Текст книги "Воробей. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Дай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– Ваш? – поинтересовался я у Тецкова, кивнув на буксир.

– Наш, ваше высокопревосходительство, – признался тот. – Пришлось обзавестись. Не все капитаны с нашими течениями справляются. Иной раз приходится баржи от самого устья Томи к пристаням тащить.

– Экономят на машинах?

– Гуллетовы пароходы. Тюменские, – отмахнулся Тюфин. – Он на Урале машины закупает. На Екатеринбургском механическом. А они там и тяжелее наших, томских. И послабее будут.

– Много стало пароходов, – улыбнулся я. – Помнится, десять лет назад пальцев одной руки все Обские суда на паровой тяге хватило перечесть.

* * *

– Много, ваше сиятельство. Много. За полсотни уже точно. Каждую весну новые пароходные компании появляются. С вашими страховками, совсем не страшно стало по Оби товары возить.

– А капиталы откуда? – сделал удивленный вид я. – Пароход – не лошадь. Любому лавочнику не по карману.

– Да кто откуда берет, – развел руками-лопатами здоровенный Тецков. – Кто на Чуе удачно расторговался, а иные прииски да лабазы в залог отдают, лишь бы модной новинкой обзавестись. У нас ведь теперь как⁈ Судно на паровом ходу, да с парой барж, за две навигации на южном зерне да чугуне отбиваются. А дальше только прибыль начинают приносить. И дровяные склады вдоль реки больше не нужно устраивать. Чуть не в каждом селе угольный склад имеется, а капитаны еще и повадились мелкой торговлишкой прирабатывать. Из Бийска до Томска три недели хорошего хода, так нет. Ушлые людишки к каждой избе на берегу норовят пристать. Уж и не знаем, как с такими бороться. И выгнать не выгонишь. Грамотных мало, а и из тех, кто имеется, не каждый в капитаны пойдет…

– Прямо бедствие? – уточнил я, подавляя рвущийся наружу смех. – Устали бороться?

– Истинно так, ваше высокопревосходительство.

– Пф. Еще древние говорили: не можешь победить, возглавь. Посади на каждый пароход по приказчику, с наказом мелкую торговлю по пути наладить. Капитан, если не дурак, сам скоро устанет бесконечно причаливать-отчаливать.

– А правда, – заржал, как конь Тюфин. – Путь в три раза дольше проделают, штрафы выплатят, и, поди, успокоятся.

– Тысячные убытки будут, – поморщился прижимистый человек-медведь. – За весну-лето если по две ходки, а не по четыре, успеют сделать, так и то много будет.

– Ну, значит, не такая уж у вас и беда с капитанами, – хмыкнул я. – Если они, и приторговывать успевают, и в сроки укладываются, так вам-то чего? Пусть их…

– А вот специально судно отправить, чтоб торг в прибрежных селениях вести, это хорошо, – развил мою шутку Тецков. – Вроде плавучей лавки. Ткани загрузить и водку…

– Мыло и спички, – подсказал Тюфин. – И порох. А то и вообще все, что в лавках колониальных товаров продают.

– А у них орехи и шкурки скупать.

– Грибы еще сушеные и лосиные шкуры. Лосей в том годе страсть как много было. Иная скотина чуть не в огороды к людям вваливалась.

– Ну вот, – засмеялся я. – Видите как одна голова хорошо, а три – лучше. Признавайтесь, как на духу! По миллиону каждый-то уже заимел? А то меня ругают. Говорят, каждый, кто со мной дело имеет, быстро миллионщиком становится.

– У отца, может, и имеется, – огладил роскошную бороду Николай Наумович Тюфин. – А я еще не обзавелся.

– Тоже еще нет, – смутился Тецков. – Тыщь пятьсот. Не больше.

– Как вам не стыдно, – деланно принялся сокрушаться я. – Высокие люди про меня изволят злословить, а вы что же? Уважить их не могли? Трудно по миллиону заиметь⁈ Евграфка вон Кухтерин – он, поди, уже сподобился. Не вам чета!

– Евграф Николаевич – голова, – неожиданно очень уважительно о бывшем ямщике высказался Тюфин. – Из любой беды с прибытком выйдет. И ведь врагами так и не обзаведется никак. Все-то у него в приятелях, всех уважит. Мужички, что у него работают, за хозяина горой. Слово, что ли, приворотное знает…

– Заработай сам, и дай заработать другим, – прогудел Тецков. – Вот и все его слово. Сказал: рубль за ходку, так ты хоть десять, хоть сто ходок сделай – свое получишь. А не так, как у некоторых.

– Молодец, – кивнул я. Слышать такую характеристику для опекаемого предпринимателя было неожиданно приятно. – Все бы пример с Евграфки брали! По-хорошему, все купцы и промышленники должны заботиться о своих работниках. Довольный рабочий и работает лучше.

Тецков с Тюфиным промолчали. Спорить с вице-канцлером империи они рылом не вышли, но мнение свое все-таки имели. И, судя по всему, мое они не разделяли.

Впрочем, я и не настаивал. Пример моих томских заводов ярко демонстрировал: вкладывать средства в благополучие рабочих имеет смысл. Ничуть не буду удивлен, если узнаю, что для моих предприятий понятия «дефицит» работников вообще не существует.

Посещение пристаней, тем не менее, принесло только положительные эмоции. Развитие торгового и пассажирского сообщений по рекам Сибири явно демонстрировало и общее развитие региона. Если пароходам нечего будет возить, то и строить сложные машины никто не будет. А раз с каждым годом транспортных компаний только больше становится, значит, объем торговли тоже увеличивается. И пусть до оборотов той же Волги Оби еще ой как далеко, тенденция просматривается уже сейчас. И радует.

На верфи к Магнусу не поехал. Моего там было чуть, состояние этой отрасли я уже успел выяснить, и тратить время на то, чтоб просто полюбопытствовать, чем датская технология отличается от какой-нибудь другой, посчитал излишним.

А вот оговорка Тецкова о том, что чуть ли не в каждом прибрежном селе имеется угольный склад, заинтересовал. Интересно вдруг стало, кто же это такой продуманный – догадался организовать гарантированный сбыт угля и навигацию пароходникам облегчил? У меня как раз приглашение на ужин от бессменного председателя губернского правления, Павла Ивановича Фризеля имелось. А кому как не этому матерому чиновнику должно быть известно, кто чем на его территории промышляет⁈

Признаться, была мысль переманить Павла Ивановича в столицу. В канцелярию премьер-министра грамотные чиновники всегда требовались. А Фризель – человек с железными нервами и богатейшим опытом. Но передумал. А вот иметь в Сибири некоторый кадровый резерв на случай, если заменить выбывшего губернатора окажется больше некем, это дорогого стоит.

Еще, честно говоря, опасался нарваться на отказ. Фризель в Сибири служит чуть ли не всю жизнь. Знает здесь все от и до. И его все знают. Супруга его, Елизавета Александровна, в Мариинской женской гимназии начальствует. Дочери за здешними же, сибирскими чиновниками замужем. Порвать все связи и уехать за чинами и наградами в малознакомый и неприветливый Санкт-Петербург? На это нужно огромное желание иметь, а я и прежде замечал, что Павел Иванович обостренным честолюбием не обременен.

Тем более что и здесь, в Томске, награды находят своего героя. Парадный мундир Фризеля, например, уже неплохо украшен сверкающими звездами орденов. Да я еще привез. И ему, и действующему губернатору по Станиславу второй степени. Для гражданских чиновников – довольно высокая награда. Значимая, я бы даже сказал.

Ну и еще одно останавливало: четкое осознание того, что Павел Иванович уже четырех губернаторов на своем посту пережил. В связи с этим, возникает вопрос: кто в действительности губернией управляет? Назначенный из МВД, пришлый, человек, или свой председатель губернского правления? И мог ли тот же Андрей Петрович Супруненко заниматься вопросами образования в губернии, если бы не понимал, что вся остальная деятельность гражданского правления под неусыпным контролем надежного, как швейцарские часы, Фризеля?

В том, что Павел Иванович осведомлен о делах губернии получше многих, я ничуть не сомневался. Но когда, в ответ на мой вопрос об устроенных на берегах судоходных рек угольных складах, тому и задумываться не пришлось, я был по хорошему удивлен.

– Так Щегловский это уголек, Герман Густавович, – пояснил Фризель. – Деревенька есть такая на берегу Томи – Щегловка. Там, где в Томь Искитимка впадает. Проживает там семь семей, и у всех фамилия единая – Щегловы. Вот они и роют, да по рекам на баркасах развозят. А торг ведут уже местные. И цену дают такую, у кого на сколько совести хватает. Иной раз в соседних селищах и в два раза цена может отличаться.

– И что же? – снова удивился я. – Все равно берут?

– Берут, – хмыкнул чиновник. – А куда деваться? Капитаны до последнего тянут. Пока из погребов последнюю труху не сожгут, к берегу не поворачивают. А там уж береговые глумиться начинают. С того капитаны теперь и товарец какой-никакой с собой стали возить. На угле его все одно береговые обманут, а так он хоть часть денег назад вернет…

– Чудны дела Твои, Господи, – покачал я головой. – Мне купцы на капитанов жаловались. А оно вон как все оборачивается.

– У всех своя правда, Герман Густавович, – развел руками Фризель. – У купца-пароходника своя, у речных волков – капитанов – своя. Щегловские вот свою правду по берегам развозят, а местные к ней наценку делают.

– И что же цены? – решил все-таки уточнить я. – Много ли выше тех, по каким уголь в Томск поставляется и на железную дорогу?

– Почему выше? – настала пора удивляться председателю губернского правления. – Ниже. Даже самые наглые выше Томских цену не задирают. А в самой Щегловке чуть не втрое ниже купить можно. Болтают, будто Щегловские инородцев каких-то в дыру земную засунули. Те уголь роют, а деревенские их за то кормят. Врут, поди. У базарных кумушек во всем дикий инородец виноват…

Инородец виноват… Кроме огромного желания вновь побывать на Родине, увидеть Томск, посмотреть, что стало с моими здесь многочисленными начинаниями, у меня была и официальная причина посещения Томской губернии. И если причине этой нужен бы был заголовок, он стал бы таким: «Инородческий вопрос».

Еще прошлой осенью в столицу прибыла… скажем так: делегация инородческих дворян Западной Сибири. Понятное дело, что Сибирь огромна, туземных племен в ней неисчислимое множество. Зачастую, народы севера совершенно не способны понимать язык среднего течения Оби. А те, в свою очередь, не могут общаться с жителями юга и юго-запада региона. И для всех для них языком межнационального общения стал русский. Тем не менее, собрать действительно представляющую все племенные союзы компанию, просто невозможно.

Туземные князьки, не иначе, как чудом сумевшие добраться до Санкт-Петербурга, представляли только несколько соседствующих племен. Если точнее, то черных татар, шорцев и оседлую часть алтайцев. И первым делом, эти господа естественно попали в полицейский околоток, ибо первый же встретившийся им городовой, вместо ответа на вопрос «Как пройти к царю?», препроводил их в камеру временного содержания.

Три дня провели в камере посланцы трех народов. За три дня маховики государственной машины империи провернулись, сведения по инстанции дошло до стола столичного градоначальника, генерала Трепова, Федора Федоровича.

Сам Трепов из обер-офицерских детей. Путь начинал с рядового, а унтер-офицерское и офицерское звания получал за храбрость на поле боя. Это я к тому, что Федор Федорович, при всех своих высоких чинах, куче орденов, и благоволении Государя, оставался нормальным, здравомыслящим человеком. Еще и любопытным. Пытливым даже. Естественно, его эта делегация заинтересовала, и он отдал приказ доставить сибирцев к себе в кабинет, на Большую Морскую.

А там уж завертелось. Поговорив с послами, Трепов не придумал ничего лучшего, как отправил ко мне вестового с запиской. Ну не самому же ему было представлять инородческих сибирских послов императору. А я, как бы – выходец из глубин Сибирских руд – считаюсь в обществе признанным специалистом по Сибири. И раз я от этой чести никогда не отказывался, значит, мне и заниматься дальнейшей судьбой делегатов.

Пришлось мне отправлять на Большую Морскую, дом сорок, чиновника по особым поручениям, с наказом разобраться в причинная явления этих господ в столицу. И деньги человеку выделил. На то, чтоб, в случае если жалобы депутатов окажутся похожими на правду, привести их внешний вид к тому, который не стыдно было бы предъявить Государю.

А после, когда отмытых, подстриженных и приодетых иноземных князьков доставили в Эрмитаж, в мою вотчину, и они начали свой невеселый рассказ, понял вдруг, что в своем стремлении заселить дикую Сибирь, совершенно упустил из виду нужды коренного населения.

Два дня понадобилось на то, чтоб делегаты надиктовали суть своих претензий трем, сменяющим друг друга, писарям. Потом из этого потока обвинений и жалоб два матерых столоначальника составили сравнительно краткое и осмысленное обращение туземных дворян к императору. И вот уже с этим документом я отправился в Никсе.

* * *

И хотя опытные чиновники, собаку съевшие на составлении всевозможных документов, изо всех сил старались как-то сгладить шероховатости, «челобитная» все равно поучилась жесткой. По большому счету, эта бумага вполне могла служить основанием, если для возбуждения не уголовного дела, с последующим рассмотрением в суде, так для создания специальной комиссии при Госсовете. Единственное что: непонятно было кого именно назначить обвиняемым⁈ Сведения, которые принесли делегаты из Сибири в столицу, по большому счету, обвиняли вообще всю русскую цивилизацию в целенаправленном геноциде туземных народов.

До Отечественной войны двенадцатого года положение инородческих племен еще можно считать более или менее приемлемым. Власть особо не вмешивалось в их внутренние дела, обращая внимание на туземцев только тогда, когда приходило время выплаты дани – ясака. Больше того. Народности, промышлявшие добычей пушного зверя, полагались полезными и находились, в силу стратегической ценности товара, под защитой царя. Другие же, просто не принимались во внимание. Всем им была выделена четко определенная часть государственных или даже кабинетских земель для проживания, и назначен вполне вменяемый налог. Туземцы крайне редко выбирались из своих «резерваций», и об обычаях, бытовавших среди русских сибиряков понятия не имели.

Простые обыватели, по роду деятельности, не бывавшие в местах проживания инородцев, вообще имели о туземных племенах весьма расплывчатое представление. А вот купцы, ведущие с коренными народами торговлю, положение инородцев прекрасно знали, и широко этим пользовались. Обмен древнего, времен Наполеона, ружья на мешок соболей было вполне обыденным явлением. Изрядно нашумел случай, когда один из торговцев, привезших колониальные товары в Хакассию, с удивлением узнал, что туземцы широко используют золотые самородки вместо ружейных пуль. Все потому, что свинец нужно было за дорого покупать у русских, а золото валялось можно сказать под ногами. Насколько мне известно, на скупке таких вот «пуль», тот купец сделал себе состояние.

При Николае Первом положение инородцев стало меняться. Был принят так называемый Инородческий Устав, содержащий список признающихся туземными племен и народов, с определением мест их проживания. Четко определена величина ясака в денежном выражении. Роль мягкого золота – пушнины – на мировых рынках неустанно снижалась. Северная Америка, с ее бескрайними лесами, просто завалила Старый Свет шкурами экзотических животных. Русские соболя еще ценились, но уже скорее как статусная вещь, чем как некий прообраз интернациональной валюты.

Кроме того, если раньше на религиозные воззрения инородцев не обращали внимания и изменять что-либо не стремились, то теперь был взят курс на приведение туземцев в лоно русской цивилизации. Включая православие, естественно. За Урал отправились многочисленные и хорошо подготовленные христианские миссии. Было громогласно объявлено о том, что Русь принимает на себя ответственность за инородцев, за приобщение дикарей к современной цивилизации и ее благам. Больше того, всерьез рассматривался законопроект, согласно которому инородческие народы более были бы не свободны от рекрутских наборов. То есть были бы обязаны выставлять определенное количество новобранцев в императорскую армию. Остановило сенаторов только то, что по сообщениям из провинций, оказалось бы практически невозможным набрать требующееся количество воинов подходящих под воинские кондиции. Инородцы, в большинстве своей, были низкорослыми и физически менее сильными чем русские.

Обеспечить силами дружин инородческих князей охраны границ тоже не получилось. Понятие национальных государств еще не прижилось в среде туземцев, и препятствовать проникновению кого-либо на территорию империи они смысла не видели.

А потом наступил я, со своей программой активного заселения Сибири, и развитием ее индустриальной базы и добычи полезных ископаемых. Прежде сокрытое в недрах вдруг оказалось всем интересным. Концессии разлетались, как горячие пирожки на перроне скорого поезда. И если земля, где располагалось месторождение, оказывалось на землях отписанных инородцам, на это обстоятельство просто закрывали глаза.

Нет, никто специально туземцев не травил и болезнями не заражал. Зараженные оспой одеяла, как в Америке, никто никому не продавал. Просто не лечили. Земских врачей и в центральной России не хватало, чего уж о Сибири говорить. Худо-бедно какую-то помощь еще возможно было получить в городах. А все кто жил вне городов могли рассчитывать только на врожденную выносливость и на бабок-травниц. Такая вот, всеобщая, беда.

Но, если по отношении к русским селениям, в случае вспышек заболеваний, власти хотя бы были обязаны хоть что-то предпринять, то в отношении инородцев – ничего. Эпидемия? Уже два стойбища вымерли? Нет, не слышали.

Принявшими христианскую религию еще как-то занимались. За этим пристально наблюдала православная церковь, а с ней никто ссориться не хотел. Православным инородцам выделяли землю на общих основаниях, как переселенцам. Их включали в отчеты – по разделу «народонаселение», облагали налогами и сборами наравне с русскими. Да и все на этом. Никто туземцев обрабатывать землю целенаправленно не учил, и об их благосостоянии никто не пекся.

Те же, кто продолжал придерживаться веры отцов, находились вообще вроде как в вакууме. Никого их судьба не интересовала. О туземцах вспоминали только тогда, когда оказывалось, что очередное, выставленное на концессию, месторождение было расположено на инородческой земле. Но и тогда решение гражданского правления было однозначным: инородцы должны подвинуться. Индустриальная мощь государства важнее каких-то там черных татар.

В крайнем случае, у инородцев всегда можно было «выкупить» спорный участок за соответствующее количество хлебного вина. Многие малые народы давно и плотно сидели на этой «игре».

С сокращением земель в стойбища и деревеньки туземцев пришел голод. Активная хозяйственная деятельность распугивала чуткого зверя. Земледелие у большинства племен было в зачаточном состоянии, а охотиться было больше не на кого. И если степные жители еще как-то сводили концы с концами за счет животноводства, то лесные жители просто тихо вымирали от голода. Численность инородческих народов вообще не поддавалась учету – туземцы не торопились сообщать властям о себе какие-либо сведения. Образ злого русского захватчика в глазах туземцев сложился окончательно.

И что самое поганое – я понятия не имел, чем можно было им всем помочь. Да, можно издать закон, по которому земские доктора будут обязаны хотя бы раз в год осматривать жителей известных инородческих селений. Только можно со стопроцентной вероятностью утверждать, что исполняться этот закон не будет. Хотя бы уже потому, что врачей слишком мало для организации такого масштабного мероприятия. Во-вторых, потому, что, поди, еще найди в глухой тайге эти самые селения. Я уже рассказывал об их отношении к русским: ничего хорошего ни от одного из нас они не ждали, и на глаза показываться не торопились.

Кормить инородцев за государственный счет? Скупать зерно и раздавать его нуждающимся туземцам? А за что? Просто так? И мы получим сотни тысяч нахлебников, уверенных, что государство им должно, и ничего не делающих, чтоб что-то изменить в своей жизни.

Кстати говоря, среди русских все-таки имелись радетели за права и свободы туземцев. Вроде того же миллионера Сидорова, привозившего представителей северных народов в столицу. Однако я не слышал ни об одном инородце, который бы, подобно Михаилу Ломоносову, вышел из своих дебрей и чего-либо достиг. Неизвестно ни об одном купце или ученом из инородцев. Я именно сибирских инородцев имею в виду. Потому что технически, согласно семьсот шестьдесят второй статье «Свода Законов о состояниях», к инородцам, кроме сибирцев, относились и кочевники – калмыки, ногайцы, трухмены, калмыки, буряты, казахи и киргизы. И не-кочевники: жители русского Туркестана, северные самоеды и горцы Кавказа. И кстати еще евреи. А вот финны, эстонцы и прочие прибалты почему-то инородцами Законом не признавались.

Купцов исповедующих иудейскую веру – полно. И ученых евреев – тоже достаточно много. Узбеки и таджики – тоже могут этим похвастаться. Да, последние не так давно включены в число жителей Империи, но это не умаляет их заслуг. А вот много ли врачей среди телеутов? Или каков процент лиц купеческого сословия среди остяков? Каков торговый оборот шорских племен? Ноль-ноль-ноль. Этого либо нет совсем, либо на таком ничтожном уровне, что даже дотошные имперские чиновники не включают этого в свои отчеты.

Это я к тому, что даже зацепиться за что-то, за какое-то явление, чтоб развить мысль и найти решение проблемы, не получалось. Инородцы выходили этакими жертвами индустриализации. Той ценой, которую нужно заплатить за благополучие остального населения страны.

Нет, все можно было исправить… Ну, или хотя бы поправить, признав на государственном уровне равенство представителей туземных народов с остальными жителями империи. Однако это было легче сказать, чем сделать. Начать хотя бы с того, что тогда придется признать и равенство всех религий, а это уже… нонсенс по нынешним временам. Приравнять какого-нибудь шамана с высшими иерархами христианских церквей? Позволить подданным христианского, православного, царя самим выбирать вероисповедание? На весь мир заявить, что Империя не видит разницы между каким-нибудь дремучим погонщиком оленей из тундры и представителями титульных наций? Господи! Да я даже представить себе не мог, какой скандал разразится. Это сейчас даже не как призыв к революции звучит. Это просто крушение основ мироздания. Я был уверен, что прожект такого закона даже до голосования бы не дошел, а я, как инициатор, был бы уже прилюдно проклят и отлучен от церкви.

И не поставить царя в известность о появлении делегатов в столице – это тоже самое, что, как тот пресловутый страус, засунуть голову в песок, и считать, что ничего не случилось. Поэтому, я тяжело вздохнул и зачитал обращение туземных князьков Государю. И взглядом, которым меня наградил Николай Александрович, можно было дыру прожечь. Такой многообещающий взгляд это был, что я уже мысленно попрощался со своим высоким постом, со столицей, и с планами на преобразование страны.

Слава Богу, вспышка гнева Никсы довольно быстро прошла. А голова у него всегда работала на зависть многим. И он не хуже меня понимал, что какого-то простого решения эта задача не имеет. Если вообще ситуацию возможно было как-то исправить – в чем я сильно сомневался.

– Раз я не слышу каких-либо предложений, полагаю, вы, Герман Густавович, ничего так и не выдумали? – справившись с собой, процедил Государь.

– Именно так, ваше императорское величество, – склонил я покаянную голову. – Проблема не имеет решения, ваше императорское величество. Инородцы либо примут образ жизни более цивилизованных народов, либо вымрут. Это естественный отбор, Государь. Как утверждает господин Дарвин: выживает всегда сильнейший.

– Однако же вы всегда ратуете за помощь голодающим в случае недородов крестьянам, – скривился царь. – Их тоже сложно назвать сильнейшими.

– В обыденной жизни, ваше императорское величество, крестьяне все-таки сословие производящее блага. Туземцы к таковым не относятся. Без сборов с них собираемых мы легко обойдемся, а их исчезновение никто в мире вовсе не заметит. Но…

– Но? Оно все-таки присутствует, это ваше «но»⁈

– Истинно так, ваше императорское величество. Но это все-таки люди. Чада господни, какую бы религию они не исповедовали. И мы не вправе вот так, походя, решать судьбу сотен тысяч человек. Им нужно помочь встроиться в цивилизацию. Только как это сделать, не разрушив окончательно их уклад, я плохо себе представляю.

– Но какие-то идеи у вас, Герман Густавович, тем не менее, появились, – констатировал царь. – Я уже подозреваю, что они не придутся мне по сердцу, и все же готов их услышать. И я согласен – распоряжаться судьбой целых народов – это грех гордыни, осуждаемый матерью нашей, православной церковью.

– Быстро мы ничего не изменим, ваше императорское величество. Можем только начать, создать систему, а к чему придут эти народы в итоге – зависит лишь от них самих. Либо они полностью растворятся в титульных нациях, либо изменятся так, чтоб суметь сожительствовать с нами. Мне кажется, что если устроить обучение их детей и молодежи в школах при православных приходах, им станет проще понимать нас и найти свое место в нашем укладе.

– Предлагаете отобрать у инородцев их детей? – хмыкнул Государь. – Экая изуверская политика у вас получается, милостивый государь.

– Не отобрать, ваше императорское величество. Предложить сделать выбор. Либо дети станут учиться у нас, а их родители получать некоторую помощь от государства, либо каждый останется при своем. Они в дебрях своих лесов – свободные, но голодные, мы же и дальше будем заниматься тем, чем занимались. Как говорится: была бы честь предложена…

– Хорошо, – кивнул после долгих раздумий Николай Александрович. – Но этого мало. Нужно что-то делать прямо сейчас. Мы не можем ждать столетие, чтоб пожать плоды наших деяний. В конце концов, смерти этих людей лягут тяжким грузом на наши души, если мы ничего не станем предпринимать.

– Согласен, ваше императорское величество, – поклонился я. При всем либерализме Никсы, при всей его нелюбви к проявлениям чинопочитания, бывали моменты, когда лучше вовремя согнуть спину, чем потом корить себя за чрезмерную гордость. – Так же мы можем внести определенные правки в готовящийся новый Налоговый Кодекс. Например, дать некоторые льготы по уплате налога с доходов физических лиц на предприятиях, где найдутся рабочие места для инородцев, инвалидов и других лиц низкой социальной защищенности.

– Поражаюсь я вам, Герман Густавович, – качнул головой царь. – Вы иной раз так скажете, что обыденные и простые вещи вдруг начинают казаться важными и сложными.

– Я имел в виду…

– Я понял, что вы хотели сказать, – резко перебил меня Государь. Все-таки гнев еще теплился в закоулках его души. Не часто ему сообщали, что в результате его реформ целые народы оказались обречены на жалкое нищенское существование. – Но и этого мало. Боюсь, что большая часть диких туземцев не смогут воспользоваться этой… льготой. Ну же! Герман Густавович! Докажите, что не зря Бисмарк предлагал мне обменять некоего графа Лерхе на большой остров в Балтийском море.

– Это действительно было? – удивился я. – А что за остров?

– Было, было, – усмехнулся царь. – Так что? Появились какие-то мысли?

– Да, но…

– Снова «но»?

– Именно так, Государь, – снова поклонился я. – Идея не слишком хорошая, ваше императорское величество. Ибо может надолго отложить вхождение инородческих народов в лоно империи, в качестве равноправных членов.

– Но гарантирует выживание туземцев?

– Несомненно. И, кроме того, повышает значимость признанных империей лиц приравненных к дворянскому сословию.

– Даже так⁈ И что же это?

– Все просто, ваше императорское величество. Нужно выделить определенную долю с концессионных выплат в пользу формальных владельцев земель. Ну и создать систему штрафов на тот случай, если туземные князьки примутся проматывать средства. Либо они все станут жить лучше, либо никто из них. Идеальным стал бы вариант, при котором туземные племена станут получать свою долю не деньгами, а, скажем, тканями, зерном или еще какими-нибудь товарами, для них значимыми.

– Остается только выяснить, какую часть доходов казна может безболезненно пожертвовать инородцам, – кивнул Никса. – Известно же сколько именно мы получаем концессионными платежами?

– Конечно, ваше императорское величество, – на такие вопросы я был готов отвечать в любой момент. Ночью меня разбуди, скажу. – Порядка семнадцати миллионов в целом по империи, или около четырех по западносибирскому наместничеству. Даже десяти процентов от этих средств будет довольно, чтоб на протяжении года кормить всех инородцев страны.

– Всех не нужно, – поморщился царь. – Иудеи, степняки, туркестанцы… Эти вполне обойдутся и без нашего участия.

– На землях вами перечисленных инородцев обычно и не имеется концессий, ваше императорское величество.

– А, ну да, ну да… А что же касаемо тех племен, в месте жительства которых не сыщется никаких, заслуживающих внимания, ископаемых?

– Право на рыбную ловлю и пушного зверя тоже передается концессионально. Да и мало таких племен, где бы вообще ничего интересного не было. В тундре если только…

– Готовьте закон, Герман Густавович, – решил Государь. – И вы, кажется, будущим летом имели желание посетить Томскую губернию?

– Истинно так, ваше императорское величество.

– Разберитесь там на месте… Все ли действительно так плохо, как докладывают эти ваши… делегаты. Или хитрые инородцы хотят хоть что-то заполучить от империи. Поручаю это дело вам, господин Лерхе. Ибо знаю и верю, что никто кроме вас этот груз с наших душ снять более не в состоянии.

* * *

Раз уж так вышло, что мой Государь не дожил до того момента, как я таки добрался до Сибири, значит груз, о котором он говорил, лежал теперь на мне. Самое поганое во всей этой ситуации было то, что, по хорошему, следовало бы самому собрать отряд и объехать хотя бы близлежащие селения туземцев. Да только на это оставшихся дней ставшего вдруг невероятно короткого лета никак бы не хватило. Оставалось только опросить людей, по торговым делам, либо по долгу службы, бывавших в селищах и стойбищах. Ну и узнать, что, собственно, думают о нуждах туземцев люди, часто с ними сталкивающиеся. Пока же у меня не было ничего, кроме сухих цифр статистики, челобитной инородческих князьков и понимания того, что в будущем, остатки туземных народов так станут относиться к своим русским соседям, как мы сейчас позаботимся об их выживании.