Текст книги "Воробей. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Дай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Удивительные все-таки существа – эти женщины. Девять месяцев носить в животе нового человечка, готовиться, знать, в конце концов, что наступит момент, когда его придется родить, и все равно испугаться в последний момент. И ладно бы это наше дитя было бы первым. Нет. Третье.

Благо в старом доме все было уже давно готово. Слуги четко знали что делать. Доктор с акушеркой явились так быстро, будто бы за углом ждали, когда их позовут. Ну а то, что первый, что вторая оказались несколько подшофе, так праздник же. Грех не порадоваться.

Три часа и бутылку коньяку спустя, мне предъявили малюсенький сверток с краснокожим, как индеец, младенцем. Со сморщенным недовольным личиком и известием, что на этот раз Господь послал нам с Наденькой дочь. Имя придумали уже давно. В том числе, женское, если будет вдруг востребовано. Ну а так как это был наше первое дитя после награждения меня графским титулом, то и назвали мы дочурку Евгенией. Что в переводе с древнегреческого означало – благородная.

Барон Жомейни

За хлопотами и заметить не успел, как сначала наступил понедельник, а потом и утро. Утомленный бессонной ночью, на службу не пошел. Решил, что ничего страшного не произойдет, если мои каникулы продлятся еще на один день. Тем более что и сваливаться, как снег на голову, своим кабинетским – тоже идея так себе. Можно случайно увидеть что-нибудь неприятное – вроде отлынивающих от работы чиновников – разочароваться, и, с устатку, начать причинять справедливость. У меня и без этого людей не хватает, а станет их еще меньше.

В то, что канцелярию премьер-министра не оповестили о моем возвращении, совершенно не верилось. В курсе они, в курсе. И мои люди, и люди регентов, и конечно – служащие князя Владимира. А к вечеру понедельника, наверное, даже столичные шавки подзаборные узнали, что Воробей вернулся.

Лег почивать, строго на строго наказав слугам разбудить меня к обеду. То, что на службу не пошел – мое личное дело. Могу и прямо из дому работать. Это вообще многими столичными вельможами практикуется. А вот в том, что не известил о своем возвращении непосредственное руководство, уже проступок. Злые языки не преминут воспользоваться, нашепчут в уши, что, дескать, возгордился, зазнался, царская семья ему не указ…

Потому, проснувшись и перекусив, немедля сел писать коротенькие послания с запросами на высочайшие аудиенции. Князю Александру, князю Владимиру и вдовствующей императрице Марии Федоровне. Остальным – перебьются. Остальные, учитывая мое, через орден, вхождение в семейный клан правящей фамилии, по положению мне должны отчитываться, а не я им.

И конечно, пришлось отправлять гонцов. Не телеграммы же слать. В этом деле даже телефон, окажись он под рукой, нельзя использовать. Только бумага, и только собственноручно написанный текст. Выражение подчиненного положения, уважения к адресату и верноподданнических чувств. Только так.

Отправил. Каждого проинструктировал лично. Что говорить, как говорить и непременно предложить доставить ответ, коли он случится.

Санкт-Петербург – большой город. Даже не в плане количества населения, а в плане расстояний. Это только в сравнении с двадцать первым веком кажется – ничего такого. Столица едва-едва за Фонтанку выползла. Но ведь и автомобилей пока еще нет. Не говоря о метро. К тому же и бегать приличным горожанам по улицам практически запрещено. Бегают дети и преступники. Одни от переполнявшей их энергии, вторые от полиции. На бегущего взрослого автоматически накладывается подозрение в злом умысле, а городовых в Питере много. Не говоря уж о дворниках, которые, кстати, тоже считаются младшими служащими МВД, хоть и внештатно.

Санкт-Петербург – большой город, и как бы мои гонцы не торопились, процесс оповещения начальства затянулся. Впрочем, я и не ждал ответов ранее следующего утра. Газеты ни о чем экстраординарном не писали. Слуги, охотно делящиеся с Наденькой городскими слухами, тоже ничего этакого не сообщали. Значит, никакой острой нужды в моем немедленном лицезрении у членов царской семьи и не было. Опять же, положено несколько задержать ответ. Показать, так сказать, мое истинное положение в обществе. А я кто? Вице-канцлер, первый министр и приемный дальний родственник, конечно. Но не друг, не собутыльник. Просто чиновник. В высоких чинах, но все же – всего лишь один из многих.

Доктора, что принимавший у супруги роды, что наш семейный, в один голос уверяли, что о здоровье Наденьки нет повода беспокоиться. Так что утром я, приказав прежде обновить цветы в расставленных по всей комнате вазах, поцеловал жену, еще раз поблагодарил за новое чадо, и отбыл на службу.

На улицах столицы правил ветер. Он у нас в Петербурге такой: властный и непредсказуемый. Может дуть сразу со всех сторон, и угомониться в один миг. Стихия, что с него возьмешь⁈

В тот день ветер и вовсе разгулялся. Раззадорился. То забавлялся, бросая в глаза лошадям гроздья опавших листьев, то подталкивал экипаж так, что бедным коняжкам и тянуть не нужно было. То налетал сбоку, раскачивая коляску и вызывая гудение в трепещущих брючинах. Дамам, опасающимся за приличный вид и обремененным сложными прическами, в такую погоду лучше вовсе из дому не выходить. В миг закружит, растреплет и перекосит и платье и волосы.

Дождей, говорят, уже с неделю вовсе не было. Сухо, довольно тепло и солнечно. А ветер… А что ветер? Он городу, одной стороной глядящему на море, привычен. Зато каков красавец наш Петербург в такие вот осенние деньки! Весь сияющий имперским золотом с багрянцем на деревьях, в переливах чистейшего, хрустального даже, воздуха. Голуби, чайки, клочья дровяного, ароматного дыма с пароходов, расталкивающих по каналам баржи с товарами, в нескончаемой игре света и тени. И даже каналы те, кои то веки, пахли свежестью, а не воняли чем-то… чем-то неприятно затхлым.

Прямо – таки наслаждение получил от не долгой поездки. Сколько того пути от Фонтанки до Советского подъезда Эрмитажа? Десять минут? Пятнадцать? Вряд ли больше. И вот уже гвардейцы отдают мне воинские салюты, а привратник отворяет предо мной резные двери.

Иду на свой второй этаж знакомо-незнакомыми лестницами-коридорами. Отвык за лето, подзабывать стал. И хотя тело само ступает куда нужно, поворачивает куда нужно, глаза жадно всматриваются, ищут-ищут-ищут отличия. Что-то же должно было измениться⁈ Определенно – должно. Ведь я же сам – изменился. Я же – тот, и все же немного другой.

Раскланиваюсь с подчиненными, с дворцовыми служащими, с конвойными казаками. Подмечаю, что стало охраны больше. Бездумно как-то отмечаю. Ну есть и есть. А вот четверо бойцов при оружии у дверей моего собственного кабинета настораживают. Благо разглядел среди конвойных знакомого по Томску офицера. Судя по зеленому просвету на серебряном фоне – как и положено служащим Сибирского Казачьего войска – и двум звездочкам, хорунжего. Это примерно как подпоручик в пехоте. Припомнил даже, что прежде, в бытность мою томским начальником, Дмитрий Айканов урядником был. Отличная карьера за десяток-то лет!

– Дмитрий… прости, забыл, как по батюшке, – обратился я к знакомцу, посмотрев прежде молчаливую пантомиму с воинскими салютами и щелканьем каблуками.

– Иванович я, ваше высокопревосходительство, – разулыбался в усы и горделиво зыркнув на остальных казаков, Айканов.

– Да-да. Дмитрий Иванович, – поправился я. – К чему это воинство в моей приемной? Ожидается штурм? Или еще какая-нибудь напасть?

– Бунтовщики и террористы, ваше высокопревосходительство, – гаркнул распалившийся казак. – Велено усилить охрану всех господ гражданского правления от четвертого класса.

– И что же, братец? – удивился я. – Выходит и меня тоже?

– А как же? – удивился хорунжий. – Вас-то вперед всех прочих! За своих мы завсегда горой, ваше высокопревосходительство. Своих мы никому в обиду не дадим!

– Так я вроде – немец, – прищурил я один глаз.

– Вы, ваше высокопревосходительство, свой, сибирский немец. Нам, тем, кто в конвой от войска сибирского отъехал, старшинами строго на строго наказ был даден. Чтоб, стало быть, с вас, ваше высокопревосходительство, и волосинки не сдуло!

– Лестно, – кивнул я. – Передавай старшинам мою благодарность. Так, а что там с бунтовщиками? Неужто и во дворец пробрались, окаянные?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство. Вкруг столицы бродють. Крестьян баламутить пытаются. Дескать, царь плох, землю не дал. Бунтовать зовут.

– И как? Получается баламутить?

– Нет, ваше высокопревосходительство. Народишко самых упорных да злоязыких вяжет, да в кутузку тащит. А те и злятся. Давеча бумаги по Петербургу разбрасывали, что будто бы мстить станут. И список – кому именно. Так там вы, ваше высокопревосходительство, в первой строке.

– Пригодилось значит тебе грамота? – сделал я свои выводы. – А помнишь, как морды кривили, когда я велел всем казакам в местах в конвое отказывать, кто грамоте не обучен?

– Как есть пригодилось, – снова топорщил богатые усы казак. – А того пуще прокламакции эти бунтовские пригодились.

– Вот как?

– Народишко, кто грамоте не обучен, нам бумаги те тащили. А нам и в радость. Больно уж бумага подходящая для самокруток…

– Ай, молодец, – обрадовался я. – Но вы тут, раз меня охранять прибыли, людей моих не обижайте. А те и чаем и сахаром с плюшками с вами поделятся. Верно?

– Не извольте беспокоиться, ваше высокопревосходительство. Тот же час все организуем. И место для отдыха тоже.

Голос был незнаком. Но у меня в канцелярии, с тех пор, как ею стал заведовать Толя Куломзин, много новых лиц появилось. А вот инициативность незнакомца мне понравилась. Нужно, обязательно нужно таких активных отмечать и продвигать.

– Кто таков? – поинтересовался я у чиновника. Слегка за тридцать, не особенно богаты и расшитый мундир. Обычное русское лицо. А глаза умные. И какие-то… лихие. Веселые. Задорные. С хитринкой, что ли. Интересный персонаж.

– Надворный советник Лазарев, Николай Артемьевич, – коротко поклонился тот. – При его превосходительстве, Анатолии Николаевиче Куломзине по особым поручениям служу.

– Отлично, – улыбнулся я. – Прими, Николай Артемьевич, на себя ношу сию – пока не кончится эта котовасия с террористами, возьми на себя опеку над нашими защитниками. Анатолию Николаевичу доложишь, что я временно тебя у него отниму. А как справишься… подумаю, куда лучше твои таланты применить.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство. Не подведу.

Я кивнул, и вошел, наконец, в свой кабинет.

Он выглядел… разочаровывающим. Обычным. Ничуть не изменившимся. Знакомым настолько, насколько может быть знакома собственная ладошка. И это было странно. Что-то же должно было измениться за те месяцы, пока меня здесь не было! Не может же такого быть, чтоб за столь долгое время здесь вообще ничего не происходило!

Сел за стол. Принялся выкладывать из принесенного с собой саквояжа «трофеи»: исписанные, исчерканные блокноты, листы проектов новых законов или поправки к существующим. Револьвер – старый друг.

И вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не хочется работать. Что сердцем и душою я все еще там, на Фонтанке, рядом с детьми, новорожденной дочуркой и Наденькой. Хмыкнул сам себе. Старею? Расслабился в поездке. Принял, наконец, мысль, что я один из высших вельмож империи. Что и так уже столько всего сделал для страны, сколько не один десяток иных соотечественников за всю жизнь не сотворят.

Чуть не поддался. Не смалодушничал. Не велел подавать экипаж, и не вернулся домой. «Спас» меня присланный вдовствующей императрицей дворцовый служащий. Мария Федоровна изволила меня видеть сегодня в час пополудни. И пусть Дагмар уже не супруга правящего императора, и не имеет того влияния, которое имела при Никсе, игнорировать приказ – приглашение я все же не мог. Она, хоть и вдовствующая, но императрица. А я – всего лишь чиновник у империи на службе.

Время до обеда пролетело достаточно быстро. Выяснял, кто из министров уже на службе, писал и рассылал посыльных. Заслушивал доклады столоначальников, и раздавал ценные указания. Развлекался сам, и не давал заскучать подчиненным. Все, как всегда. Будто и не уезжал никуда…

* * *

Когда ходишь мимо шедевров мировой живописи каждый день, в конце концов, наступает момент, когда перестаешь их замечать. Творения великих мастеров сливаются в один привычный, сто раз виденный, обыденный фон. Внимание же привлекают лишь изменения. То, что выбивается из привычного. Вот, например, как ребенок, сидевший на банкетке напротив Тициана…

– Ваше императорское высочество, – поклонился я. – Могу ли я иметь честь проводить вас к матушке?

– Пожалуй, – поджал губы Александр Николаевич. Мальчик, которому, волею Господа, суждено вскоре стать императором российским Александром Третьим. – Однако, не станем спешить. У меня есть несколько вопросов, на которые, знаю, вы знаете ответы.

– Весь к вашим услугам, Александр Николаевич, – улыбнулся и еще раз поклонился я. – Отчего же только я? Вокруг вас довольно вельмож, которые почтут за счастье ответить на любые ваши вопросы.

– Ах, ваша светлость, – с необычайной для ребенка серьезностью всплеснул руками наследник престола. – Они все считают меня слишком маленьким. Понимаете? Ребенком. И все их объяснения… Они говорят так, словно мне три года.

– Понимаю, – кивнул я, легко приноравливаясь к неспешному шагу будущего государя.

– Скажите, Герман Густавович, – внимательно на меня посмотрев, выдал, наконец, Александр. – Верно ли что Гера говорит? В скорости будет война?

– Верно, Александр Николаевич, – признал я. – Если Британия уже сейчас ввяжется в войну с кайзером, то очень скоро.

– Почему? – вырвалось у мальчика. Явно он хотел спросить как-то по-другому, а этот, по детски наивный вопрос, у него просто вырвался. Но я и к нему отнесся со всей серьезностью.

– Ежели вы про Британию, так тут все просто. Лондон давно уже стоит за плечами турецкого султана. Даже ежели мы победим турка, то англичане просто не дадут нам насладиться победой. На переговорах все перевернут с ног на голову, все переврут. Пока же они будут заняты войной на континенте, у нас есть шанс разобраться с Турцией раз и навсегда.

– Значит, нам… Нашей империи не выгодно воевать с Германией?

– Конечно – нет. Воевать вообще очень редко получается выгодно. А тут и подавно.

– Почему же?

– Потому что мы только проиграем, даже если выиграем войну.

– Как это?

– Смотрите сами, ваше императорское высочество. Наши солдаты умрут и нам придется набирать и обучать новых. А это долго и дорого. Потом, на войну нужно много денег, которых нам и без того не хватает. Англичане и французы охотно дадут кредиты, но ведь эти деньги придется потом еще и отдавать. Вот и выходит, Александр Николаевич, что людей у нас убили, деньги отобрали, а взамен мы не получили ничего.

– А земля? – удивился будущий царь. – Мы же можем потребовать от немцев какую-нибудь область…

– А к чему она нам? – скривился я. – Отдадут поди что-нибудь самим негодное, а нам потом мучатся. Да и не нужно нам еще больше земель. У нас в некоторых губерниях можно неделю идти и ни одного человека не встретить. Нам сейчас, ваше императорское высочество, войны не нужны. Нам нужно, чтоб людей побольше рождалось, да чтоб было чем их всех кормить.

– Но вы же сказали, что войн все равно скоро будет?

– Будет, – тяжело вздохнул я. – И мы обязательно победим. Возможно даже присоединим к империи несколько областей. И, к сожалению, ее никак не получится избежать.

– Почему?

– Нас не поймут, – снова вздохнул я. – Мы, православная империя. И мы не можем себе позволить бросить наших единоверцев в беде.

– А вы, Герман Густавович. Разве вы – православный?

– Я – нет. Но я такой же верный ваш, ваше императорское высочество, подданный, как и миллионы других. А вот вы, Александр Николаевич – православный. И вы, как и вся ваша семья, обязаны помочь восставшим сербам и болгарам. А я только стану исполнять ваши приказы.

– Но вы. Вы сами, Герман Густавович! Вы – против войны?

– Я против любых войн. Господь даровал людям язык, чтоб они могли договориться между собой. Война же, ваше императорское высочество, чаще всего случается в результате негодной дипломатии.

– Думаете, если мы потребуем от султана освободить православных, он послушается?

– Нет, – вынужден был признать я. – Ему не позволят это сделать его гордость и страх.

– Страх?

– Да, страх. Султан боится, что его станут считать слабым. Ему проще отправить на смерть сотню тысяч своих янычар, чем признать себя никуда не годным правителем.

– А он плох? Как правитель?

– Не слишком хорош, – кивнул я. – Иначе Блистательная Порта продолжала бы блистать, а не выпрашивала бы подачки с французского и английского столов.

– Ну, раз он плох, мы легко его победим.

– Нет, ваше императорское высочество. Боюсь, легко победить не получится.

– Отчего же? Если он плохой правитель, то и его армия слаба.

– Пусть он и плох, и его армия куда слабее нашей, но они станут сражаться за свою землю, за Родину. И поверьте, против нас они станут биться, как львы. Это будет очень кровавая война.

– Значит, принудить их без войны не удастся? И нам все-таки придется воевать?

– Именно так, ваше императорское высочество.

– И вы все равно против этой войны?

– И это правда, ваше императорское высочество.

– Так что же нам делать? Как нам и помочь нашим православным братьям, и не воевать?

– Дать сербам, черногорцам и болгарам оружие. Отправить туда офицеров, дабы обучили крестьян быть солдатами. То, что дается даром, что приходит с помощью чужих смертей, на чужих штыках – то не ценится. Не удивлюсь, если окажется, что освобожденные нами от турок народы вскорости станут воевать против нас. Как по мне, так они должны сами завоевать свою свободу. Пусть нашим оружием, и под командованием наших офицеров. Главное – сами. Или же, нужно уже признаться самим себе в истинных наших намерениях, и присоединить освобожденную Болгарию к империи.

– Кто же нам это позволит сделать? – с характерным акцентом, саркастически поинтересовалась императрица. – Мальчишки только и знают, что говорить о войне…

– Вы правы, ваше императорское величество, – поклонился я. – Нам не позволят, ежели мы станем об этом кого-то спрашивать. Однако же, ежели мы объявим Болгарию вотчиной наследника престола, аналогично титулу Дофина, или принца Уэльского, то и отнять ее у нас никто не посмеет.

– Ловкий ход, Герман, – перешла императрица на более привычный ей французский. – При первой же возможности донесу вашу идею до сведения остальных регентов. Александр? Учителя давно вас ждут.

– Да, мама, – вздохнул мальчик. – Герман Густавович, благодарю.

– Не стоит благодарности, ваше императорское высочество. Я лишь исполняю свой долг.

Юный наследник престола вышел, я взглянул на Дагмар, и еще раз поклонился. Со смертью Николая все изменилось. Я больше не чувствовал в императрице дружеского участия. Мне было, в принципе, понятно ее стремление к участию в управлении гигантским государством. Однако же методы, которыми она пользовалась, были мне не по душе.

– От генерала пришло известие, что те образцы, которые были ему предоставлены, прошли испытания и удостоились высоких оценок, – изо всех сил избегая называть вещи своими именами, выговорила Мария Федоровна. – Теперь же они готовы приобрести не менее пятисот штук.

Я еще раз поклонился. Все это я уже знал. Веня Асташев держал руку на пульсе, и охотно делился новостями со мной.

– Однако же, генерал особо это подчеркнул: если количество будет больше заявленного, они не готовы платить по запрошенной цене.

– Значит, их будет ровно пятьсот, – пожал я плечами. Уж кому, как не мне было знать, что с вооружением принцип опта – чем больше объем поставки, тем ниже цена – не работает. Если французы хотят больше пушек, пусть будут готовы раскошелиться.

– Единственное еще что… – сделала вид, словно это только сейчас пришло ей в голову царица. – Он все еще в недоумении, почему цену вы указали в фунтах стерлинга, а не во франках. Платить же…

– Прошу меня простить, ваше императорское величество, – который уже раз согнул спину я. – Но и платить они станут в английских фунтах. Франк дешевеет. Пока товар доберется до Марселя, их деньги станут вдвое легче.

– Вот как? – вскинула брови женщина. – Откуда же вам это известно? Неужто и в Сибири интересуются международной экономикой?

– Там живут точно такие же люди, как и везде, ваше императорское величество, – пожал я плечами, сделав вид, будто не понял шутки. – И они интересуются тем же, чем и все остальные люди.

– Хорошо, – поджала губы вдова. – Я передам ваши уточнения генералу. Кстати, судно, которое заберет груз, через неделю уже прибудет в порт Одессы. Как быстро вы доставите туда требуемое количество?

– Оно уже там, – кивнул я. На самом деле, в одном из многочисленных складов морского порта дожидалось своего часа более двух тысяч стволов для пушек стандартного французского калибра. И я очень хотел, чтобы люди, которые станут забирать пушки, увидели это хранилище. Я надеялся, что генерал ле Фло, выступивший посредником между Республикой и Дагмар, узнав о нашем отказе снизить цены, больше даже не пытался со мной торговаться. В крайнем случае, сталь, которая пошла на эти пушки, может пригодится и для чего-нибудь другого. Танк на базе локомобиля Морицу Лерхе построю. Пусть бронированным чудовищем турок пугает…

– Хорошо, – приняв величественную позу, заявила императрица. – Вы славно потрудились. Пусть ваш… Асташев встретится с моим секретарем, и обговорит счета для перечисления средств.

– Непременно, ваше императорское величество, – пришлось снова кланяться. Было любопытно, станет ли Мария Федоровна платить подоходный налог со своей доли французских денег? И, если нет, то из каких средств Минфин погасит эту задолженность перед казной. За свои предприятия я не переживал. Мы принципиально платили все налоги и сборы. Хотя конечно, я мог, еще при живом Николае, выпросить себе послабления. Только не хотел.

– И еще, Герман, – блеснула глазами Дагмар. – Мне доложили, что первые аппараты этого твоего… телефона, уже принялись ставить заказчикам.

– Вполне возможно, – пожал я плечами, и торопливо добавил:

– Ваше императорское величество.

– Ну что ты, Герман. Мы ведь друзья. В частных беседах можешь называть меня по имени, как делал это раньше.

– Благодарю, ваше императорское величество. Но, боюсь, я не достоин такой чести.

И снова поклон. Глубокий. Членам правящей фамилии нельзя отказывать без того, чтоб спину не согнуть. Тем не менее, «дружить» с человеком, который легко разменял «верного рыцаря» на место в регентском совете, я не был намерен.

– Верно ли говорят, что этот твой телефон может передавать голос через весь город?

– Очень на это надеюсь, ваше императорское величество. Результаты экспериментов позволяют на это рассчитывать.

– Отчего же телефон еще не провели сюда, во дворец?

– Проект еще совсем нов, ваше императорское величество. Мне бы хотелось испортить вам впечатление от аппарата, который окажется хуже, чем от него ожидалось.

– И все-таки, Герман. Вели установить прибор в Зимнем. Ты же знаешь, как мне нравятся любые проявления научного прогресса.

– Будет исполнено, ваше императорское величество.

Еще один поклон. Не раз замечал, что среди придворных совсем немного толстяков. Конечно! Откуда им взяться, если целый день только и знаешь, что сгибаешь и разгибаешь спину. Тут, хочешь – не хочешь, завидный пресс накачается.

– Рада, что мы остаемся друзьями, Герман, – зачем-то на немецком выговорила Мария Федоровна, и сурово поджала губы.

Новый поклон. И я не стал ничего отвечать. Вру я плохо, неумело. А дерзить императрице равносильно самоубийству. Не в буквальном смысле слова, конечно.

– Не смотря на все, что произошло, – добавила Дагмар. – Ты все так же остаешься моим единственным верным рыцарем.

– Я не меняюсь, ваше императорское величество, – снова поклон. Это кривляние начинало раздражать.

Императрица дернула бровью, полыхнула в меня глазами, но ничего не ответила. Лишь жестом позволила мне удалиться. А я, только покинув ее кабинет, и плотно затворив за собой двери, смог вздохнуть полной грудью. Как же с ней всегда тяжело общаться! Как только бедный Никса с ней справлялся⁈

Пока возвращался на свое рабочее место, думал о телефонах. Вернее, об абонентах. Раз уж вдовствующая императрица заинтересовалась, значит, вскорости последуют и остальные. И я нисколько не сомневался, что хозяева тех особняков, куда уже успели установить первые модели аппаратов, успели похвастаться приобретением в салонах и на приемах. Все-таки, пока производство телефонов практически штучное, аппараты совсем не дешевое удовольствие. И это я еще об ежемесячных платежах не говорю.

В первую волну телефонизации столицы намечено подключение всего тысячи абонентов. Включая Великих князей Константина и Владимира, и Зимний дворец. Но, для обработки заявок на соединение, пришлось набрать и обучить тридцать девушек и десять мужчин с приятными голосами. И пусть жалование у живых АТС было не особенно высоким, но оно есть. И кто-то должен его мне компенсировать.

В принципе, я особо за прибылью не гнался. И даже аппарат с подключением в свой кабинет в Эрмитаже сам, из своих средств, оплатил. Это Вернер Сименс не слишком верил в телефонизацию всего мира, считая аппарат не более чем модной забавой для богатых аристократов. Но я-то знал, что этот процесс уже не остановить. С того момента, как две дамы начнут по телефону обсуждение вечернего наряда третьей дамы, совместное изделие одного немца и итальянца начнет победное шествие по крупным городам мира.

В приемной меня уже поджидал Сандалов. Интересный тип, кстати. Пишет, как курица лапой. Его записи другим совершеннейшее невозможно прочесть, благо хоть сам свои каракули понимает. Зато память у него, как у компьютера. Пока не скажешь забыть, все помнит. Я ему и чин, и должность при своем кабинете организовал за то, чтоб он моей памятью работал. Идеальный секретарь бы из него вышел, не будь он таким отвратительным писарем. Все же иногда я и распоряжения надиктовывал, а как их потом набело переписывать, если никто эти иероглифы разобрать не в силах⁈

– Сандалов, – кивнул я чиновнику по особым поручениям.

– Ваше высокопревосходительство, – почтительно склонил кудрявую голову Сандалов. – Вы давеча изволили приказать напомнить…

– Да-да, – поморщился я. Бесит иногда это их словоблудие. Убрать из речи эти вот чинопочитания, так предложения вдвое короче станут. Не меньше. – Пойдем.

Вошел в кабинет, дождался, когда туда же прошмыгнет мой «компьютер», и жестом велел ему плотно закрыть дверь.

– Говори.

– Ваше высокопревосходительство, докладываю. Господин Можайский, Александр Федорович уже три дня как дожидается вашего возвращения.

– Можайский… Можайский… Кто это? Напомни-ка, братец.

– Из Брацлавского уезда Подольской губернии донесли, что дескать, капитан второго ранга в отставке, мировой уездный судья, господин Можайский летательные опыты учиняет. Чем приводит в смущение крестьян.

– А! – обрадовался я. – Самолет строит. Точно-точно. Вспомнил. Отлично, что он в столицу прибыл. Значит, и второй господин, которого я так же просил в Санкт-Петербург приехать, тоже здесь?

– Петр Александрович Фрезе, Ваше высокопревосходительство? Так он уже с год, как в Петербурге обретается. Фабрика конных экипажей у них. «Фрезе и Компания». А при фабрике механическая мастерская. Там вышеозначенный господин опытами над двигателями Отто и Брайтона забавляется.

– Прекрасно, – усмехнулся я. – Значит, ничто нам не помешает построить летательное средство тяжелее воздуха. Назначай им встречу. Обоим, и на одно и тоже время. Все одно работать они вместе станут.

– Изволите встретиться с господами послезавтра после полудня, Ваше высокопревосходительство?

– Да-да. Займись этим сам. Только письма господам писарю надиктуй. А я подпишу. Сам не карябай. Знаю я, как ты знаки царапаешь. Чудо великое, что ты еще демонов своими символами не вызвал…

– Не извольте сомневаться, Ваше высокопревосходительство. Все исполню.

– Еще есть что-то, о чем я должен знать? Или помнить?

– Давеча у его императорского высочества, великого князя Александра именины были. Только он еще раньше в Первопрестольную убыл. Так что мы им поздравительную телеграфную депешу от вашего имени отправили.

– Молодцы, – кивнул я. Действительно молодцы. Такие даты нужно знать назубок, а я совершенно позабыл. Не подсуетись эти вот кабинетные чинуши, мог бы конфуз выйти. – А что же великий князь в Москву поехал?

– Так ить, Ваше высокопревосходительство, их императорское высочество в основании новейшего музея участвовать изволил.

– Что за музей?

– Секундочку прошу, Ваше высокопревосходительство. Сверюсь с записями…

Поразительный человек. В его, сделанной по образу и подобию моего, карманном блокноте неведомыми, инопланетными даже, иероглифами, были перечислены все сколько-нибудь значимые события в столице и империи. Настоящая историческая хронология, с указанием имен, адресов и привязкой к тем темам, которые меня, его непосредственного начальника, интересуют в первую очередь.

– Императорский Исторический музей, Ваше высокопревосходительство, – отрапортовал Сандалов. – Будут в нем экспонировать извлеченные из земли свидетельства истории отечества.

– Хорошее дело, – согласился я. И даже припомнил, что разговоры о чем-то в этом роде появились при дворе Николая Второго еще года три назад. И темой сразу же заинтересовался Бульдожка. Не удивлюсь, если окажется, что именно он и «пробил» идею от замысла до реализации. Ну а заполучить участок земли под строительство настолько значимого для страны места, при политическом весе Александра, и вовсе сущая безделица.

На Красной площади бывал. И в той жизни, и в этой. Но вот, убей Бог, не припомню, что же там было напротив Василия Блаженного, до того, как появился музей. Строение какое-то, с имитацией Спасской башни Кремля. А вот кто в нем обретался – понятия не имею.

– Еще что? Известия есть, когда великий князь в столицу намерен вернуться?

– В Аничковом болтают, что к Воздвижению уже тут будет.

– К субботе, значит. Хорошо.

– На середу инженер Струве, Аманд Егорович, в присутствии градоначальника и прочих городских начальстующих господ, намерен начать возведение моста.

– О, как, – обрадовался я. – По собственному проекту?

– Истинно так. Мост с разводным пролетом из стали, кессонным методом. Наплавной уже перевели к Воскресенской.

– Прекрасно. Просто превосходно.

Еще бы! За счет использования стали, а не чугуна, Струве в полтора раза увеличил пролеты, а относительно новый, кессонный, метод позволял производить работы даже зимой, что обещало довольно быстрое его возведение. Ну и кроме того – каюсь, именно я продавил – применяться будет только сталь отечественного производства. Заказы уже размещены на многочисленных заводах. Включая мои, конечно.