и этих благочестивых намерений. Шлепала бы себе и шлепала – изымая и возвращая, наблюдая и громоздя вывод за выводом. Слава богу, художников, пианистов и литераторов у нас еще хватает… Не без некоторого злорадства я склонился над пультом.

– И снова ошибаешься, дорогуша! Никаких исследований и никакого сотрудничества! Твое дело – репликационная транспортировка – вот и занимайся ею. А обо всем остальном предоставь заниматься другим.

От резких ударов палец мой заболел.

– ЧТО ГРОЗИТ ПАВЛОВУ?

Ага… Все-таки забеспокоилась, электронная душа!

– Получит то, что заслужил.

– ЧРЕЗВЫЧАЙНО НЕДАЛЬНОВИДНОЕ РЕШЕНИЕ.

Я разозлился.

– Позволь, подруга, решать это нам – дальновидное или нет!

– НО ЭКСПЕРИМЕНТ ВАЖЕН ПРЕЖДЕ ВСЕГО ДЛЯ ВАС – ДЛЯ ЛЮДЕЙ, И ГЛУПО ПРЕПЯТСТВОВАТЬ…

– Все! – я с щелчком отключил монитор и в раздражении поднялся. Стоило бы выключить тебя целиком, да только кто же будет тогда работать…

Я снова подумал о том, что порученное мне дело наконец-то завершено. Странно, но ожидаемого удовлетворения не было. Чего-то я, видно, ожидал иного. А возможно, я просто устал. Радуются удачам случайным. Результат, к которому продираешься через кровь и пот, становится чем-то вроде заработка. Заработал – и потому забираю. Без всяческих восторгов и детских прыжков до потолка.

Как бы то ни было, но оставались сущие пустяки: прикрыть это заведение и разослать во все концы три телеграммы – для Павлова, для шефа и для моего буйнопомешанного художника. Встречаться с кем-либо из них сегодня уже не хотелось. Короткий диалог с машиной оказался последней каплей. Этот вечер я вполне заслуженно собирался провести где-нибудь далеко-далеко, может быть, на альпийских лугах, а может, под сенью кокосовых пальм. Да мало ли где!.. Я глубоко вздохнул. Все, отныне и на ближайшие двадцать четыре часа – полная и безраздельная свобода! Тридцать три раза гип-гип ура и один единственный залп из моей карманной артиллерии…

Выходя из здания, я не удержался и от души хлопнул дверью. Просто так.

* * *

«Жгучая ревность ударила ему в голубые глаза. Кривя пожелтевшие от курева зубы, он выхватил из принесенного с собой темного чемоданчика миниатюрный черный автомат и выпустил в меня длинную очередь. Я резко присел, и трое его друзей, притаившихся за моей спиной с дикими криками посыпались на пол. Из рук их попадало оружие. С грохотом опрокинулся табурет. Со стола полетела, кувыркаясь, тарелка со шницелем, а розовобокий графин с водой грузно завалился на бок…»

Писать лежа на животе – не очень простое занятие, но, со вздохом насуропив лоб, я мужественно продолжил:

«Стремительно откатившись в сторону, я швырнул в стреляющего бандита связку гранат и выскочил в окно. Стройная, высокая блондинка – примерно моих лет, с черной родинкой на пунцовой щеке и каштановой, ниспадающей до пояса стрижкой кокетливо окликнула меня:

– Хелло, приятель! Может, зайдем куда-нибудь выпить?

– Сока? – пошутил я и с ухмылкой сунул в зубы сигару. В это время над нашими головами прогремел взрыв, и прекрасная блондинка, как вспугнанная лань, бросилась ко мне в объятия…»

С живота я перевернулся на бок и отложил ручку в сторону. Пора было собираться.

Скалы Нового Света дрожали в высотном мареве, пятки кусал и пощипывал разогретый песок. Отряхивая костюм, я неторопливо одевался. Увы, на этом курортные деньки мои заканчивались. В боковом кармане лежала злосчастная бумажка – очередной вызов шефа. Невидимые трубы взывали к моему горячему сердцу… Окинув прощальным взглядом золотистые скалы и садящееся в волны солнце, я двинулся в сторону репликационных кабинок.

Через пару минут я уже сидел в знакомом кабинете, сердито доказывая, что Шерли меня звали давным-давно.

– Хорошо, хорошо! Джеймс Бондер – так Джеймс Бондер. Угомонись! – шеф поудобнее развалился в кресле. – В следующий раз постараюсь запомнить, а сейчас рассказывай. Что там у тебя за мафия обнаружилась? Биокоды какие-то, репликаторы…

– Что вы имеете ввиду?

Шеф изогнул брови и коротко рассмеялся.

– Никогда не злоупотребляй терпением начальства! Довольно и того, что я позволил тебе поваляться денек на пляжах. Уж очень слезным было твое куцое донесение.

– Что-то не понимаю вас, шеф, – я нахмурился. – Всем известно, что вы любитель говорить загадками, но ей-ей, я не в том настроении. Не забывайте, я еще в отпуске и лишь мое доброе к вам расположение…

– Может быть, хватит! – шеф открыл было рот, собираясь что-то добавить, но вместо этого полез в стол и, вытащив телеграфный бланк, принялся внимательно его перечитывать. Сначала без очков, потом в очках и в конце концов снова без. После чего он взглянул на меня с оттенком сочувствия.

– Значит, ты полагаешь, что получил от меня вызов?

– Наверное, это и впрямь кажется забавным, но я действительно так полагаю. Карманная почта, мультифакс, как обычно. – Я продемонстрировал ему бланк с вызовом. Шеф взял его в руки.

– Стало быть, вот как… Отметка старая, за двадцатое число. Хм… Ни много, ни мало – четыре дня… Ты что, в самом деле ничего не помнишь?

Что-то заставило меня взглянуть на часовой календарик, и я тотчас почувствовал неладное. Ощущение было таким, словно кто-то, подкравшись сзади, звонко хлопнул меня по затылку.

– Двадцать четвертое, – недоуменно пролепетал я. – Не понимаю… Я отдыхал в Новом Свете, загорал, купался, а потом пришла ваша карманная почта. Разумеется, я тотчас направился к сюда.

Неизвестно зачем я принялся шарить по карманам, выуживая на стол пестрый хлам: бумажки, ключи, авторучки, пару патронов от «Магнума», один от «Вальтера». Среди прочего на свет вынырнула и сложенная вчетверо бумажка. Пальцы машинально развернули ее, и я оторопело уставился на плоскую рожицу. Вытянутый овал, должно быть, означал туловище, кривыми палками на рисунке изображались ноги и руки. Под карикатурным человечком стояла чья-то подпись.

– Неплохо! – шеф зачарованно уставился на рисунок. Должно быть, мы рассматривали это нелепое творение не меньше минуты. Первым очнулся начальник. Откинувшись на спинку кресла, он зашелся в хохоте.

– В чем дело? – пролепетал я. – Что за дурацкие шуточки! Это вы меня нарисовали?.. Прекратите же, черт побери, хохотать!

Слова мои не возымели действия. Они лишь добавили горстку раскатистых нот в его заливистое ухание.

– А ведь молодцы! Ей богу, молодцы! – шеф вытирал выступившие на глазах слезы. – Так умыть весь наш отдел!..

Посмотрев на меня, он все-таки справился со своим смешливым приступом.

– Вот так, Джеймс Бондер! Век живи – век учись! Все концы в воду, и ни к чему теперь не придерешься… Ознакомься-ка для начала, – он протянул мне еще один рисунок. – Автопортрет того же горемычного художника. Как видишь, подпись аналогичная. Но на этот раз все вполне прилично и даже чрезвычайно похоже на оригинал. Вчера вечером он забегал ко мне, оставил на память. Показывал твою телеграмму, плакался, что все восстановилось. Чудаковатый тип, но рисует здорово. Так что твоя мазня в некотором роде уникальна. Обязательно сбереги.

Не обращая внимания на мой ошарашенный вид, шеф продолжил:

– Вчера, следуя твоему совету, поинтересовался главным диспетчером Знойного, а заодно и тамошней знаменитостью – неким феноменом Павловым. Говорит тебе о чем-нибудь это имя? Нет? Гмм… Так я, собственно, и думал. А жаль. Этот Павлов, между прочим, вернулся из отпуска. Самым неожиданным образом… – Шеф, хмыкая, почесал свою огромную голову. – Так вот, Джеймс, за вчерашний вечер упомянутые субчики провернули целую серию небезынтересных для нас операций. Кое-какие письма, оформление, регистрация и так далее… Теперь с согласия Академии они курируют какую-то исследовательскую программу. Программа секретная, и удовлетворить мое любопытство они наотрез отказались. Между прочим, диспетчер, кажется, тебя знает, хотя и очень удивлен, что им заинтересовался отдел расследований. Даже пробовал возмущаться. На мой вопрос в лоб и по существу, моргая и смущаясь, заявил, что о тебе ничего не слышал. Я мог бы его уличить, но… – Шеф развел руками, – решил вот подождать тебя. И вот – дождался.

– А что, этот самый диспетчер должен был обо мне что-нибудь слышать? – мой транс по-прежнему не проходил.

Шеф крякнул:

– Думаю, да. Вообще-то ты уверял в донесении, что все все осознали и чуть ли не готовы явиться с повинной, что рецидивы более не повторятся и так далее. Так вот, вполне закономерно меня интересует, насколько все это соответствует действительности, понимаешь?

Я подавленно молчал.

Удрученно покачав головой, шеф прибрал документы в стол, еще раз взглянул на рисунок с рожицей. – Ладно, Джеймс, не тушуйся. Это дельце мы им еще припомним. Как-никак у нас на руках четыре вещественных доказательства, – он помахал рисунком. – Это первое. Второе – мой вызов, датированный двадцатым числом, и третье – твои телеграммы.

– Вы сказали, что всего их четыре?

– Верно, есть и четвертое доказательство, – шеф прищурился, – Это ты, Джеймс.

– Я?

– Именно, дружок. Они неплохо подшутили над тобой. Да ты и сам, наверное, чувствуешь, что что-то не так, правда?

– Если все это не идиотский розыгрыш, – медленно и неуверенно проговорил я, – то отчасти я действительно чувствую себя не в своей тарелке.

– Отчасти!.. – шеф фыркнул. – Господи! Джеймс! Да они выдрали из тебя преизрядный клок памяти – это ты понимаешь? Ты ни черта не помнишь ни о задании, ни о собственных телеграммах!

Некоторое время он смотрел на меня, словно ожидая, что вот-вот произойдет чудо – и я снова заговорю нормальным языком. Но чуда не произошло, и он устало махнул рукой.

– Что ж, отложим на потом. Если хочешь считать, что отпуск твой не прерывался – и на протяжении двух недель ты загорал и бразгался на мелководье, то пусть так оно и будет. Только тогда не обессудь. Коли ты отдохнул, я подброшу тебе заковыристое заданьице. Итак, ты готов?

Еще бы!.. Я с облегчением перевел дух. Утерев платком взмокший лоб, вынул из кармана блокнот с авторучкой. Этими симпатичными вещицами я успел обзавестись в Новом Свете. Блокнот был украшен бронзовой инкрустацией, а ручка пристегивалась к нему длинной хромированной цепочкой. Взглянув на шефа, я приготовился записывать. Отчего-то моя готовность ему не понравилась. С особым усердием потерев свой сократовский лоб, он наклонился и выставил на стол бутылку с яйцом.

– Итак, маленькая прелюдия, – объявил он. – Для лучшего усвоения задания. Смотри и внимай!..

ГАММА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ

ДО…

Все действительно было уже до. Я имею в виду наше с вами рождение. Был воздух и парила Земля под Солнцем, мычали коровы и зловонные тиранозавры с рыком выскакивали из кустов, хватая зазевавшихся, оглашая окрестности победным ревом. Мы родились после. Намного позднее того, что было до. Но ведь и до нас мир сходил с ума, время от времени стоял на голове, не зная еще, что это открытие йоги, понятия не имея, что рано или поздно в одной из столиц планеты, на заурядной улице, в заурядном доме поселюсь я и подобно многим стану претендовать на право жизни – такой, как я ее понимаю.

Увы, эту самую равнодушную бесконечность я осознал давным-давно, еще года в три или четыре, когда слово «придурок» произносилось через «л» и по слогам, а лица покойников в нарядных гробах разглядывались с любопытством и без малейшей примеси страха. Лежа на балконе пятого этажа и прижимаясь голым пузом к разогретому бетону, я колупал ногтем пятна засохшей краски и пытался перенестись сознанием в тот убежавший день, когда мы красили перила в рыжий цвет. День ускользал, как гибкая пиявка в воде, но сознание тем не менее перемещалось, и вот совершенно неожиданно для себя я проскочил дату своего рождения и пошел камнем в глубь, не подозревая, что пронзаю уже не собственную память и даже не память родителей, а нечто совершенно иное, не понятое мной до сих пор.

Я уплыл в минувшее, но не растерялся, тут же начав озираться и изучать непривычные пейзажи. Я копался в исторических напластованиях, как нищенка в мусорных контейнерах, выгребая все самое цветастое и яркое. Надо признать, мне не слишком нравились одежды прошлого, – напротив, они смешили, провоцируя на лукавые комментарии, но я любовался блеском рассекающих воздух рапир, с благоговейным трепетом прислушивался к орудийному гулу российских «единорогов» и вместе с кричащими толпами бежал на штурм неизвестных мне зубчатых крепостей.

Честно скажу, подобными воспоминаниями я развлекался довольно продолжительное время. Подозрение, что знать всего этого я не могу, возникло в более зрелые годы, когда с новехоньким портфелишком я отправился в путешествие по школьным, столь похожим один на другой классам, и буйная реальность потеснила зыбкие фантазии. Да, да! Именно так я стал это называть – фантазии. Иных объяснений не было. А октябре восемьдесят шестого, в день моего двадцатилетия, впервые наметился раскол масс. Под массой – эм один и эм два я подразумевал, конечно, себя самого и всех прочих обитателей света, – коротко говоря, человечество и организационный лад, сообразуясь с которым это самое человечество жило, процветало и намеревалось процветать далее.

Я начал скучать, более того – тосковать, и когда Митька, мой собрат по учебному курсу, стал предлагать мне отрастить волосы – такие, чтоб чертям стало тошно или создать на худой конец тайную организацию – в пику масонам и всем прочим, я не отмахнулся, как раньше, потому что средство от тоски следовало искать – и искать по возможности активно. Однако где его искать, я не знал и, вероятно, мысленно допускал, что в советах посторонних ответы тоже порой находятся. Кроме того был Митька парнем дошлым и головастым. Пропуская половину лекций и зачастую узнавая имя преподавателя лишь на экзаменах, он умудрялся иметь вполне твердое «три» по большинству предметов. А три это вполне удовлетворительно – для преподавателей, для декана, для всего общества. К тому же по части предметов он, изумляя окружающих и разрушая самые зловещие прогнозы, получал «хор» и «отл». В общем, к словам Митьки следовало прислушаться. Правда, длинные волосы меня не слишком прельщали, но вот против тайной организации я не возражал, и пару учебных недель мы потратили с Митькой на разные организационные мелочи, придумывая пароли и отзывы, шифры возможных донесений и тайные знаки, знаменующие иерархические ступени создаваемой организации. Митька, например, предлагал отращивать ногти. В ту пору у него был бзик – что-нибудь обязательно да отращивать. Не волосы, так ногти. Вот он и предложил: большой ноготь на мизинце будет соответствовать званию рядового, на безымянном – младшему офицеру и так далее вплоть до маршальских титулов. Пальцев, к счастью, на руках хватало. Не хватило другого. Терпения. Я отрекся от этой детской затеи, но вовсе не потому, что повзрослел или поумнел. Просто, должно быть, надоело. Очень уж долго растут ногти. А состояния взрослости, если честно, я по-прежнему не ощущал. Хотя действительно, уже не тушевался, слыша такие заковыристые словечки, как «бренность», «дезавуировать» или «нонконформизм». Я знал словечки и похлеще, но раскол тем не менее состоялся. Как я уже говорил – между массами эм-один и эм-два. И привнес его проклятущий маятник. То есть, это я так думаю. Или представляю. Аналогия, пусть самая отдаленная, все же упрощает положение. Мысленный хаос, перенимая обтекаемую систему образов, мало-помалу выстраивается по ранжиру. Вместо шума и беспорядочных пуль во все стороны – начинает угадываться ритмичное перещелкивание теннисных ракеток. Ровно расчерченный корт, тугая сетка, строгая очередность ударов – все мое к тебе и от тебя снова ко мне. А на табло оптимистические цифры и боевая ничья. За все наши внутренние усилия набегают очки и порой немалые.

Полагаю, некоторое время загадочный маятник летел в прошлое, но маятник на то и маятник, чтобы периодически возвращаться. Тяжелый диск вынырнул из забытого, как лещ из илистого пруда, и отточенной секирой рассек нынешнюю мою событийность. Отныне он несся уже вперед, и я, как пешеход, взирающий вслед убежавшему автомобилю, ощущал его запах, его свинцово-золотой вес, а главное – я мог теперь внимать отголоскам будущего. Внимать, но не анализировать. Мы, люди, – неважные аналитики. Нам только кажется, что мы думаем, но мы лишь воображаем себе разные мысли и радуемся, когда они по собственной воле забредают в наши не слишком привычные к тому головы.

РЕ-БЕМОЛЬ

Небо рыдало, окна домов плакали. «Оу-оу!» – тоскливо завывал незнакомый певец за стеной у соседей. Воздух мстительно остывал, заползал промозглыми ручищами в рукава, лапал за шею. Зимой градусник в моей однокомнатной берлоге показывал двадцать два градуса. Сейчас лето, но трепетная паутинка стрелки не поднимается выше четырнадцати-тринадцати. Не правда ли, забавно?

А еще забавно, что мой сосед наверху – сумасшедший. Зовут его Толечка Пронин. Чуть ли не ежедневно он забегает ко мне, чтобы одарить каким-нибудь вновь сочиненным афоризмом. «Правда – это теща истины!» – восклицает он с блистающими глазами. Я киваю, и он с самым загадочным видом интересуется, знаю ли я, зачем человеку мозг? Я говорю, что нет, и он великодушно разрешает мою проблему:

– А я тебе скажу! Чтобы осмысливать претворенное зло.

– Тогда что такое совесть? – вяло огрызаюсь я, потому что не люблю, когда меня просвещают.

– Совесть есть душа, – неуверенно отвечает он и задумывается.

– Ага… Понимаю, что ты хочешь сказать, – совершенно озадаченный он поднимается к себе, но только для того, чтобы через пять минут, грохоча башмаками, торопливо спуститься и вновь забарабанить в мою дверь.

– А я тебе скажу!.. Душа есть особый индикатор ума. Так сказать, система сигнализации и оповещения…

Я вновь сумрачно киваю. У меня сумасшедший сосед и с этим ничего не поделаешь. Хорошо это или плохо иметь сумасшедшего соседа – я не знаю. Но, пожалуй, интересно. Хорошо хоть о его сумасшествии не подозревают другие. Достаточно вполне одного меня.

С самого утра позвонил Митька и трагическим шепотом спросил, знал ли я о сегодняшнем дожде. Я ответил, что знал, и он моментально притащил к телефону какой-то переводной журнал и стал читать выдержки об экстрасенсах – о Дэвиде Копперфильде и Ури Геллере, о западных магах, получающих за свои чудеса миллионы и миллионы.

– Долларов!.. – потрясено шептал Митька. – Представляешь? А предсказателей, вроде тебя, у нас раз-два и обчелся. Считай, одна Ванда и есть. В общем надо устраивать эксперимент. При свидетелях. А потом заявить о тебе научным кругам…

Я что-то пообещал Митьке и поспешил с ним распрощаться. Мне не хотелось заявлять о себе научным кругам. Мне хотелось тепла и покоя. Как какому-нибудь семидесятилетнему старичку. И чтоб никаких лекций с коллоквиумами, никаких предэкзаменационных авралов.

Я действительно знал, что сегодня польет дождь. Но это было абсолютной чепухой. И с Митькой я был совершенно не согласен, полагая, что предсказателей в наши дни наоборот – чересчур много – почти как трамваев с троллейбусами. Кроме того, я не хотел афишировать то, чего стыдился и боялся. Ибо зловещее заключалось в том, что я знал, ПОЧЕМУ этот дождь польет. Именно поэтому уже через час я отряхивал зонт в больничном коридоре. Я записался на прием к психиатру. Сначала в толстом, привязанном бечевкой к столу журнале, а потом в окошечке у полненькой регистраторши.

Очередь, к счастью, оказалась небольшой – всего трое «психов». Все сидели довольно смирно, по мере сил разыгрывая из себя нормальных граждан. В коридорчике, переполненном звонкими мухами, тоже наигрывало радио. Пела София Ротару. В припевах присутствовало все то же классическое «оу-оу». За Ротару песню про «оу-оу» подхватил Пресняков, а за ним и Леонтьев. Не выдержав, я обернулся к соседке:

– Что это они все по-волчьи?

Дамочка поправила на носу стрекозиные очки и, нервно хихикнув, пробормотала:

– Жизнь, наверное, такая.

– Человек человеку волк, как сказал Янковский, – вставил сосед справа.

Соседка слева смерила меня изучающим взглядом и, поправив на голове прическу, закинула ногу на ногу. Ощутив ее вызревшую готовность познакомиться, я машинально пробежался взором по пальцам дамы. Рокового кольца нет, розовый, с блестками маникюр. Что ж… Если ноги длинные и никакого кольца, то, чуточку раскачавшись, можно и завязать дружбу. Но раскачаться нам не дали возможности. Даму вызвали в кабинет, и, глядя, как томно она подплывает к дверям, я ощутил острое сожаление по поводу собственной нерасторопности. Впрочем, может быть, она меня еще дождется?..

Сосед справа вытер лоб платком.

– Душнина, прям жуть. Топят и топят, мать вашу…

– Топик! – жизнерадостно выкрикнул пробегающий мимо ребенок.

– Да уж, топят, – повторил сосед. – Лень им в окно выглянуть. Точно по графику работают. А кто их выдумал, если разобраться, – эти графики? Через неделю вдарят, к примеру, морозы, а они наоборот – выключат все к лешему и баста.

– В старые времена за такое сажали бы на месте…

«Сажали иди сожрали? Что он такое сказал?..» – я растерянно заерзал на стуле. Кажется, «психи» все больше выпускали коготки. И даже не коготки, а вполне зрелые когти. Изображать нормальных им, видимо, надоело.

– Да если бы какой поезд на три минуты опоздал, машиниста сразу бы к стенке поставили!

– Или стрелочника, – пробормотал я…

По счастью томление мое завершилось. Подоспел еще один психиатр, и очень скоро я уже сидел на жестковатом табурете перед лекарем извилистых душ. Он, по всей вероятности, занимался их выпрямлением.

На лбу у лекаря красовалось зеркальце с дырочкой, в правой руке танцевала ручка. Врач покрывал синюшного цвета бланк энергичными закорючками, занося в множественные графы мои скучные данные. Я обратил внимание на кромку стола. Она выглядела не то изгрызенной, не то исцарапанной. В кабинете психиатра такие столы наводят на некоторые подозрения. Либо поблизости ошивалась кошка, либо некоторые из моих предшественников отличались излишней эксцентричностью.

– Понимаете, доктор, я скорее паранормален, нежели ненормален…

– Нежели? – светило вскинул голову. – Вы сказали «нежели»?

– Вас что-то шокирует?

– Да нет. Просто все эти «отнюдь», «нежели»… – он почесал авторучкой за ухом. – Встречаются, знаете ли, у иных представителей голубой крови. Ну, вы, наверное, догадываетесь, – разные там князья, графы…

– Не беспокойтесь. Кровь у меня самая обыкновенная.

– В таком случае продолжайте.

– Видите ли, когда-то, еще в детстве, я любил фантазировать о прошлом. Теперь точно также фантазирую о будущем.

Доктор пожал плечами.

– Это нормально. Мечты, фантазии… Нужен же нам для чего-нибудь мозг.

– Я способен предсказывать погоду. Я знал о сегодняшнем дожде.

– Да? А что вы, собственно, о нем знали?

– Ну… – я несколько растерялся. – Знал, что польет как из ведра, что будет холодно.

– Это частенько чувствуют.

– Но я не чувствую, я знаю!

– Гмм… Ну, а что, например, будет завтра? Снова дождь?

Я покачал головой.

– Дождя не будет, но температура упадет до пяти-шести градусов. А ночью лужи покроются коркой льда.

– Занятно, – доктор улыбнулся и, вооружившись хромированным молоточком, предложил:

– Встаньте-ка на секундочку.

Мы отошли от поцарапанного, видавшего виды стола, и я мысленно зевнул.

– Тэк-с… Ну, и какой же у нас нынче день, милейший?

– При чем здесь это? – я раздражено засопел. – Забывчивостью я не страдаю. И год могу назвать, и месяц, если понадобится.

– Что ж, тогда приступим. Глаза налево, вверх, сюда!.. Согните руки…

Когда глупости с проверкой рефлексов прекратились, я решился наконец объяснить то, за чем и пришел.

– Вы понимаете… Я боюсь. Все время боюсь.

– Чего же, голубчик?

Я поморщился. Было в этом «голубчике» и вообще в интонациях доктора что-то снисходительно-сострадательное. Так обращались когда-то к лакеям и кучерам. Во всяком случае – судя по фильмам. Впрочем, за этим самым снисхождением я, возможно, сюда и явился. За состраданием и снисхождением.

– Видите ли, меня пугают совершеннейшие пустяки. Из-за них я просто не могу спать.

– Рассказывайте, рассказывайте! – доктор присел за стол, уютно скрестил на груди руки. – Так что конкретно вас пугает?

– Да что угодно! Грубые голоса прохожих, лай собак, ночные шорохи. Понимаете, когда десятиклашек одевают в хэбэ и дают в руки автоматы, то сразу на верное столетие приближается всеобщее оледенение. Странная вещь, дезертиры не убивают, а патриоты как раз наоборот… А иногда меня начинает пугать вообще все. Такое ощущение, будто мое присутствие здесь – ошибка. Я не приспособлен для этой атмосферы, этой гравитации. Это как кактус, который время от времени цветет. Только опять же наоборот. Вы меня понимаете?

– В некотором смысле, – доктор снова поднялся и с самым задумчивым видом зашарил пальцами у меня на горле. Не пугайтесь – вовсе не для того, чтобы задушить, – он что-то там выискивал.

– Тэк-с… Базедовой болезни, кажется, не наблюдается.

– При чем здесь базедова болезнь? Я вам говорю о другом!

– Разумеется, голубчик, разумеется. Тут все говорят о другом. Но это им только так кажется. На самом деле все людские разговоры об одном и том же. Психастения, навязчивые фобии, вечная неуверенность в собственном «я». Это нормально.

– Нормально?

– Если вы в состоянии контролировать себя, значит, нормально.

– Но дело в том, что я боюсь именно потому, что знаю о завтрашнем холоде. Я угадываю причинно-следственную связь!

– Какая-то, голубчик, ерундистика. Сначала была погода, затем страх, а теперь вы приплетаете сюда причинно-следственную связь?

– Все правильно, – заверил я его. – Потому что наше «сегодня» теснейшим образом увязывается с днем еще не наступившим.

Доктор раздражено крякнул.

– Это что же? Мы кузнецы, и дух наш молод?

– Не совсем, но…

– Минуточку! Я так понимаю, что сегодняшний дождь вы пытаетесь увязать с завтрашними заморозками?

– Да нет же. Дождь оттого, что вчера на рынке я видел безобразную драку. А сегодня две женщины в троллейбусе сказали мне гадости. Одной не понравился мой зонт, вторая, передавая абонемент, не сказала ни «спасибо», ни «пожалуйста».

– И вы реагируете на такие мелочи?

– Если бы только я! Но ведь и природа!..

– Что природа?

– Тоже реагирует.

– Мда… – врач вернулся за стол. – Говорите вы в общем-то нормально, а вот мысли… Впрочем, мысли у нас у всех малость того, – он остро взглянул мне в лицо. Точно уколол глазами-буравчиками.

– Послушайте! А может, вы верующий?

– Смотря во что.

Доктора такой ответ не устраивал, и он громко фыркнул.

– Но в церковь-то вы, конечно, заглядываете?

– Нет, не заглядываю. Хотя пару раз бывал. Слушал, как поют.

Доктор покачал головой. Я думал, он скажет: «Мда… Ох, уж мне эти печорины с онегиными! Рыцари гипертрофированных чувств… Шагу не ступишь без того, чтобы не угодить на какого-нибудь нытика!» И я бы тогда откликнулся: «Да, я нытик, но вы врач и должны помогать нытикам. Потому что все больные – нытики, и это факт, от которого никуда не деться. Здоровым некогда ныть, они живут, чтобы радоваться, а не пугаться.» И возможно, доктор взглянул бы на меня с интересом или во всяком случае без отвращения. И задал бы пару задушевных вопросов, на которые я ответил бы столь же задушевно. И мы разошлись бы добрыми друзьями. Но он промолчал. И только еще раз фыркнул, подтверждая свое нежелание стать моим другом. По всей видимости, я начинал его серьезно раздражать. Аллопатия всегда презирала гомеопатию. Мне захотелось ударить его кулаком. Ударить и тут же спрятаться в шкаф, что стоял у стены. Мысли и желания были моими, – деваться от них было некуда. Презирая себя за подобные позывы, я на секунду зажмурился.

Доктор тем временем сгорбился за столом и что-то быстро строчил на бланке. Подавшись немного вперед, я разглядел, что под рукой у него рецепт. Действовало загадочное правило. Пациенту ничего не объясняли и пациента профессионально отфутболивали. Желание спрятаться в шкаф исчезло, зато ударить кого-нибудь захотелось прямо-таки до слез.

Разумеется, мне выписывали бром и димедрол. С сеансом психолечения было покончено. Ни он, ни я более не вымолвили ни слова. Должно быть, внутренне мы успели рассориться и разойтись – два совершенно чуждых друг другу существа.

Уже на пороге, прикрывая за собой дверь, я что-то буркнул прощаясь. Доктор пробурчал аналогичное в ответ. Вполне возможно, что я пробурчал «идиот». Что пробурчал в ответ доктор, знал только он сам.

Урна стояла у крыльца – пыльная и заплеванная, скособоченная от множества ударов, десятки раз крашенная – прямо поверх отпечатков и плевков. Мимоходом пожалев ее, я сунул руку в карман. Неразборчивая писанина доктора птичкой спланировала в неблагородную компанию окурков, яблочных огрызков и скомканных фантиков. За спиной мелодично напевал женский радиоголос. Разумеется, про «оу-оу».

На психиатра я не обижался. За свою жизнь мне удалось повидать порядка сотни стоматологов, десятка три кардиологов и около тысячи терапевтов. По-настоящему лечить из них умели только единицы. Остальные измеряли температуру, выписывали анальгин с аспирином, со знанием дела толковали о горчичниках и банках, засыпали клиента с ног до головы мусорной латынью, а в критический момент бочком-бочком отходили в сторону.

Впрочем, ругать врачей – занятие неблагородное. Плохих врачей много. Их даже подавляющее большинство. Но их ничуть не больше, чем плохих академиков и политиков, никчемных бухгалтеров и слесарей-сантехников. Везде и всюду суровая статистика с готовностью предложит вам одни и те же цифры, но так уж получается, что злятся более всего на врачей. Оно и понятно, здоровье – собственность частная и неделимая.

Чтобы не было так обидно, я зашел в аптечный ларек и разом накупил капель от насморка, мази для глаз, пузырьков с йодом и таблеток от головы. В булочной по соседству приобрел розовый и пухлый батон с подгорелым низом. Набив таким образом патронташ, я чуточку приободрился. Бороться – не бегать. Теперь я во всяком случае был во всеоружии и энное время мог вполне отстреливаться от самых различных напастей. И тут же, требуя цитрамона, заныла голова. Лоб, подключенный к внутреннему напряжению, стал медленно накаляться. Я полез в карман за таблеточной упаковкой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю