332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Щупов » Дитя Плазмы. (Сборник) » Текст книги (страница 4)
Дитя Плазмы. (Сборник)
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:30

Текст книги "Дитя Плазмы. (Сборник)"


Автор книги: Андрей Щупов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– А зачем нужны планеты, ветер и гравитация? – Пилберг был явно рад, что в разговор удалось втянуть еще одного оппонента. – Никто этого не знает! И наш спор – это то, чему должно быть, как должно быть рекам и пустыням.

Обмен словесной энергией, бурление кофе над огнем!.. Другими словами – все те же сообщающиеся сосуды. Скажите грубость любому из нас, и уровень его, условно говоря, жидкости немедленно поднимется. Но дальше не сомневайтесь, он найдет способ уравняться с вами – в драке ли, в перебранке, в чем-то другом. Весь мир состоит из подобных колебаний. Мы не можем остановиться, потому что живем наподобие фотонов. И если даже вы заскучаете, вы и тогда не будете бездействовать. Такова природа человека. Будете набивать пузо, вышивать крестиком, вязать, пялиться на экран – словом, найдете занятие.

– Червячки, которые так или иначе будут и будут ползать. – Фергюсон язвительно скривил тонкие бескровные губы. В дверном проеме мэрии мелькнула пестрая юбка Милиты, и, продолжая улыбаться, взъерошенный крысенок немедленно уставился в ее сторону. Почему-то Гулю это не понравилось.

Сидящий напротив него Трап широко зевнул. Поймав взгляд Гуля, лениво прикрыл рот огромной лапищей. Этой же рукой, немного погодя, стер выступившие на глаза слезы. Тарелка его была пуста, с куском „пемзы“ он давно управился, но тем не менее вставать из-за стола не торопился. Он словно отсиживал положенные минуты, напоминая ученика, угодившего на скучный урок. Вероятно, как и Ригги, его ничуть не интересовало содержание беседы. Почему он не уходил. Гуль не понимал, как не понимал и того смутного беспокойства, которое вызывал в нем Трап. Такое бывает, когда кажется, что случайно встреченного человека где-то уже видел, но никак не сообразишь где. Отвернувшись, Гуль постарался выкинуть Трапа из головы.

– Природа наделила людей энергией, и все, что нам остается, это послушно расходовать ее. А как и куда – это каждый решает сам. Таким образом, смысл – в суете! – Пилберг театрально развел руками. – И вот вам еще один пример – это самое фрикасе. Думаете, мы в самом деле нуждаемся в подобной пище?

Заметив недоумение на лице капитана, Пилберг вилкой постучал по своей тарелке.

– Да, да! Я об этой штуковине. То есть если называть вещи своими именами, то это скорее всего лишайник – единственное, что мы сумели обнаружить из местной флоры. Согласитесь, звучит как-то не очень. Другое дело – фрикасе.

Кстати, название предложил Трап, честь ему и хвала…

– Фрикасе! – Фергюсон фыркнул, и тщедушное тельце его подпрыгнуло на стуле.

– Какая разница, – проворчал Трап. – Главное, что съедобно.

Фергюсон радостно потер руки, а профессор печально вздохнул.

– Ужасное племя – люди, – пожаловался он, поглядывая на Гуля и капитана. – Десятки раз объяснял эти вещи, и десятки раз все благополучно возвращались к своим абсурдистским догмам. Если на то пошло, здесь все съедобно! Земля, скалы, вот эта самая вилка… Скажите, капитан, это действительно так сложно постичь?

– Буксующее мышление, – не без ехидства подсказал Фергюсон. – Что вы хотите, проф? Не у всех получается, как у вас: сегодня одно, завтра другое.

– Эволюция, мой дорогой воитель! Странно, что многих она раздражает.

Тридцатилетний рубеж – еще недостаточная причина, чтобы замыкаться на достигнутом. Вы все еще витаете на Земле, а это не Земля и не Марс и даже не Венера. Это иное качество, и пора бы нам всем свыкнуться с этим.

– К чему вы призываете? – Фергюсон чуть наклонил туловище, словно изготавливался броситься на профессора. – Зачем усложнять и без того сложное? Для какой такой надобности? Верно, мы уже вроде как и не на Земле, ну и что? Вы уговариваете не пользоваться земными мерками, но других мерок у нас нет, и вы их тоже не знаете. В результате мы со своими догмами движемся медленно, но при всем при том твердо стоим на своих двоих. Вы же скачете по гипотезам, как лис по болотным кочкам, и никто не сумеет точно предсказать, провалитесь вы в следующую секунду или только испачкаете хвост. Кто же действует разумнее, Пилберг?

Профессор лениво похлопал в ладоши, благодушным взором обвел присутствующих. Глаза у него поблескивали, словно их подсвечивало изнутри трепетное пламя свечи.

– Что бы я делал тут, если бы не этот забияка! Браво, Ферги! Осмелюсь спросить, отчего вы всего-навсего сержант?.. Хорошо, хорошо! Не будем о грустном. В конце концов, армия жалует не за способности. М-да… О лисице вы сказали неплохо, хотя согласиться с вами не могу. Именно эти нащупывающие прыжочки позволяли нам потихоньку собирать информацию об окружающем, и теперь мы по крайней мере представляем себе приблизительные размеры чудовища, знаем кое-что о местных аберрациях и сверхгравитации. А не проявляй мы любопытства, так и остались бы на прежнем уровне.

– Мы и остались на нем, – проскрипел Фергюсон. – Что мы знаем о двойниках?

Ничего. А о себе, о наших собственных телах, об этом чертовом лишайнике, наконец, в котором каждому мерещится свое?

– Не все сразу, любезный! – Пилберг пристукнул ладонью по столу. – Вы берете быка за рога, но сначала надо до них дотянуться. Я имею в виду рога.

Чего вы хотите от меня? Доходчивых объяснений по поводу всего происходящего? А откуда им взяться, позвольте вас спросить? Тем более что выстраивать гипотезы вы наотрез отказываетесь? Не забывайте, мы имеем дело с многомерным миром, и перейти от трехмерного восприятия к тому уровню, на котором мы очутились, более чем сложно. Двойники… – Профессор сердито засопел. – Не надо спешить, Ферги. Поверьте мне, когда-нибудь придет время и для двойников. А сейчас мы можем только предполагать. Это тоже немало.

Чем силен думающий человек? Он не знает, но предполагает!.. Почему, например, не допустить, что многомерность в сочетании со сверхгравитацией дает своеобразное дробление? И в результате из одного четырехмерного получаем два устойчивых трехмерных образа. Устроит вас подобное объяснение?

– Разумеется, нет!

– Другого ответа я и не ждал. – Пилберг скривился. – Но учтите, это только рабочий вариант. Никакая теория не строится из ничего. Нужны предположения, пусть даже самые сумасшедшие, потому что человечество никогда не знало, что, собственно, следует называть сумасшедшим, а что нет. Любопытствуйте и не бойтесь ошибиться!.. Да вот вам наглядное подтверждение! – Профессор кивнул на Гуля. – Русский и русская речь. Так сказать, свежий глаз. И сразу было обращено внимание на артикуляцию, на несоответствие произносимого и слышимого.

– И что с того? – пробубнил Фергюсон. – Это мы и сами замечали. А выводы?

Да никаких!

– Потому что привыкли! – рявкнул Пилберг. – Привыкли и привыкаем!

– Отчего же? Помнится, вы и тогда что-то там предполагали. Еще месяц назад.

И про телепатию говорили, и про некий транслирующий разум… По-моему, вы и сами в конце концов поняли, что все это чепуха.

– Нет, не понял! – возразил профессор. – Потому что сегодня это, может быть, и чепуха, но завтра, осмыслив очередной неприметный фактик, я наверняка доберусь до истины. Потому что у меня найдется на что опереться.

Не уставайте размышлять! Интуиция – это зверь, которого необходимо подкармливать. Ежедневно!

– Знакомо! – Фергюсон нервно задергал острыми плечиками. – Бергсон, Тойнби и так далее. Творческое меньшинство и инертное большинство… Хотите скажу, отчего все так цепляются за ваших интуитивистов? Да оттого, что способность к творчеству, по Бергсону, связана с иррациональной интуицией, которая, как божественный дар, дается лишь избранным. Чудесная лазейка для слабоумных!

Трудно ли выдать скудоумие за иррациональность? Тем более что тот же Бергсон яростно противопоставлял рассудок интуиции. Великолепно! Я туп и убог, а потому гений! А там и рукой подать до нимба Божьего избранника.

– Спасибо, я вас понял. – Пилберг церемонно поклонился. – И насчет слабоумия, и насчет тупости…

– Я вовсе не это имел в виду!

– Неважно, – профессор великодушно отмахнулся. – Можно кромсать великих за ошибки, но вот наскоков на интуицию я вам не прощу.

Гуль, не отрывавший глаз от спорщиков, вдруг ощутил справа от себя движение. Он не успел обернуться. Воздух на террасе задрожал, цвета неузнаваемо переменились, на секунду-другую все пугающе перемешалось. Гуль сидел теперь на месте профессора и глядел на приоткрывшего рот Ригги. Рядом с Трапом, прямо на столе, возбужденно перетаптывались чьи-то босые ноги.

Определить хозяина было совершенно невозможно, потому что выше лодыжек начиналась такая множественная чехарда, что глаза тотчас откликались болью, словно смотреть приходилось сквозь очки в десятки диоптрий. Напротив вместо Володи располагалась чья-то спина с шевелящимися лопатками. Сван? Или кто-то другой?..

Стиснуло виски, и все прекратилось. Воздух повторно всколыхнулся, люди вернулись на свои места. Голову еще кружило, но неприятное чувство пропало.

Опустив глаза. Гуль увидел на тарелке совершенно нетронутую порцию и машинально взялся за вилку.

– М-да… – промычал Пилберг. – На чем мы там остановились?

На террасу вышла Милита. Смущенно сменила тарелки у Трапа и Фергюсона, снова убежала в дом. Профессор прокашлялся.

– Сами видите, тепличных условий, в которых взращивалось наше сознание, более не существует. Мир был ясен и доступен, но произошло нечто, и картина переменилась. Что же теперь?.. Разум, действовавший по законам логики, умолк, а новую логику мы только начинаем постигать. Здесь-то, Ферги, и пригодится интуиция. Будем внимательнейшим образом наблюдать, собирать сведения и кирпичик за кирпичиком закладывать фундамент нового мировоззрения. Но при всем при том лишь ей, интуиции, будет дано выделить из окружающей пестроты некий решающий субстрат, выборку, если угодно, которая однажды приподнимет нас, перенеся из мглы в свет. – Словно дирижерской палочкой, профессор помахал в воздухе вилкой. – Подобное, дорогие мои, происходит с детьми. Долгое время они созерцают мир слепо, не анализируя своих ощущений, но в один прекрасный день вдруг произносят свое первое слово. Чудо? Безусловно! Но чудо интуиции! Количественное накопление порождает качество, и, изучив действительность, подсознание делает важный шаг. Появляются зачатки той самой логики, которой мы руководствуемся всю последующую жизнь. Потому-то и толкуют о вреде и пользе раннего воспитания.

Именно тогда формируется личностная интуиция. Увы, сейчас она бессильна, и нам поневоле придется вспоминать младенческие навыки. Хотя, конечно, потенциал уже не тот, капэдэ и энергии значительно поубавилось. Оттого-то мы и должны оказывать всяческое содействие собственной интуиции. Так или иначе, но рано или поздно с ее помощью мы выявим корреляцию здешних метаморфоз и приблизимся к истине. А для начала нужен обыкновенный статистический материал – так сказать, пища для ума.

Гуль заметил, что рот у Ригги все еще приоткрыт. Понял ли он что-нибудь из сказанного профессором, было неясно. Продолжая жевать, Хадсон продолжал сосредоточенно смотреть в свою тарелку. Трап украдкой зевал и протирал слезящиеся глаза. Зато Володя сидел, подавшись вперед, с глубочайшим вниманием вслушиваясь в рассуждения Пилберга. Руки его, лежащие на столе, нервно подрагивали, тонкие пальцы круговыми движениями шлифовали поверхность досок, словно стирали невидимые пятна.

– Мы просто вынуждены отказаться от привычных догм, – доказывал профессор.

– Некогда Макс Планк поспешил объявить пространственно-временной континуум движения материи – абсолютным законом. Как видите, он ошибся. По-видимому, абсолютизм всегда ошибочен, и ваше недоверие, Фер-гюсон, пригодится сейчас как никогда. Но использовать его надо целенаправленно и умело. Умный нигилизм – полезен. Ибо входит в опции релятивизма, а последний в деле постижения мудрости просто неизбежен.

– Боже, как сложно!.. – Показавшаяся на террасе Милита изобразила глазами восторг непонимания.

Фергюсон хмуро поглядел на нее и проворчал:

– Действительно… Чем трепыхаться среди этих ваших терминов, не проще ли сразу отправиться за Перевал и навестить Мудрецов? Если верить Зуулу, эти парни знают все на свете. Так что все ваши истины там в два счета…

– Нет! – Правая ладонь Пилберга с размаху опустилась на стол. Сидящие вздрогнули, зевающий Трап клацнул челюстью и выронил вилку. Лицо и шея профессора побагровели. – Нет, – повторил он тише. – С нас хватит одного Зуула…

„Почему они слушают его?“ – Гуль покосился на физиономии Трапа и Ригги – бледные, по-собачьи сосредоточенные.

– Уйти проще простого, – продолжал Пилберг. – Только… Черт побери!

Неужели вам действительно понравится, если кто-то будет пережевывать за вас пишу, да еще аккуратненько пропихивать в ваш желудок?.. Да, я твердо заявляю: лично мне Мудрецы не нужны! Путь к истине – одно из удовольствий, и упаси меня Боже заполучить все знания в один присест. – Он невесело усмехнулся. – Да если разобраться, ваши хваленые Мудрецы – несчастнейшие из людей… Если они, конечно, вообще люди.

– Ну, почему же? Четырехмерный мозг – тоже мозг, – возразил Ферпосон.

Этот лохматый крысенок, пожалуй, единственный воспринял вспышку Пилберга с полнейшим спокойствием. Откинувшись на спинку стула, он покачивался на задних поскрипывающих ножках и указательным пальцем задумчиво ковырял в ухе. Услышав скрип стула, Ригги обеспокоился. Милита рассказывала, что именно Ригги, любившему поплотничать, колонисты обязаны всей мебелью. И этот стул, без сомнения, сколотил тоже он.

– Сами того не сознавая, профессор, вы стремитесь сохранить привычный мир в неизменности. Потому и опасаетесь Мудрецов. Уж лучше драться с двойниками, верно? Как известно, война и сплетни отвлекают. В сущности, и я за то же.

Но будем честны, – к чему тогда все эти дифирамбы познанию и интуиции?..

Нас заглотала каракатица? Пусть. Переварила? Возможно. Но мы живы, мы воюем с призраками, питаемся фрикасе из лишайников, и это уже лучше, чем быть трупом! Мы понимаем этих двоих из России, они нас. Милита – испанка, но и с ней полный порядок. Спрашивается, на кой черт нам нужно знать, что кроется под этой чертовой артикуляцией?..

– Не ломай стул! – не выдержал Ригги, и Фергюсон ошеломленно уставился на бывшего каптенармуса. Некоторое время все молчали.

– Вот видите, – Фергюсон медленно покачал головой, – и Ригги это понимает.

Консерватизм и косность – лучшие формы прогресса. А революции никогда не доводили до добра. История – не старт-стопный механизм, это река – спокойная и неторопливая.

– Возможно, так оно было бы и лучше, но любое общество, на какой бы стадии развития оно ни стояло, обречено на рывки, – убежденно проговорил Пилберг.

– Всякое спокойствие – всего-навсего условность, сотканная из дискрет.

Кинокадры, корпускулы, атомы… Иного в природе попросту не существует.

Крякнув, Трап весело оскалился. Беседа прервалась. Люди оборачивали головы, и Гуль тоже недоуменно перевел взгляд на скалы. В сопровождении Свана к лагерю, хромая, приближался человек. Знакомая фигура, смуглое лицо… Не веря глазам, Гуль вскочил на ноги. К мэрии шагал живой Пол! Пол Монти, лейтенант ВВС США– Он был еще далеко, но Гуль был уверен, что не ошибся.

Кажется, и лейтенант разглядел его. Рука его приветливо взметнулась вверх.

– Кто это? – Володя толкнул Гуля в бок. – Ты его знаешь?

– Это Пол, – шепнул Гуль. – Самый настоящий Пол!

– Ты же говорил… – Володя снова уставился на приближающихся.

Чудо все-таки имело место быть, как говаривал ротный хохмач. И не лгал Пилберг и все остальные утверждая, что смерти здесь нет, а есть одна и неугасимая жизнь. Сердце Гуля колотилось, стараясь пробить грудную клетку и выскочить на волю, хотя он и сам с трудом понимал причину своей неуемной радости. Кем, в сущности, был для него этот лейтенант? Да никем! Абсолютно никем. Можно ли вообще испытывать теплые чувства к человеку, конвоировавшему тебя до пещеры, а по пути ударившему прикладом так, что чуть-чуть не раскололась голова? Наверное, нет, но Гуль все же почему-то радовался. И видел, что Монти, в свою очередь, тоже радуется, видя его среди своих. Это было слепое, безотчетное чувство. Вероятно, стимулом тому явился здешний дефицит человеческих душ…

За спиной тем временем возобновился прерванный спор.

– Вы упрямец, проф, – скрипуче выговаривал Фергюсон. – Потому что не признаете очевидного!

– А вы дурак, Ферги. Потому что презираете мысль…

* * *

Странно, прошло всего три дня, но поселок уже казался Гулю уютным, и даже родным. Здесь царили покой и тишина, чего не было там, на Земле. Это устраивало. В прошлом остались армия, муштра, унижение, здесь он был свободен. Маленький шанхайчик, упрятанный среди гор, табор, слепленный из бамбука и фанерных щитов, стал, возможно, его последним прибежищем. Дворцов здесь не наблюдалось, хижин тоже было маловато. Но это не пугало, скорее – наоборот. В малых формах больше симпатичного, и головастый щенок всегда нравится больше рослого зубастого пса. Словом, Гуль удивлялся самому себе, чувствуя, что пик отчужденности остался позади и он готов глядеть на окружающее более светлым взором.

Лагерь был утл и мал. Но в малости терялись недостатки. Среди багровых неземных гор он смотрелся совсем не так, как смотрелся бы на окраине какого-нибудь городка. Ветхость уже не казалась ветхостью. Дерево, ткань и атрибуты человеческого быта приобретали здесь абсолютно иную цену. Когда ложка одна-единственная, это уже особая ложка. То же было и с прочими вещами. Складского и госпитального имущества, угодившего в каракатицу вместе с людьми, хватило только на малую часть построек, и большинство домиков было собрано, склеено и слеплено из самого разнообразного хлама.

„Хлам“ подбирали на излучине лавовой реки, что опоясывала подножие приютившей колонистов возвышенности. Уже дважды Гуль имел возможность наблюдать, как Ригги входил в дымящееся течение и с мученическим кряканьем вылавливал полуразбитые ящики и доски. На вид это было обычное дерево – с той же волокнистой структурой, с теми же занозами, но Гуль догадывался, что разница между настоящей древесиной и „гостинцами“ из лавы была такая же, как между тростниковым стеблем и стальным прутом. Все свое свободное время бывший каптенармус тратил на изготовление домашней утвари. С Ригги колонистам действительно повезло. Он работал быстро и с удовольствием.

Впрочем, дело было найдено для каждого. Пилберг поддерживал в лагере железную дисциплину. Он не был военным, но так уж получилось, что в сложившихся условиях он, как никто другой, подходил на роль лидера, способного управлять маленьким поселением. И самое странное – что люди самых различных возрастов и званий с готовностью ему подчинялись. Женщины занимались сбором лишайника, мужчины охраняли поселок, вернувшись таким образом к привычному несению службы. Дисциплина в крохотном коллективе – вещь скучная и бесконечно раздражающая. От скуки спасала вражда. Хотите править – воюйте! Колонисты воевали с двойниками. Но еще один враг, неведомый и далекий, обитал высоко в горах.

Мудрецы… Существа, о которых говорили с дрожью в голосе и ненавидели не меньше двойников.

Гуль старался разобраться в этом, заставляя себя прислушиваться к разговорам, к путаным монологам Пилберга, но ясности от этой словесной каши в голове не прибавлялось. Хотя были и успехи. В какой-то момент он сообразил, кого напоминает ему рыжеволосый Трап. Такого же „Трапа“ он видел в команде Чена – того самого землистолицего старика, что верховодил двойниками в день прибытия на „землю Каракатицы“. Двойник Трапа, двойник Пола… Были, разумеется, и другие, но с этим мозг Гуля по-прежнему отказывался мириться. Не все может уложиться в человеческом сознании. Даже одно-единственное чудо способно надолго вышибить из колеи. По земным меркам жизнь поселенцев просто изобиловала чудесами. Людей нельзя было уничтожить, и они не нуждались в пище, не уставали. Но они оставались людьми с прежними привычками и желаниями. Огонь и пули калечили, но ненадолго. Регенерация тканей происходила буквально на глазах. Пол Монти, вернувшийся с простреленной головой и грудью, чувствовал себя вполне сносно. Пули вышли из него, как выходит содержимое фурункулов, раны затянулись в течение часа, а еще через день исчезли и шрамы. Что ж… К этому миру следовало привыкнуть, как привыкает малек к водной стихии, а волчонок к дремучему лесу.

Выйдя за пределы поселка, Гуль поежился. Он только что проснулся, но ощущения утра не было, все вокруг угнетало однообразием. Какие-то багровые марсианские пейзажи, не знающие течения времени. Лагерь вызывал розовые чувства, потому что был единственным радужным пятном среди скал, песка и тумана.

Гуль неожиданно припомнил ночной сон. Он видел отца и старый деревенский пруд. Кажется, они гостили у тетушки. Гуль сидел с удочкой на берегу и, щурясь, следил за поплавком. Как всегда, рыбой и не пахло. Вместо нее в темной воде вертляво сновали жуки-плавунцы, черные ленты пиявок, извиваясь, плыли по своим делам. Белотелый, в просторных трусах отец цаплей вышагивал за его спиной и назидательно толковал что-то о пользе контакта с землей, о босохождении, о Порфирии Иванове. Гуль слушал посмеиваясь. Отец выбирался на природу от силы раз или два в год. На большее, несмотря на всю его любовь к пташкам, облакам и пчелкам, он не отваживался. Смешной, добродушный человек…

Сцена у пруда помаячила перед глазами и растаяла. Как Гуль ни старался, она не появлялась вновь, словно вся без остатка просыпалась песком меж пальцев.

– Утро доброе!

По склону спускался Пилберг.

– Доброе! – откликнулся Гуль. Взор прошелся по мешковатой фигуре, невольно задержался на матерчатой кобуре с пистолетом.

Поймав его взгляд, Пилберг сожалеюще развел пухлыми руками:

– Необходимость, мой друг. Жестокая необходимость… А почему не на поясе, так ведь удобнее. Крупный калибр – вещь тяжелая. И признаться, не переношу все эти ремни. Мышцы пережимают, кровеносную систему не щадят. Другое дело – подтяжки! Ну, да вы солдат, должны знать. Замечали, наверное, что у всех офицеров портупеи? То-то и оно!.. Они, братец, не дураки, чтоб ремнями перетягиваться. Одежда должна свободно облегать тело, запомните это.

Улыбнувшись, Пилберг вновь двинулся по направлению к лагерю.

„А ведь он куда-то ходил! – подумал Гуль. – Один ходил!..“ Со спины профессор напоминал бродягу. Вспомнилась картина „Ходоки“. Ее персонажи были настоящими двойниками профессора. Мысленно дорисовав соломенную шляпу и бороду. Гуль всучил Пилбергу узловатый кривой посох и остался доволен. Бывший ученый-ядерщик и нынешний правитель поселения внешне выглядел совершенным распустехой.

Петляя между пупырчатых камней, он неспешно спустился вниз.

Справа лениво ползла и переливалась блестким жаром лавовая река, слева до самых гор тянулась усеянная шаровидными валунами Долина Двойников. Пройдя по дну ущелья. Гуль остановился напротив выпирающих изломанными ребрами скал. Где-то за ними располагался дежурный пост. Сван не объяснил, как его найти. „Ищи, – ухмыльнулся. – Заодно проверишь и маскировку“. Он даже не пытался скрывать свою неприязнь, и Гуль подумал, что причина скорее всего кроется в той первой их стычке. Или, может быть, в Милите?

Мысль поразила настолько, что он остановился. Задержавшись на кругом откосе, сердито нахмурился и сам понял, что гримаса вышла фальшивой. Он хмурился, как если бы хотел, чтобы это увидели со стороны. Так злятся маленькие дети, когда их дразнят „женихом и невестой“.

Гуль разозлился на свое отступничество. Мысль о Милите была именно отступничеством. Он не должен был думать о ней. Потому что по-прежнему ставил себе целью любыми путями выбраться из этого мира. Да и мир ли это вообще?! Можно ли называть миром желудок гигантского ископаемого?..

На глаза попалась одна из местных достопримечательностей – камень в рост человека и той же расцветки, что и все окружающее Правда, имелась одна характерная особенность: камень „дышал“. Шероховатые бока вздымались и опадали. Глыба напоминала уставшее, прильнувшее к земле животное. Кое-кто из колонистов и впрямь считал, что это разновидность местной фауны, но Гуль знал, что перед ним самый обыкновенный камень, в сущности, ничем не отличающийся от множества неподвижных соседей. Не особенно задумываясь над тем, что делает, Гуль саданул по камню сапожищем. Подошва тотчас увязла, словно угодила в разбухшее тесто. „Дыхание“ прекратилось, и Гуль невольно попятился.

„А ведь это не животное и не камень!“ – сверкнуло в голове. – Самая настоящая плоть! ЕЕ плоть! Частичка желудка или что там у НЕЕ…» Высвободив ногу. Гуль ускорил подъем, стараясь не оборачиваться.

Вскоре он уже подходил к пещере Зуула. Лицо горело, и болезненно ныла правая ступня. «Камень» остался далеко позади, но услужливая память была здесь, рядом, и Гуль понимал, что случившегося не вычеркнуть и не изъять.

Даже подобную мелочь в состоянии было вытравить лишь время – недели, месяцы, может быть, годы. Но он не желал ждать. И потому заранее проклинал этот мир, – возможно, чтобы не жалеть об уходе, проклинал то мгновение, когда судьбе вздумалось сыграть с ним такую злую шутку.

* * *

По поджатым губам и нахмуренному лицу было видно, что человек вот-вот кинется в атаку. Черноволосый, с короткой стрижкой армейского «чижа», с тонким перебитым носом…

Гуль чертыхнулся. Да ведь это он сам! Те же уши пельмешками, мрачноватые глаза, из-за которых было столько неприятностей, и, наконец, гимнастерка!..

Продолжая разглядывать собственное дымчатое отражение, Гуль медленно сел, а потом и лег, подложив руки под голову. Лежа на спине, он улыбнулся зависшему над ним призраку, и последний ответил ему кривоватой ухмылкой.

Проф определял это как оптическую аберрацию. Трап, Люк и другие называли природным зеркалом.

– Налюбовался?

Голос принадлежал Полу Монти. Не поворачивая головы. Гуль поинтересовался:

– И долго она будет так маячить?

– А почему – «она»?

– Ну, он?..

– Не волнуйся. Минут через пять растает.

Гуль заморгал, заставляя призрака часто и невпопад дергать веками. Все-таки это было не совсем зеркало. Призрак моргал с каким-то замедлением, и какую-то крохотную долю времени Гуль способен был видеть самого себя с закрытыми глазами. А в общем, призрак уже уплывал. Всему рано или поздно суждено растаять, исчезнуть, раствориться – в том числе и тебе, мрачноглазый…

Издеваясь над людской бдительностью, скалистый мир приплясывал и кривился.

Ад, в котором не хватало лишь самой малости – котлов и чертей. Впрочем, черти тоже, наверное, были. Да и где их нет? В той же армии этих рогатых тварей было куда больше-и ничего, жили. Как минимум – пять курвенышей на взвод, пятеро дорвавшихся до власти садюг. И все-таки жили. Существовали как-то…

Протяжно зевнув, Гуль поглядел вверх. От призрака осталась лишь часть локтя и полупрозрачная гимнастерка – пуговицы, петлицы, ремень, смуглый живот.

Предсказание лейтенанта сбывалось. Яростно протерев глаза. Гуль перевернулся на живот, прижался к скале щекой, словно к подушке.

Странно эти призраки исчезают. Точно раздеваются. Потому Трап и бегает к тем местам, где еще минуту назад женское население расчесывало перед «зеркалами» волосы и напудривало щеки. Трап был бабником, и бабником активным. Гуль таких не любил. Если на уме только это, то, видимо, такой это ум…

Он приподнял голову, окинул окрестности мутноватым взором. Спать не хотелось, но глаза слипались. Наблюдение давалось не просто. Конечно, это нельзя было сравнить с армейским нарядом, и все же… Ожидание – всегда тягостно.

Они лежали на вершине одной из каменных громад и сонно таращились в три стороны – Пол Монти, Володя и Гуль. Чтобы не дремать, разговаривали. Обо всем на свете. И, разумеется, о каракатице. – ..Червяк – он и есть червяк. Ползет и прокачивает через себя что ни попадя. Землю, дома, людей. Он их и не замечает, и знать не знает, что внутри него завелась этакая инфекция. – Пол Монти невесело усмехнулся. – Другое дело – радиация! Это его хлеб с маслом. На нее он, как упырь на кровь. Чуть где взрыв – он туда!.. Проф, между прочим, считает, что там, внизу, у них целое царство. Только раньше-то им делать на поверхности было нечего, вот и не выползали. А сейчас, когда кругом реакторы, радиоактивные отходы, полигоны… – Он махнул рукой.

Капитан встрепенулся.

– А что? Очень может быть! Я – про царство. Там ведь магма, тяжелые изотопы и так далее. Самое место для них.

Поерзав, Гуль не спеша уселся. Лежать надоело.

– А я подумал сейчас про землетрясения, – сказал он. – Может, это каракатицы виноваты? Они же вон какие! Помнишь, Володь, как все кругом раскачивалось? Вот так, наверное, и при землетрясениях. Они ползают туда-сюда, а наверху все ходуном ходит.

Пол на минуту задумался.

– Может быть, и так… Хотя навряд: ли. Мне все-таки чудится, что она одна такая. То есть на глубине их, может, и сотни, но сюда выбралась какая-нибудь заблудшая. Или, может, наоборот самая умная и чуткая. Как здесь случилась первая чепуха с испытаниями, так она и навострила слух.

Может, этих твоих изотопов у них там нехватка? А тут – даром ешь.

– М-да… Ядерная война для них вроде торта со взбитыми сливками.

– А если они ринутся всем скопом? Как пчелы. Одна полетала и разнесла весть…

– Ну тебя с такими мыслями. – Пол закряхтел, пытаясь достать пятерней спину. – Для этого надо, чтобы третья мировая стряслась. Куда им всем на один полигон? Одной-то места едва хватило.

– А вдруг ей что другое нужно? Чего ради вы за-циклились на одной радиации?

– Ничего себе! – Пол удивился. – А что же ей еще? Считай сам! Три полигона у нас, один у вас – и везде ядерное оружие. Проф рассказывал о резком снижении уровня радиации. Первый-то раз им было не до того, а потом уже следили. В общем, как только каракатица показывалась на поверхности, все эти альфа, бета и гамма – словно пылесосом отсасывались.

– Загадка, – пробормотал Володя.

Гуль искоса взглянул на него. Капитан сидел без шапки, простоволосый, весь какой-то обмякший, совершенно не похожий на военного. Уставясь в пространство, он нервно сплетал и расплетал тонкие пальцы. Гуль подумал, что в детстве капитан, должно быть, посещал музыкальную школу. По классу фортепьяно или скрипки. Очень уж у него были музыкальные пальцы.

Гуль повернулся к американцу:

– Ты, я вижу, профессору в рот смотришь. Проф рассказывал… Проф говорил… А что он, к примеру, рассказывал насчет скорого возвращения?

– Это куда же еще?

– Куда-куда… Домой, разумеется.

– Домой? – Пол озадаченно потер лоб. – Разве это возможно?

– Понятно… – Стиснув зубы. Гуль отвернулся. Не стоило и спрашивать. Он ведь в достаточной мере прочувствовал здешнюю атмосферу. Все они так или иначе свыклись со своим существованием. Кое-кто, вероятно, и думать забыл про родные места. Да и чего ради? Ригги стал здесь мастером номер один, Пол Монти выбился в разведчики, рыская по округе и узнавая все раньше других, Сван без устали заигрывал с медсестрами, Пилберг просто и скромно правил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю