Текст книги "Белый ферзь"

Автор книги: Андрей Измайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

Дороги, которые мы выбираем.

Колчин выбрал.

И Дробязго выбрал.

У них разные дороги. Параллельные, но непересекающиеся, разве что изредка смыкающиеся (Инна, как-никак!).

Каждый – профессионал в своем.

Наконец-то и в этой стране стал цениться профессионализм, не важно, в какой области. И потому – каждому свое.

Колчин – лучший среди равных. Но это честное соперничество, это ЕДИНОборства.

Дробязго – лучший среди равных, не-ет, не так, равный среди лучших. Все равны, но некоторые равней.

Колчин не исключал ситуации, при которой Валя таки превратится из вечного второго в… первого. В конце концов, одного из российских самодержцев так и прозвали Тишайшим. Это никак не отражалось на градусе их взаимоотношений – вполне дружелюбных, даже дружеских. Приязнь между тестем и зятем столь же хрестоматийна, сколь неприязнь между свекровью и снохой. Только сыновней почтительности – Сяо – Колчин, само собой, никак не выражал перед Валей. Смешно было бы! Разница в возрасте – десять лет, конфликт отцов и детей их не затронул никаким боком. Когда за тридцать, десятилетняя разница нивелируется – считай, ровесники. В частности, когда Инна впервые свела их лицом к лицу:

– Валентин Палыч! – вальяжно представился Дробязго.

– Юрий Дмитриевич! – ответствовал Колчин с соответствующей интонацией.

– Приятно! – сказал Дробязго. – Юра, дочь посвятила меня в… твои с ней отношения, и…

– Взаимно! – сказал Колчин. – Валя, не знаю, во что она тебя посвятила. Она – моя жена, остальное – формальности.

У Дробязго хватило бы ума сообразить и напыжиться, переступить на прежнего «Юрия Дмитриевича, если уж – Валентин Палыч». Но для этого не нужно большого ума, достаточно ума государственного. Мало ли, что ты в перспективе станешь или не станешь из второго первым! Колчин уже стал первым в своей сфере приложения немалых сил. У каждого свой, срамно сказать, Бай-Хуй, как именуется та самая гипотетическая дырочка в темени, которая ловит из космоса информацию. Информацию – в соответствии с интересами…

Политика, тем более «большая», как ее норовят обозвать почти всегда ничтожества, подводящие моральную базу под клиническую аморалку, – она Колчина не интересовала.

Правда, Дробязго не терял надежды приспособить зятя к достойному, в его понимании, месту, мало ли, что Колчин индифферентен, он просто не в состоянии охватить мысленным взором перспективу: не пришлось бы ему, зятю, в перспективе сетовать, как нынче, на зажим единоборств: «Увлекался бы президент единоборствами…» Глядишь, кодекс бусидо стал бы не менее обязательным в Расее, чем кодекс строителя коммунизма в Стране Советов.

Да нет же! Сказано же Колчиным: кодекс бусидо, если следовать не духу, но букве, – для дебилов. Колчина ни за что не устраивало Си. Ибо: будо – это путь воина, а бусидо – путь СЛУЖАЩЕГО воина. Опять же сказано, брать лучшее, но не соблюдать глупости, только из-за принадлежности к псевдосвященному указующему тексту (нет такого текста, нет! однако попытки изложить не устно, но письменно, предпринимались, и, чтобы разночтений не возникало впредь, вот.)

БУСИДО. Бу – воин, Си – Служилый человек, До – путь. Японский кодекс морали – путь военных мужей. Более пространно – путь верности и долгу служилых людей, прежних самураев.

В основу бусидо положено мужество как совокупность всех истинно мужских добродетелей, подобно тому, как древнеримское «виртус» означает одновременно и мужество, и добродетель.

Для японца быть мужественным и добродетельным – равнозначащие понятия. Исходя из этого, бусидо требует от своих последователей прежде всего самообладания, как у древнеримских стоиков, то есть сохранения духовного равновесия и внешнего спокойствия во всех положениях жизни в мирное и военное время, присутствия духа в опасности, духовной упругости в несчастии, неудачах.

Мужество бусидо должно быть в пределах разумного, иначе оно превращается в мужицкую храбрость, жесткость.

Чтобы быть храбрым, необходимо быть честным. То есть каждый поступок должен быть справедлив. Венец всех качеств – доброжелательное отношение ко всем. Например, уничтожение противника – справедливое дело. Но убийство врага, когда он повержен, или поднятие руки на слабого, беззащитного старика или женщину роняет достоинство и честь самурая.

Инадзо Нитобе проводит следующую параллель между христианством и бусидо: «Я чувствую разницу, не будучи в состоянии ее точно формулировать, между христианской любовью и доброжелательностью, проповедуемой бусидо. Во внутреннем ли их характере, в степени ли их интенсивности, в том ли, что первая демократична, вторая – аристократична, заключается эта разница, или в способе проявления этих чувств? В том ли, что христианская любовь – вечно женственна, а японская доброжелательность – вечно мужественна? Или, наконец, в том, что первая снизошла с небес, небесного происхождения, а вторая – нечто земное? На все эти вопросы ответить не берусь, но я верю одному: бусидо, создавая тот яркий свет, который озаряет всякое существо, появляющееся на свет божий, предупредило более слабое откровение христианской любви».

Генерал Ноги объясняет бусидо как проведение в жизнь (и не только словом) принципов законности, уважения к родителям, честности, храбрости и совершенных манер самурая. Учение нашло отклик в национальной религии Японии, синтоизме, почитании духа умерших, постепенно распространившейся на весь народ.

В 1904 году Окума писал: «Для современной Японии, имеющей всеобщую воинскую повинность, термин бусидо – анахронизм. Теперь бусидо есть общее стремление, чисто национальное качество, путь храбрости и чести есть не только путь самураев, но и всего японского народа».

В 1882 году микадо в рескрипте военным рекомендует:

– верность,

– этикет,

– храбрость,

– простоту и выносливость.

После войны 1904–1905 гг. бусидо признано одной из причин побед.

Бусидо преподается в японских школах в курсе морали.

Бог (пли кто там?) с тобой, Валя! Отстань! У каждого своя дорога!

Но Валентин Палыч Дробязго не терял надежды при встрече с Колчиным склонить его к согласию. Затевал не лишенные резона разговоры о стыке поколений, костерил «шестидесятников», как бы проговаривался о нравах-тайнах московского двора. Но КАК БЫ проговаривался – самоконтроль у Дробязго был абсолютный. Во всяком случае шахматные войны Колчин проигрывал Вале удручающе неизменно. Хотя заявлялся Валя к Колчиным (когда заявлялся) удручающе неизменно в состоянии «на бровях». (См.: «Конъюнктурные соображения, мне кажется. Например, все знают, что президент играет в теннис. Ну играет и пусть себе, казалось бы. Но вся элита теперь считает своим долгом играть в теннис…») Пара мордоворотов, положенных по рангу, блокировала дверь и малозаметно коротала время то ли на лестничной площадке, то ли внизу в подъезде, то ли на ближних подступах… Сказано ведь: малозаметно!

Определенно – быть Валентину Палычу первым, не вечно ему быть вечно вторым (внимание! можно считаться чем-то трехзначным в табели о рангах, но быть первым…). Всяко, читайте Кун-цзы, следуйте Кун-цзы, чье учение и поныне востоковеды толкуют как именно учение об управлении людьми, теорию для будущих губернаторов (это уж как минимум!). И глаголено актуальным Кун-цзы: «Как можно управлять другими людьми, если не умеешь управлять самим собой?! Если же упорядочил себя, упорядочить государство будет совсем нетрудно. Ибо когда человек управляет самим собой, людям не приказывают, но они исполняют; когда же человек не управляет собой, хоть он и приказывает, ему не повинуются».

Дробязго управлял собой, и «бровастость» состояния выражалась у него в некоторой говорливости за шахматной доской, которую, впрочем, можно уподобить д’артаньяновской молотьбе языком в поединке с равным соперником, а еще в блеске глаз, что тоже, впрочем, можно уподобить мушкетерскому предвкушению неминуемой победы – равный-то соперник равный, но сдает партию за партией. Есть такая партия!

– А то хочешь, Юр, попробуем по-старинному? Ферзя усилим? Попробуем?

Пробовали, но тогда Колчин сдавал партию еще быстрей. Ход конем – выражение, потерявшее первоначальный смысл. Почему именно ход конем считается сильным и неотразимым? Ну, легкая фигура, ну, движется несуразно – вперед и потом вдруг нырк вбок! И что?.. А просто ранее, много ранее, ферзь, помимо своих многочисленных достоинств, имел и такое – МОГ ходить конем. Но – отказались. Ибо в таком случае ферзь просто неубиенная фигура, сколько ни мудрствуй, сколько ни комбинируй – противостояние бессмысленно, белый ли ферзь, черный ли… Вот и ограничили свободу маневра.

Иначе не игра, а черт-те что! Бессмыслица. Потому что смысл в игре – победа.

Приняв ново-, а точней старовведение, «олошадив» ферзя, Колчин уступал тестю стремительней, практика небогатая. Вот если б в го… А Валентин Палыч шахматишками баловался. И даже всячески привечал Каспарова в период кавказско-темпераментного увлечения большой политикой чемпиона, всячески споспешествовал.

– Вот если б в го… – предлагал Колчин, норовя отыграться не в том, так в другом.

– Го – это иероглиф. Государство, так? Так, Инь? – окликал Дробязго дочь. – Я не путаю?.. Во-от, Юра. Играть в государство надо не среди деревянных фигур, а среди реальных. О, кстати! Который час?! О-о, пора-а мне, пора-а!

Играть в государство среди реальных фигур – в этом Валентин Палыч был дока. Так что перспективы воодушевляют.

Разве что фамилия странноватая, малоблагозвучная. Ну да это раньше, это в застой на космическую орбиту запускали только пользительных Иванова и Джанибекова, вынуждая отрекаться от фамильных Какалова и Дуракова. Исключения лишь подтверждают правило. Исключения, к примеру, – главные редакторы главных питерских журналов «Нева», «Звезда» в тот же застой: надо же, идеологические органы под руководством Хренкова и Холопова! Ну, на то он и вольнодумный питерец, пусть вольнодумствует, Дробязго, пусть.

Но и тут он не вольнодумствует, а соответствует. Кто знает, по каким-таким мотивам, но будто некто незримый подбирает ныне в самый верхний эшелон власти человеков по принципу странности фамилии! Это ж остановиться, оглянуться и отдать себе отчет:

Беложыпин. Хухрай. Мущинко. Бичуйс. Сосконец. Залепуха. Набралис. Еще парочка замечательная, ориенталистской ориентации – Уринаев и Энурезов! Даже деятели с нормальными фамилиями типа Букин-Лотырев-Яблонский и те объединяются в единый блок и сами себя именуют аббревиатурно, по первым фамильным буквам: …БЛЯ.

Как говорит Егор Брадастый, хронический охмуритель: «Разве можно влюбиться в девушку, которая говорит: эзотерика… или парадигма?!»

Разве можно поверить политику с фамилией —, см. выше?!

Так что Дробязго на общем фоне и не выделяется, с одной стороны, и даже благозвучит, с другой… Особенно учитывая Дэ-Ло-Би-Цзи-Го…

Да и все относительно. Колчин – нет претензий к благозвучности? Полезайте в Даля и спросите! Нет, вы полезайте и спросите! И как?

«КОЛЧА – колченожка, колченогий, колтыногий, хромой, если одна нога короче или ступня выворочена, или берца кривы, ноги колесом либо хером; кто ходит вперевалку, ковыляет».

Ха-арошенькая припечатка для непревзойденного мастера Косики-каратэ! Нет уж, пусть лучше по-китайски: опустошать и делать чистым!

А Дробязго пусть сам выбирает, на каком ему соответственней. В соответствии с положением в табели. Да! Про табель. Все-таки не консультант Валентин Палыч, нет. Забавно, однако, упомянутый Даль наперед постарался! Оказывается, есть такое определение: рекетмейстер. Что такое рекет (рэкет), не надо растолковывать последнему российскому безграмотному. Что такое мейстер – пожалуй, тоже. Ан…

«РЕКЕТМЕЙСТЕР – стар., ныне: статс-секретарь у принятия прошений». Ну а статс, понятное дело, – государственный.

Эка?! Умри, Даль, – лучше не скажешь! Впрочем, он так и поступил. В смысле, умер. А лучше его все равно так никто и не сказал…

Колчин не намеревался подавать прошение, набрав мало кому известный (только избранным!) служебный телефон Валентина Палыча. Несколько покривил мимикой, представившись: «Это Колчин, зять Валентина Палыча».

– Валентин Павлович в отъезде, извините… – сообщил хранитель телефонной трубки.

– Надолго?

– Не могу вам сказать.

– Но он в городе?

– Не могу вам сказать.

– Когда есть смысл еще раз позвонить?

– Попробуйте через неделю.

Вот – привилегия, которой удостоился зять Дробязго: при всей конспиративности «не могу вам сказать», тем не менее сообщено – через неделю.

Значит, Вали нет в досягаемых пределах.

Нет, неделя – многовато. Сидеть сложа руки в ожидании отца жены, дабы спросить, куда делась жена… то есть дочь… Это Валя будет в своем праве спросить, когда объявится: где дочь?

Любой полагает, что дело, которому он служит, есть единственное исключительно важное.

Да, Колчин пробыл в Токио, Колчин привез оттуда комплект серебра.

Но и Дробязго убыл (куда бы ни убыл), Дробязго вернется через неделю. Отличительная особенность мужей государственных – крайности в освещении маршрутов следования и конечных пунктов. Или громогласное оповещение по всем радио– и телеканалам: прибыл-посетил-убыл, и хоть на нет изойди, пытаясь выяснить, что-где-когда? «Не могу вам сказать». Но объявится. Через неделю – это вам как родственнику сообщено, конфиденциально, вы понимаете…

И ладно. Придется самому.

Надо сказать, Колчин и предпочитал действовать в одиночку. И Валя нужен был ему не как подмога (хотя возможности различных охранных структур на уровне московского двора почти беспредельны, когда это НАДО) – Колчин полагал вчерашнее (и сегодняшнее) отсутствие Инны недоразумением, но объяснимым – тем же Дробязго. Но, выясняется, Валя сам в отсутствии, и весьма возможно, что Валя и не подозревает о пропаже дочери. Иначе те же охранные структуры встали бы на уши и простояли в таком неестественном положении до тех пор, пока… Но плотный баритон не похоже, чтобы стоял на ушах. А значит…

Значит, придется браться за поиски всерьез. А то и Валя будет вправе предъявить счет по прибытии: ладно, ты воевал в Японии за честь страны, но ты уже неделю как в Москве! И?.. Меня ждал?..

Было уже четыре часа пополудни. Он пообещал появиться на клубе во второй половине дня. Вторая половина дня уже склонялась к первой половине вечера. А ему надо отдать долг Ильясу, а также соблюсти ритуал официальной встречи, официального чествования, игнорируя собственные проблемы. Хотя… С Ильясом непременно следует побеседовать отдельно.

Да! И с Борисенко сегодня надо перекинуться мыслишками, по выражению того же Борисенко. Так что на клубе особенно задерживаться не след.

Ох, непросто с непривычки осваиваться в родном городе, будучи не на колесах. Метро…

– Он – в метро. «Кузнецкий мост». Передаю.

– Принял. Он на «Соколе». Он – в клуб.

– Понял. Понял тебя. Принимаю… Внимание! Вышел. В клубе пробыл два часа сорок минут.

– Вот спасибо! А то мы тут сидим без часов, понятия не имеем.

– Но-но! Разрезвились! Доклад. Доклад, мать вашу!

– Он – в метро. «Сокол». Предположительно – домой. Передаю. Э! Передаю!

– Слышу. Т-тоже мне! Принял. Вот не было печали…

– Не хрен было хлебалом щелкать вчера.

– Ты вообще засохни, зелень!

– Что-о-о?!

– А ну-ка вы там!

– Все-все… Гм! Он вышел на «Шаболовской». Принял. Так… Ну вот… он – дома. Нет. Зашел в гастроном. Вышел. Теперь – дома.

5

Он – дома.

Подсознательно надеялся, что Инна тоже окажется дома.

Но – зря.

Все было, как было сегодня утром, – пустота, чистота, безлюдье, БЕЗИННЬЕ.

(Не называй Дробязго свою дочь уменьшительно-строгим «Инь» от Инны, Колчин избрал бы такую же форму обращения к жене. Но повторять за кем бы то ни было – мимо правил Колчина. А жаль. Инь – очень подходящее уменьшительно-строгое для Инны. Женское начало… Потом, потом…)

Подъезд снова был пуст.

Лифт снова был пуст.

Лестничные клетки снова были пусты.

(Однако времечко-время! Мобилизовываться до предела именно тогда, когда ты уже почти дома, уже в подъезде.)

Борисенковская Татьяна спускалась на полпролета с бумажным свертком – к мусоропроводу:

– Юр! С приездом! Ты сразу к нам?

– Н-нет. Ром пришел?

– Н-нет. Пока. Ты же знаешь… Может, ты сразу к нам?

– Тань, извини. Я звонка жду. Пусть Ром заглянет, как появится.

– А я думала, ты сразу к нам.

– Извини.

– Да ладно… Как Инна? Что-то не видно…

– Скажешь, когда Ром подойдет, да?

– Конечно-конечно! А то я сегодня креветок…

Колчин разулыбался из последних сил. (Креветки, чтоб вас всех! В смысле, креветок…)

– Звонка жду, Тань…

Он ждал звонка. От Бая. Бай.

Верховный в небезызвестной группировке.

ЮК сказал Сатдретдинову: «Вот еще что, Ильяс! Пусть мне Бай сегодня позвонит. Я с восьми часов – дома».

Договорились. Попробовал бы Ильяс отказать сэнсею! Попробовал бы замяться-зазаикаться: видите ли, понимаете ли, сэнсей… как? «Как – это его проблемы».

Может, для кого-то Бай (в миру Баймирзоев) и хозяин, следуя буквальному переводу и утвердившемуся положению в известных кругах, но для Колчина, для сэнсея Колчина этот, с позволения сказать, Бай не более чем второй иероглиф в китайском произношении понятия дырочки в темени, той самой, которой черпается информация.

А как раз информация Колчину и требовалась. Хоть чем назовись, но попробуй не позвони. Так, Ильяс?

Сатдретдинов всем своим видом выразил, что сделает все возможное и невозможное. Бу’ сде’.

Попробовал бы Ильяс ответить иначе! Что-то Ильяс на клубе был не совсем в своей тарелке, не совсем, не в своей…

Колчин несколько слукавил, сказав Татьяне, что ждет звонка. То есть звонка-то он ждал, но если от Бая, то глубокой ночью – иной этикет, нежели в верхних эшелонах власти (хотя дано ли знать, который из эшелонов выше сегодня – легитимный? криминальный?): да, передали про желание связаться – свяжемся, глупо проигнорировать такие… персоналии, но время связи уж позвольте, уважаемый, определять Баю, а этот-то выберет время попозже (этот? этот выберет!), мол, не разбудил ненароком, а то мне тут передали… а я только сейчас нашел несколько минуток…

Но к Борисенкам в отсутствие майора-полковника смысла не было заваливаться – да, Сёгун, да, детишки Тёма-и-Тёма, да, неизменно благожелательная Татьяна. Но – до того ль, голубчик, было? И звонок возможен не только от какого-то там Бая – и надо быть у телефона. Уже понял, что с Инной неладно, и от кого-кого, но от непосредственно Инны он сигнала не дождется, разве что по ее поводу кто-нибудь объявится, то есть предъявится. Так это называется – предъява.

По моргам-больницам – он все же пока погодит. Надо годить… Пусть и отсутствие известий – ПЛОХОЕ известие.

Он ждал звонка. Он в ожидании звонка стал ворошить прессу – свежую, сегодняшнюю, и ту, что удалось прихватить от прошедшей субботы, завалящую. «Коммерсантъ», «МК», «Независимая», «Комсомолка», «Известия», безусловно. От еженедельников воздержался – еженедельники обсасывали события той давности, которую Колчин коротал еще здесь, в Москве, до Токио. Но ворох получился все равно внушительный!

«Читатель ждет уж рифмы „розы“ – так на, возьми ее скорей!»

«ШЕСТЕРКА» ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ

Успевшая нашуметь кража древних рукописей из Государственной национальной библиотеки в Санкт-Петербурге в ночь с 10 на 11 декабря в первые дни не привлекла какого-либо внимания в Израиле. Об этом дерзком хищении со взломом в местной печати появилось краткое сообщение лишь тогда, когда по этому делу пять дней назад в Москве был арестован прибывшими в столицу петербургскими сыщиками Ефим Кублановский. Публикация такой заметки была связана с тем, что этого, как писали израильские газеты, 33-летнего генерала в отставке, юриста по специальности, тесно связанного в недавнем прошлом и настоящем с высшими эшелонами власти в России, довольно хорошо знают в Израиле. Внимание израильтян, по словам газеты «Гаарец», привлекало и то, что Е. Кублановский, еврей по национальности, женат (правда, в пятый раз) на еврейке – уроженке США, а брат его проживает в Израиле.

Интерес израильтян к хищению рукописей, стоимость которых была оценена специалистами в 300 млн долларов, еще более возрос, когда в мировом суде в Петах-Тикве (пригород Тель-Авива) началось слушание по этому делу, а на скамье подсудимых оказались сразу шестеро израильских граждан. Они были задержаны израильской полицией по представлению российской стороны в рамках установившегося в последнее время взаимодействия между правоохранительными органами двух стран.

Среди подсудимой «шестерки» заметно выделялись своим импозантным видом и интеллигентной внешностью профессор филологии 55-летний Вадим Сван и его моложавая супруга Сусанна 40 лет, тоже доктор филологии, – бывшие сотрудники «Публички», иммигрировавшие в Израиль три года назад и проживающие в Ашдоде.

В ходе следствия была установлена прямая и косвенная причастность «шестерки» к хищению рукописей. Правда, адвокаты четы Сван на суде пытались выгородить своих подзащитных, утверждая, что они не имеют прямого отношения к краже, совершенной другими, что понятия не имели о готовившемся похищении и искренне сообщили следователям, что им известно по делу. Однако на умудренного Опытом судью Шели Тимана доводы защиты, равно как и обильные слезы Сусанны Сван, и печальный вид «без вины виноватого» супруга, похоже, не произвели должного воздействия. Страж законности распорядился продолжать расследование, тем более что в ходе слушания выявился ряд новых фактов.

Установлено, в частности, что сам доселе уважаемый профессор, будучи в течение тридцати лет главным хранителем санкт-петербургской библиотеки, не без участия жены и раньше потаскивал редчайшие книги из вверенного ему хранилища. Его как еврея, естественно, интересовали накопленные в России за долгие годы бесценные рукописи по иудаизму. Причем Вадим Сван и сейчас считает, что это не было хищением. По его словам, он брал рукописи для работы на дому и даже готов вернуть библиотеке некоторые из них, если это инкриминируется ему как кража.

Однако выяснилось, что супруги Сван снабдили других соучастников самыми подробными сведениями об организации охраны отдела редких рукописей, о том, как проникнуть в него и что следует взять. Более того, Сусанна Сван передала непосредственным исполнителям кражи собственноручно изготовленную схему хранилища и лично выехала в Санкт-Петербург с этой «четверкой», хотя и вернулась в Израиль за три дня до хищения рукописей.

Так или иначе, но израильтян больше интересует, какое отношение к этому скандальному делу имеет Ефим Кублановский. Многие сомневаются в том, что еще недавно процветающий молодой генерал, небезызвестный в России адвокат с широкими связями, владелец шикарного офиса в фешенебельной гостинице «Россия», проживавший на одной из подмосковных дач бывшего высокого чина КГБ и получивший за последние три года в качестве официальной зарплаты 400 тысяч долларов, связался с кражей каких-то, пусть даже ценных, рукописей. Некоторые местные обозреватели не исключают, что похитители предложили Кублановскому рукописи для их продажи за границей.

Сам Е. Кублановский категорически отрицает какую-либо связь с кражей книг, но не исключает, что за его арестом стоят «заинтересованные силы». Так утверждает его адвокат Карл Рунге в опубликованном интервью израильской газете «Гаарец». По словам адвоката, единственной уликой против его подзащитного являются показания личного шофера Кублановского, имеющего в личном автопарке два бронированных БМВ, укрепленных итальянской фирмой Fontauto, «фиат-крома» и «фольксваген». Шофер был задержан сотрудниками российских правоохранительных органов на квартире в Санкт-Петербурге, где грабители оставили рукописи… После очной ставки с Кублановским водитель был отпущен, а его шеф оказался под следствием.

В своем изложении этого дела корреспондент «Гаарец» в Москве Анабелла Литвин утверждает, что Кублановский якобы не ожидал ареста и в злополучный день намеревался защищать диссертацию на степень кандидата юридических наук на ученом совете коллегии адвокатов в российской столице. Собравшиеся члены коллегии так и ушли ни с чем после получасового ожидания, поскольку «виновник торжества» не явился и уже был, как выяснилось, в другом, более укромном месте.

А. Литвин явно пытается убедить читателей «Гаарец» в том, что за арестом Кублановского стоят силовые структуры России, прежде всего Министерство обороны и Министерство внутренних дел. По словам корреспондента, это связано с тем, что Кублановский хорошо знаком с сомнительными сделками, которыми предположительно занималось командование российской группы войск в Германии при распродаже военного имущества накануне ее вывода.

Кроме того, пишет А. Литвин, арест Кублановского вызван тем, что определенные средства массовой информации наиболее резко критиковали политику руководства РФ и действия армии в Чечне. Владельцем же этих СМИ является богатейший российский еврей Борис Осинский, входящий в окружение мэра Москвы. Е. Кублановский является адвокатом и близким приятелем Б. Осинского, отмечает корреспондент «Гаарец».

А тем временем расследование кражи рукописей идет в Израиле своим чередом. Вскрываются все новые подробности…

Так что правоохранительным органам Израиля и России еще предстоит немало потрудиться, чтобы поставить все точки над «i» в этом скандальном деле.

«Известия независимого коммерсанта».

Колчин призадумался.

Призадумаешься тут! Древние рукописи. Санкт-Петербург. Кража на третий день после отлета Колчина в Токио и на второй (?) день отъезда Инны в Питер. Два бронированных «байера» в автохозяйстве выскочки-генерала – вчерашний инцидент на шоссе. А в квартире Колчиных вчера кто-то шуршал-шуровал, если верить майору-полковнику Борисенко. Слух у соседа хороший, да и, обжившись за годы и годы, невольно ловишь любой звук в своей и соседней обители.

К примеру, необязательно иметь абсолютный слух, чтобы – ага! как раз вот и… – безошибочно определить по звукам: майор-полковник Борисенко пришел домой. И отнюдь не потому, что Ром громогласен (а – громогласен…), отнюдь не потому, что близнецы Тёма-и-Тёма пронзительно-шумливы (а – шумливы): «Папа! Папа!» Просто звуки привычны-знакомы-легкоуловимы – от истошного вопля до тишайшего шуршания.

Значит, надо готовиться к визиту. И готовиться надо – на столе должно быть что-то иное, нежели кипа газет…

На столе – ветчина, сыр, паштет и… креветки в стеклянной импортной баночке (поддался Колчин общему психозу! купил-таки!). И – сакэ. Вопреки распространенному заблуждению, это вовсе не рисовая водка, а своеобразный напиток крепостью 15–20 градусов, который потребляют (опять же вопреки распространенному заблуждению) и охлажденным, а подогревают только в сырую холодную погоду. Она и есть, впрочем, – сырая холодная.

Надо сказать, что относительная слабоградусность абсолютно не препятствует возможности надраться сакэ до беспамятства. Во всяком случае сами японцы ничего зазорного в этом не видят. Выпить в Токио можно везде, но экзотичней всего – в районе Синдзюку, в квартале Кабуки-тио, средоточии злачных мест. При всех испуганных шепотах, что квартал – под контролем тайваньской мафии, риска никакого: хасиго есть хасиго. Обычай такой – хасиго, когда принял дозу и тянет пошляться из одного кабака в другой… Шляйся на здоровье! Устал – сядь на асфальт. Достало – пой. Никто тебя не затолкает в «хмелеуборочную», никто тебя (надо же!) не обчистит до нитки. Сам-то Колчин вообще никогда не надирался до маловменяемости (разве что пива баночку-другую), а тем более в Токио (не за тем ехали!), но понаблюдать довелось.

В дверь позвонил Борисенко:

– Привет, Юр. Ну что? Сразу – к нам?

– Проходи. Звонка жду.

Борисенко прошел. Немигающе уперся взглядом в сервированный кухонный стол и резко крутанулся на сто восемьдесят градусов:

– Давай-давай собирайся. Что у тебя одна сухомятка! Собирайся. Танька утку приготовила.

– С черносливом?

– А как же!

(Фирменное блюдо Борисенок, что сподвигло простоватого мужичка Борисенко, когда все уж привыкли-усвоили про фирменное блюдо, зазвать гостей на свое сорокалетие год назад, насулив им фирменное блюдо: «Утка с черносливом! Утка с черносливом!», а когда расселись и размялись холодными закусками, шмякнуть в центр стола больничную резиновую «утку» с запиханным внутрь килограммом магазинного пыльного сморщенного чернослива… У Борисенко день рождения аккурат первого апреля. Ну да натуральное фирменное блюдо, разумеется, томилось в духовке.)

– Пошли, пошли! У нас еще есть много всего!

Да. В семье Борисенко всегда было много всего. Он был запасливым и смотрящим наперед. Даже елка в бочке на балконе – а чтобы каждый Новый год голова не болела по поводу «где достать, откуда везти, сколько платить?»… Даже телевизоров – два, большой «Gold Star» и маленькая цветная «Электроника» («Специально для Таньки взял, чтобы она по нему „Санта-Барбару“ смотрела. Без меня! Слушай, я-то думал, эта похабель кончится ну через месяц, ну через год! А они… Есть у Санта-Барбары начало – нет у Санта-Барбары конца!»). Даже детей – двое и зараз («Слушай, ни у меня, ни у Таньки никогда близнецов не было! А! Я знаю откуда! Это мы с ребятами отмечали, когда Щелоков застрелился. Наотмечались до зеленых соплей! Прихожу домой. Таня, зову, Таня, мне куртку самому не снять! А она выходит и… их – две! А?! Обе симпатишшшные такие! Друг от друга неотличимые!.. Вот и родились близнецы!»). А почему Тёма-и-Тёма, тоже объяснимо и небезразумно: их все равно не различить, вот чтоб не путать, пусть оба и откликаются, и отец родной не будет в идиотском положении, мол, собственных детей дифференцировать не в состоянии. Как так не в состоянии: вот это Тёма, а это Тёма. Ну-ка, зачем гурами удочкой в аквариуме ловил?! Это не я! Это он! Вот я и говорю: Тёма! А когда отпрыски дорастут до полных своих имен, до Тимофея и Артема, глядишь, какие ни есть различия проявятся, а не проявятся – тогда уже не отцу, а их женам мучиться.

Про запасы же еды и, с позволения сказать, пития в квартире Борисенок – и не говори! И если по части мясо-молочного, крупяно-макаронного, овоще-фруктового – Татьяна (даже в недавние голодные годы – по рынкам, по очередям с шумливыми пацанами на руках: «Пропустите ее! Она с ребенками!»), то по части пития – Ром (даже в пик антиалкогольных свирепостей. «Почему это все отказываются от верхних этажей?! А я наоборот! Это ведь сивушные пары сразу в небо улетают, соседи не унюхают!»). На укор же в том смысле, как законопослушник может попирать статью о самогоноварении, Борисенко неизменно отвечал: «Государство не имеет права вмешиваться в мои личные дела. Пока я сижу в собственной кухне, никто не должен совать нос. Разумеется, если я не угрожаю здоровью окружающих, включая моих домашних и друзей. Но поскольку мой самогон по качеству на порядок превосходит государственное пойло, я чист!»