Текст книги "Белый ферзь"

Автор книги: Андрей Измайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

Колчин выпил воды. Чашку. Не от излишнего волнения…

Самурай, идя на войну, выпивает чашку воды. И это означает: «Прощайте навек». Никакого мелодраматизма. Традиция. Таким ритуальным действом воин обозначает прерывание всех нитей, связывающих с семьей или с кем бы то ни было из прежних близких. Чтобы, так сказать, не висели на руках. Воевать следует, не отягощая ум грузом мыслей о чем-либо, кроме одного: воевать. С риском для жизни… Что, кстати, тоже лишняя отягощающая мысль – с риском для жизни. Ибо элемент бусидо, как раз применимый и к сегодняшним условиям, – презрение к смерти, а ТОЧНЕЕ – презрение к жизни.

«В течение моей долгой жизни я лично сражался в 90 битвах, и 18 раз мое положение было таково, что смерть казалась неизбежной. И если я при этом все же избег опасности, то только благодаря учению буддийских жрецов, что жизнь ничего особенного из себя не представляет… Тот, кто твердо усвоил это основное положение о ничтожестве жизни, тот всегда выйдет победителем из всяких опасностей, в жертву которым падут другие…» – так сказал в своем завещании сёгун Иэясу Токугава, тот самый, который переселил микадо из Киото в Токио.

Да-да, Сёгуна тоже пришлось опять переселить к Борисенкам. К большому удовольствию Тёмы-и-Тёмы, к большому неудовольствию Сёгуна, кота помойного, но тоже в некотором роде прежнего близкого. Прерывание всех нитей – это прерывание ВСЕХ нитей. Неизвестно, сколько ЮК пробудет в Питере, – нет у него, понимаете ли, других мыслей, как только: накормлен Сёгун или мяучит в голодной агонии!

Мысль о том, что Инны нет в живых, тоже… освобождала. Иначе – груз: вдруг еще жива, вдруг война Колчина ей повредит, вдруг еще можно договориться?

Нельзя. Ибо – не с кем. Предъявы не было.

Если предъявы нет в течение двух с лишним суток, пока Колчин дома, если предъявы в любом виде не было в течение почти двух недель с момента Инниного отбытия в Питер, а иных-других вестей ни от нее, ни от кого-либо нет…

Презрение к жизни в экстремальных обстоятельствах Колчин в себе выработал давно (иначе не стоило выходить на татами – не в том смысле, что Косики-каратэ смертельно опасная школа, но если начнешь задумываться о том, как бы поберечься, сливай воду…). Но за жизнь (и/или смерть) прежних близких перед ним должны держать ответ.

Кто?

А это предстоит выяснить. Всякая война начинается с разведки. Не исключено – разведки боем.

В Санкт-Петербурге. Инна, как стало ясно, оттуда не вернулась.

В Москве ее нет…

И в живых ее нет…

И – не должно быть в живых того или тех, кто прямо ли, косвенно ли поучаствовал в том, что Инны – нет.

И никакая «Книга черных умений» ИМ не поможет и Колчина не остановит. А у него есть оружие посильней «Книги черных умений»! Оружие это – ЮК, выпивший чашку воды, прервавший все нити, связывающие с семьей и с кем бы то ни было из прежних близких. Презрение к жизни. И глупо вообще даже принимать во внимание возможные последующие неудобства жизни – вычислят, придут, посадят, осудят, посадят на подольше. Идет ли презрение к подобным неудобствам в сравнение с презрением к собственной жизни как таковой? Не идет.

Да, человек к сорока годам должен иметь своего… силовика, своего… доктора, своего… доверенного среди криминала, своего… мастера в автосервисе. И своих… учеников. Все они готовы помочь, даже если он об этом не попросит. Особенно ученики: учитель, учитель! мы не можем не помочь! Насмотрелись, понимаешь, видеобарахла!

Нет. Он – один. Он сознательно сходит с пути. Путь-до. Обстоятельства сложились таким образом, что ему, ЮК, надо, нельзя не сойти. Но это только его решение – и он не вправе распоряжаться чужими судьбами. За исключением…

За исключением судеб тех, кто стал причиной исчезновения Инны. И судьбы их предопределены.

Колчин, если верить «маячку» на «мазде», двигался в направлении к Ярославлю.

Колчин двигался по направлению к Санкт-Петербургу.

К утру он там будет.

К утру «мазда» вернется с озера Неро.

И наплевать, что безымянные парикмахеры докумекают, что в «мазде»-то Колчина и нет. И не было. Наплевать, что докумекают, цырульники, – Колчин и в самом деле бросал камни по кустам.

Да! Бросал. Бросал, бросал и вдруг слышит: «Ой! Больно как!» Попал!

За ночь можно далеко уехать.

Далеко-далеко. Где его никто не будет прослушивать. Где его никто не будет прослеживать «маячком».

А вот он – будет. На первой стадии.

На первой стадии ВОЙНЫ.

Колчин двигался по направлению к Санкт-Петербургу.

«Девятка-жигуль» в конце концов не хуже «мазды».

Колчин сорвал привязь.

Санкт-Петербург
Декабрь. 1994

10

Мы видим город Петроград в семнадцатом… виноват, в восемнадцатом году. Но, как и годом раньше, бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу. А рабочий, в отличие от самого себя годом раньше, тащит не только и не столько пулемет, но и все, что под руку попадется…

Кто склеротически стар и не помнит, кто относительно юн и не застал – обратитесь к книжке графа, которая так и называется: «1918». Для охвата цельной картины. По поводу же подробностей и частностей сей же граф выражался с нарочитым русским произношением французского выражения: «Пердю пенсне!» То бишь – в упор не вижу.

Потому и не увидел. И не описал. И, кстати, Александр Николаевич Дюбуа, историк искусства, тоже не описал – хотя прилежно фиксировал все и всяческие истории тех лет, будучи директором Эрмитажа тех лет. Два тома оставил потомкам. А про ЭТО – запамятовал… Почему бы?!

В общем, 1918 год.

Тогдашний нарком просвещения, которому до сих пор приписывается интеллигентность и интеллектуальность, Анатолий Васильевич Луначарский приглашает к себе тогдашнего директора Эрмитажа Александра Николаевича Дюбуа и говорит доверительно-проникновенно:

– Вы интеллигент, я интеллигент. Поговорим как культурные люди!

– Поговорим! – соглашается наивный.

– Народ, – говорит нарком просвещения, – всегда прав, конечно, однако не всегда в достаточной мере просвещен, не так ли, Александр Николаевич?

– Так… – с опаской соглашается наивный.

– Энтузиазм масс неукротим! – заученным трибунным голосом говорит нарком, и уже на тон ниже: – Но должны же быть какие-то границы! Весь мир насилья мы, само собой, разрушим. Чертовски хочется работать! Но «до основанья» – это, мне кажется, излишняя горячность, не так ли, Александр Николаевич?

– Так… – с опаской соглашается наивный. Он-то вполне ознакомлен с фактами использования эрмитажных чаш под писсуары, революционными босяками после штурма Зимнего, которого, штурма, как известно, не было. Но быдло – было.

– Вот вы, Александр Николаевич, идеолог «мира искусств», – говорит нарком. – И вы не можете не знать, что в городе еще осталось очень много библиофилов, ценнейшие частные собрания, не так ли?

– Так…

– Есть опасения, что они, ценнейшие частные собрания, будут разорены восставшим народом. Который всегда прав, но не всегда просвещен, не так ли?

– Так…

– Я, собственно, с вами совещаюсь, Александр Николаевич. Было бы разумно выделить охрану для сбережения ценнейших частных собраний, не так ли?

– Так…

– Составьте, будьте любезны, списочек всех библиофилов, чьи ценнейшие частные собрания могут представлять интерес для уважаемых товарищей потомков.

И он, Дюбуа наивный, составляет такой списочек и приносит, как интеллигент интеллигенту, Луначарскому.

В начале века, надо сказать, очень была популярна идейка среди просвещенной публики, мол, интеллигент МОЖЕТ найти общий язык с бандитом и благотворно на него повлиять – будь бандит хоть членом шайки, совершившей Переворот и расхватавшей портфели с криками: «Я – нарком! – И я нарком!» —…или будь бандит помельче, половой в трактире-кабаке. Не важно! Бандит есть бандит. Интеллигент есть интеллигент. И если бандит мимикрирует (косит) под интеллигента, общаясь с таковым, то не потому, что благотворно перековался. А потому, что желает побольше слупить с дурака в конечном счете. Тут, надо признаться, интеллигент действительно дурак. Ибо совершенно не изменился с начала века: Говоришь ему, говоришь, примеры убедительные приводишь (как тот же – с Луначарским и Дюбуа), а он по-прежнему – с голой жопой, но в шляпе, в шляпе, да, но с голой жопой… после общения с бандитом. И-иех-х!

Так что принес Дюбуа списочек с адресами библиофилов.

– Вот спасибо, Александр Николаевич, – говорит растроганный нарком из шайки. – НАША культура перед вами в неоплатном долгу. Спасибо за Книгу!

– Пожалуйста, – говорит растроганный дурак-интеллигент и идет к своим остальным родственникам-Дюбуа, рассказывает им, что и среди бандитов есть люди, способные проникнуться и понять! Особенно когда речь идет о Книге! Дурак какой!

Тем временем, понятное дело, выделяется три грузовика, три команды солдат-матросов, три мандата. И эти грузовики аккуратно и последовательно разъезжают по адресочкам из представленного списка. Тук-тук! Кто там? Охрана ценнейших частных собраний!

Солдаты-матросы предъявляют мандат, а потом выгребают у библиофилов ВСЕ, что на бумаге, – до буковки, до обрывочка. Закидывают в грузовик и – дальше по списочку. Разумеется, грузят гуртом, россыпью, план по валу, вал по плану. Доныне и картошку-то не научились перебирать, а тогда-то… еще и не овощ, а книга…

Пройдясь по всем адресам, грузовики прибывают в три точки – Эрмитажная иностранная библиотека, Библиотека Академии наук, Российская национальная библиотека – ныне в просторечии «Публичка». Там все добытое сваливают в подвалы. Все! Под охрану взято.

Мочились, мочимся и будем мочиться по собственному разумению, невзирая на подробнейшие инструкции помполка Шиманкова для личного состава артиллерийского полка. И в чаши – тоже!

Берегли, бережем и будем беречь книгу-источник-знаний в меру своих… знаний. И в подвалах – тоже!

А: учиться, учиться, учиться и учиться – это никакой не наказ свыше, как стало известно. Просто Он ручку расписывал.

В общем, лежат эти ценнейшие частные собрания, ставшие общественным достоянием, в подтапливаемых наводнениями подвалах и гниют в общей куче.

На рубеже двадцатых и тридцатых годов вдруг осенило: э! погибнет же! безвозвратно! это ж не просто книжки-рукописи-раритеты, это ж, по существу, деньги!

Извлекать, разбирать – нет рабсилы, все – на Беломор! Вот когда передышка предоставится, займемся вплотную. А пока хоть в общей куче сохранить. Подвалы герметизируются, причем качественно – осмоляются. Подвалы осушаются – раз в полгода осушители заменяются. Действительно качественно – с той поры, как о ценнейших частных-общественных собраниях вспомнили и хватились, ни одно из наводнений ни лужицы в те подвалы не просочило. Хотя все три библиотеки весьма низко стоят.

А еще – напускаются в подвалы некие ОВ, то бишь отравляющие вещества. Газ. Чтоб ни плесень, ни жучки, ни мыши-крысы не загубили окончательно достояние, взятое под охрану. Какие именно ОВ? Доподлинно не установлено. Не хлор, нет, не хлор. И не иприт – он еще и кожно-нарывного действия, противогаз не спасает. И угарный газ вряд ли – он не бьет плесень. Зарин? Что мы, японцы какие?! Аум Синрике?! У нас собственная гордость! Фосген. Да, фосген, вероятней всего. По тем временам, на рубеже двадцатых-тридцатых, больше и нечему вроде. А уж как повелось с тех пор, так и не нам менять. Фосген так фосген! Тоже чем-то цветочным пованивает.

И раз в полгода, когда осушители заменяют, сотрудницы библиотеки, бабушки-старушки забегают туда в противогазах, цапают первое, что под руку попадет в темноте, и бегут назад к свету и чистому воздуху. Потом в подвал добавляют еще газиков до нормы и опечатывают еще на полгода.

Что там конкретно и где – никто не ведает. То есть бывшие владельцы, библиофилы, может, и ведали, но что с ними, с библиофилами, и где они, библиофилы, – никто не ведает. А собрания действительно были ценнейшими, если судить по случайным уловам дважды в год…

Однажды бабушка-старушка в противогазе ухватила книжку. Глядь на свету – это альбом арабских гравюр XVII века. Ну и что, казалось бы? А то! Пока сей альбом не объявился из подвала, считалось – арабская гравюра исчисляет существование с XVIII века. То есть на сто лет позже. Восторг и упоение для всего арабского мира. Понаехали в Питер, и так и сяк вертели, переснимали – факсимильно издали во всех богатых мусульманских странах, издали-переиздали и снова переиздали. В России – нет, не издали. Дорогое удовольствие. Зато подлинник теперь где-то на почетном месте в «Публичке». Или нет… Или валяется на полу в секторе редких книг, где никак не умещаются все издания на стеллажах, так и укладываются стопками по пояс на газетке-фанерке (а вы говорите: как же так?! в подвалах?! надо извлечь, надо что-то сделать!.. м-мда? и куда девать?).

Другажды бабушка-старушка в противогазе уцепила даже не книжку, а рулон вроде обойного. Глядь – афиша Парижского салона. Ну и Лувр бы с ней, с афишкой. Однако… указана там, на афишке, дата открытия – 1787. А французы-то, показавшие дурной пример всему прогрессивному человечеству (расейскому, в частности) по части р-р-революции, провозглашали: аристократы, людовики бесчисленные, все себя ублажали, лучших художников зазывали, за бесценок скупали их труды и развешивали исключительно для себя, во дворцах, – простому же люду, который в хижинах, даже и не приобщиться к высокому искусству, не вырасти над собой! Вот какие изверги! В смысле, аристократы. Зато теперь, когда массы победили, отштурмовав Бастилию, мы, наркомы (нет, как-то по-другому они во Франции друг друга называли…), открываем для тебя, народ, Парижский салон, чтоб ты, народ, рос над собой и не гадил в малахитовые чаши! Ура, виват! Парижский салон – дитя революции! 1789 год!.. Ан выясняется, что людовики не такими уж извергами были – еще за два года до падения Бастилии устраивали массам ликбез и афишки заранее печатали, чтоб массы заранее знали, не пропустили чтоб…

Так что в подвалах той же «Публички», которые (подвалы) тянутся по Садовой вплоть до Апрашки, чего только нет! Если покопаться, то триста миллионов долларов, которыми оценены раритеты, скраденные две недели назад, покажутся мелочишкой на молочишко. Так-то.

Эту историю рассказал Колчину старший научный сотрудник питерского ИВАНа Святослав Михайлович Лозовских. Но добавил, что это – легенда. Во всяком случае никто не подтверждает, но и не отрицает.

Когда эту… легенду рассказываешь в кругу друзей, не имеющих прямого отношения к «Публичке» (только косвенное – типа: здесь был и посещал читальный зал тогда-то такой-то), все и каждый в таком кругу задумчиво цокают языком и реагируют однозначно: «А что?! Вполне могло такое быть! У нас, ЗДЕСЬ, – могло. Да иначе и быть не могло!»

Когда же эту… историю рассказываешь тем, кто непосредственно трудится в стенах «Публички», то все и каждый из них реагируют однозначно: «Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышал, не слышала! Надо же, как интересно! А подробностей не знаете? А вам-то кто рассказал?» – и лица честные-недоумевающие-но-внимательные.

Как если бы у знакомца, сотрудника спецслужб, которого ты же и тренировал в зале, ненароком спросить:

– Андрей, а у вас что, и в самом деле «куклы» в ходу?

– Какие куклы?

– Объект для тренировок в рукопашном бою – обреченный, получивший «вышку». И потому сопротивляющийся не на жизнь, а на смерть. Условия таким образом максимально приближены к реальным – «кукла» и убить может, зато если ты «куклу» загасишь, никто и не пожурит.

– Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышал. Надо же, как интересно! А подробностей не знаете, Ю-Дмич? Вам-то кто рассказал? – И лицо честное, недоумевающее, но внимательное. Такое лицо…

– Да в книге где-то вычитал…

– О! И в какой, не помните?

– Н-не помню…

– Но автор наш, отечественный, или не наш?

– Н-не помню…

Такое, значит, лицо. У Андрея. У Зубарева.

Когда Колчин тренировал спецов в Центральной школе, был Зубарев лейтенантом вроде, хотя на кимоно погоны не предусмотрены. А теперь, должно быть, не ниже майора. Минимум…

А то и полковник.

Майором, помнится, Андрей Зубарев был уже в дни путча, когда Колчин явился с утра пораньше на Лубянку. И с ним, с Колчиным, говорили приблизительно тем самым тоном: «В Японию? Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышали. Вот прямо сейчас? Завтра? А сегодня у нас что, девятнадцатое? И сколько вас? Двое? И еще десять детей? А кто вас к нам направил? МИД? Справочку? А подробностей не знаете?.. Проходите сюда. Посидите здесь, подождите».

И посидел Колчин часа три, прикидывая, получится ли у него вообще когда-нибудь отсюда, с Лубянки, выбраться. В Москве, понимаешь, танки, а псих, понимаешь, сам приходит и настаивает на немедленной отправке в Японию – в количестве двенадцати человек. Из которых – десять несовершеннолетних. Со списком. Как фамилия-то психа? Не Шиндлер ли?

Фамилия Колчин. Зять Валентина Дробязго. Так-так. А где Дробязго? В Белом доме Дробязго, больше ему негде быть. Оборону организует, алкаша на бронетехнику подсаживает. А зятек, понимаешь, за кордон навострился?

Так надо понимать, что три нервных пустынных часа компетентные органы прокачивали информацию на ЮК. Благо Колчин оказался известен не только родственными связями с гр. Дробязго, но и тем, что сам по себе сэнсей.

Вот и возник перед ЮК через три часа Андрей Зубарев. И справку спроворил, и пропуск на выход выписал, но потом передумал:

– Давайте-ка я лучше сам вас провожу. А то тут такое… Сдуру не поймут. Да мы и сами не понимаем, кто за кого и за кого – мы. Сдуру.

Проводил…

Вот такой специфический тон, присущий хранителям истины в последней инстанции, – он и прорезается у тех, кто знает доподлинно, как все было на самом деле, но не спешит поправлять собеседника (например, директором Эрмитажа Дюбуа стал не в восемнадцатом, а – не соврать – в году эдак двадцать шестом; и не Дюбуа это был, а другой, с фамилией – не соврать —…другой), пусть собеседник выговорится, пусть заодно подскажет, кто именно рассказал ему такую странную, такую малоправдоподобную историю.

Кто-кто? Лозовских? Святослав Михайлович? Из ИВАНа, значит? Старший научный сотрудник? А вы с ним хорошо знакомы? Давно?

Знаком плохо. И недавно. Изредка Инна упоминала. Как бы между прочим.

Коллега. Давний воздыхатель. Запнувшийся у черты, разделяющей дружбу и флирт. Да так навсегда и оставшийся за этой чертой. Вздыхатель, способный осмелеть лишь до лирикоидной фразы: «А помнишь, как ты в девяностом на встречу нашего выпуска приехала?» И всё. Даже после утешающе-ободряющего «помню» не смеющий позволить себе взмечтнуть: «Вот если бы я тогда…»

Потому-то Инна упоминала коллегу Лозовских изредка. И – как бы между прочим. Рябь по воде. Никаких серьезных волнений на поверхности, так… рябь. Небо безоблачно. А это кто? Коллега. Лозовских для Инны Дробязго-Колчиной – коллега. Она же для Лозовских… а какая разница?! За чертой. Рябь. Впрочем…

Именно потому, что Святослав Михайлович Лозовских относится к Инне с чувством… сильного чувства, он может быть полезен. Вреден – вряд ли. Но полезен – почти наверняка. Что и подтвердилось.

А еще полезен может стать кто угодно из бывших и настоящих связей Инны в Питере – связей родственных, приятельских, научно-рабочих…

Потому-то Колчин сделал распечатку файла spb. Телефоны, адреса. Не так и густо:

Алабышева Ревмира Аркадьевна. Она же – Дробязго в замужестве. Она же – мать.

Лешакова-Красилина-Мыльникова. Подруга. Старшая.

Лозовских. Коллега…

Негусто.

Заодно в распечатку – и клочки информации.

Типа: «Книга черных умений»!!! «Публичка»? ИВАН?

Типа: Федя Мусаев, ахалар-лама, храм, Приморский пр.

Действовать приходилось не в спешке, однако оперативно. Потому более-менее скрупулезное изучение распечатки ЮК отложил на потом. На то самое потом, когда окажется в Питере.

Кстати, в Питере не менее, а то и более полезен может стать Андрей Зубарев, перебравшийся аккурат после путча и тряски-перетряски компетентных органов в… Питер. База данных у них там, в Большом доме, чай побогаче файла spb в рабочем компьютере Инны. Особенно тех данных, которые могут навести на след. Зря ли книголюба Кублановского сгрибчили в Москве, да, но питерские сыщики. Не поленились, предприняли хрестоматийное путешествие из Петербурга в Москву.

Вот и Колчин не поленился. Предпринял. Из Москвы в Петербург.

Документы? В порядке документы, в порядке. Права? Вот права. Ильяс Сатдретдинов.

Внешне у Ильяса мало что общего с ЮК. Но одного общего достаточно – брови. Они у Ильяса подобны колчинским – густые-насупленные. И достаточно.

Машина не в розыске. Водитель – само обаяние. Мог Колчин, мог перевоплотиться из злодея второго плана в «само обаяние».

Да и, если по совести, добрая половина водителей катается с чужими правами – и хоть бы хны. ГАИ, знаете ли, такая инспекция, которая все больше инспектирует благосостояние сидящего за рулем, а не идентифицирует личность. Даже если ты – в порядке, даже если неукоснительно блюдешь идиотизмы типа непременного пристегнутого ремня, даже если снижаешь скорость до двадцати километров в соответствии со знаком, воткнутым кретином… Всё едино. ГАИ, знаете ли, такая инспекция… Должны они, бедолаги, хоть тут чувствовать себя королями. Пусть и пешки по сути. Но прожорливые, м-мать, пешки!

А и населенный пункт аккурат на выезде из столицы именуется ПЕШКИ. И поясняюще – голубенькая табличка: «Батальон ГАИ». Цельный батальон! Поди прокорми!

Не зря прозорливец Радищев аж двести лет назад так и возопил: «Вот в чем почитается по справедливости источник государственного избытка, силы и могущества; но тут же видны слабость, недостатки и злоупотребления законов и их шероховатая, так сказать, сторона. Тут видна алчность, грабеж, мучительство наше и беззащитное нищеты состояние. Звери алчные, пиявицы ненасытные!..» И возопил он это как раз в главе ПЕШКИ. Не иначе, еще двести лет назад батальон ГАИ до печенок достал просветителя.

До печенок Колчина гаишникам не добраться. Особенно учитывая антирадар в зеркальце ильясовской «девятки». Он, антирадар, исправно попискивал и мультяшно отражал в зеркальце приближение очередной засады «зверей алчных, пиявиц ненасытных». Кроме того, встречные машины предостерегающе мигали подфарниками: имей в виду, друг, впереди – эти самые… И Колчин благодарственно сигнализировал им рукой: спасибо, друг. Шоферская солидарность. Кто ездил, тот знает.

Колчин ездил. Колчин знает. Потому-то заранее оговорил с Инной: если она – в Питер, то не на машине, а «стрелой».

Она, Инна, выматывалась за рулем. Концентрация внимания. Если каждую минуту напряжен и сосредоточен, то… просто химия кончается. Химия тела. Независимо от физики тела. И в результате на финише вываливаешься из кабины, будто не на колесах, а на своих двоих дистанцию прошел, трусцой. А у Инны не только химия, но и физика тела весьма… хрупкая.

Можно, конечно, по-домашнему пошутить: «Твигги недоношенная». Но в каждой шутке есть доля. Колчин преуменьшил эту долю, разработав для Инны специальный комплекс. И она не то чтобы увлеклась, но подчинилась мужу. Попробовала бы она не подчиниться! Отнюдь не потому, что Колчин столь уж грозен (впрочем, да, разумеется, грозен, не без того, не без того – однако не по отношению же к Инне!). Просто – воспитание… ЭММАУС – ТОРЖОК – ХОЛОХОЛЕНКА…

…а оно, воспитание, с младых ногтей – на основе Кун-цзы. Валя Дробязго преуспел.

Тут вот какое дело: синтоизм, который японцы почитают за исключительно свое, доморощенное детище, все-таки заимствован у Китая. Как и бусидо.

Недаром существует мудрость: «Китай – мелодия, Япония – ритм». Мудрость, само собой, китайская. Смысл тот, что мелодия – нечто первичное, а ритм – подчиняющ и упорядо… тьфу!., чивающ.

Правда, в ловле ритма японцы равных себе не знают и знать не хотят. Что есть, то есть. Вы, мол, нам только напойте приблизительно, а уж мы такую конфетку оформим! Имеет место, имеет – доводить до абсолюта, иногда даже до абсурда, но доводить. Хоть аппаратуру, хоть дороги, хоть идеологию…

В. ВОЛОЧЕК – ХОТИЛОВО – БОЛОГОЕ…

…а дороги наши уступают, ох уступают… А дураки – не уступают. Уступи дорогу, дурак!

Дурак не уступал. Более того! Прибавил и ушел в отрыв. Дурак за рулем красного иномарочного чего-то там, вроде «порша».

Колчин было навострил внутреннее чутье.

Н-нет. Просто дурак, считающий превышение скорости лучшим-единственным средством для достижения пункта Б (из пункта А). Оно и к лучшему. В догонялки Колчин играться не расположен.

«Девятка» держала трассу хорошо, резину Брадастый сменил в «Квадриге» (вот спасибо, Егор!), сто десять – достаточно при ночной непогоди. Зато «звери алчные, пиявицы ненасытные» не прицепятся. По простой причине – стоило антирадару пискнуть, Колчин сбрасывал газ и дисциплинированно проезжал мимо поста ГАИ. Проезжай, проезжай, они, гаишники, заняты. А заняты как раз «поршем».

Колчин проезжал, снова разгонялся до ста двадцати, потом его снова обгонял красный (от натуги?) иномарочный дурак. И – до следующего поста…

КРЕСТЦЫ – БЕРЕЗАЙ – ДОБЫВАЛОВО…

Да, так вот – о китайской мелодии и японском ритме. Верность сюзерену – наипервейшее условие бусидо – есть не что иное, как наипервейшее в ряду пяти человеческих отношений, определенных Кун-цзы. Властитель – подданный, отец – сын, муж – жена, старший брат – младший брат, старший друг – младший друг. По поводу сочетания-подчинения «властитель – подданный» Колчин как-то уже высказывался. По поводу «отец – сын» – да, согласен. Вот и Валя Дробязго с младых ногтей дочери воспитал ее в том же духе. Пусть Инна не сын, но дочь, однако других детей у него нет. Вот и «отец – дочь». Не «мать – дочь», а «отец». Оно и к лучшему, если иметь в виду своеобразие Ревмиры Аркадьевны Алабышевой-Дробязго. Но о ней – позже. По прибытии в Питер. К сожалению, встреча с Ревмирой Аркадьевной неизбежна, хотя… бессмысленна, как заранее полагал Колчин. Но отработать надо все, всех.

А вот далее в системе человеческих отношений у Кун-цзы: муж – жена… Сказано: мужчина заботится о стране и о душе, жертвовать собой, чтобы мужчина имел возможность думать о благе страны и о душе, – удел женщин и слуг. Заставить мужа беспокоиться о себе, то есть о жене?! Невозможно ритуально! И пусть ритуал на то и ритуал, то есть просто обряд… Однако если он не глуп, если он обоснован жизнью – выполняется неукоснительно, инстинктивно. Как «мойте руки перед едой». Как «уходя гасите свет». Как «не стой под стрелой».

Потому Инна безропотно осваивала комплекс упражнений, разработанный Колчиным. И это правильно. Ибо «Твигги недоношенная» ушла в прошлое, утеряв обидный оттенок и приобретя оттенок подбадривания. Оно конечно, супротив мордоворотов на пустыре Колчин Инну не выставил бы (да и кто покусится на жену сэнсея?!), но кое-чему и еще как она выучилась.

А вот, к слову, «кто покусится?». Кто-то покусился-таки. И ее нет. Если бы она была, разве может жена заставить мужа беспокоиться о себе, о жене? Невозможно ритуально…

ВАЛДАЙ – МИРОНУШКА…

Просветитель, помнится, именно про валдайских девок высказывался нелицеприятно. Бляди, мол. А помер просветитель, известно, от сифилиса. Не иначе, здесь, на Валдае, и подцепил. Вот и высказывался нелицеприятно. А то с чего бы ему так бушевать – и такие они, и сякие…

Какие, собственно, такие-сякие? Секс, видите ли! По-разному толкуется-толмачится, но англоязыкие произносят «секс» и подразумевают «чувство». А если чувство, то какие претензии?!

Внешне чувства выражать – не принято. Японцы считали (и считают), что внешнее проявление любви – это недостойно, это удел лишь продажных женщин. Зато имелось у них, у японцев, в истории словечко «шинью», и означало оно самоубийство от несчастной любви. Обоюдное, между прочим. То есть когда и если брак между им и ею был невозможен по каким-то вышестоящим причинам, шили они, несчастные, спецодежды, наполняли рукавные карманы камнями, потом обвязывались одним поясом и – в воду, где поглубже. Оно-то и называется иначе: обнявшись и в пропасть. Шинью. Это вам, романтики, это вам, влюбленные. Как водичка сегодня? Не знобит?

Колчин не был романтиком. Колчин не был влюбленным. Он был муж. Инна была жена. Можно ли толковать подарок, бесценную доску из шаолиньского монастыря, как внешнее проявление чувств? Отчасти. От части. Просто жена – часть целого. И вот – нет этой части.

Инна. Инь, как ее называл Валя Дробязго. И как бы ее называл сам Колчин, не опереди его тесть (отношения «отец – дочь», по Кун-цзы, стоят выше).

Инь – тень, неосвещенная часть предмета.

Ян – освещенный лучами, либо попросту солнцем.

Шань – гора. У горы есть Инь, есть Ян, два склона. Отсюда единство.

А еще: Ди-Жэнь. В переводе – муж и жена. Даже не муж И жена или жена И муж. А просто – Ди-Жэнь. Оба они – Ди-Жэнь. Жэнь – человек. А вот Ди – многозначный иероглиф. Ди – и равный по силам, и равный по состоянию, и… достойный враг. Такой вот иероглиф. Уравнивающий статусы и статуты сторон. Достаточно сказать, что за два тысячелетия китайцы признавали Ди-Го лишь два государства (Го – оно и есть государство, а Ди —…) – одно сгинуло за давностью лет, а второе… Тибет. Тибет, знаете ли, Тибет…

Вот и были они, Колчины, – Ди-Жэнь. И нету…

Сю – отдых, праздник, развод.

Что остается? Довольствоваться разбитными молодухами Валдая? Секс – оно пусть и чувство, но и некое физиологическое отправление.

Займитесь спортом, советуют врачи истомившимся подросткам.

Колчин давненько не подросток. И спортом занимается давненько. Ну да пусть это будет последней проблемой, которую предстоит решить!

Волхов. Речка. Ага! «Порш» снова попался. Гаишники за мостом подстерегали. Сколько же водила в общей сложности от себя оторвал? По десять тысяч раз пять. И не сумма по нынешним временам, но обидно шоферюге должно быть: время – деньги. Домой торопится, а тут привязались, пиявицы! Домой, точно. 78. Питерский индекс.

Кстати, водила и шоферюга – женского рода. Так оно и… Девица за рулем. И еще одна – рядом.

Нельзя женщинам доверять руль на продолжительной трассе. Бензина сожрут на треть больше разумного и достаточного, форсируя и форся, а средняя скорость все та же. Вон Колчин в который раз иномарочку догоняет и перегоняет, а расход у него – восемь литров на сто километров.

Он отметил девиц в красном «порше» мельком. Так бы и мимо просвистел, как и прежде, но загодя до моста как раз знак – 20 км. А на такой скорости черепашничая, невольно разглядишь, кто за рулем остановленной гаишниками машины.

Что же вас погнало, девицы-красавицы, в ночь, в слякоть? К Рождеству поспеть? Да-а… В ночь перед Рождеством. Гоголевщинка. Черти, духи, звери алчные…

МЯСНОЙ БОР – БОЛЬШОЕ ОПОЧИВАЛОВО…